Глава девятая.

Двадцать пятое сентября, восемьсот пятидесятый год. Сина, недалеко от Орвуда, поместье Уинтер. От лица Теодора Уинтера, Первой мыслью парня после пробуждения была Эмма. Со дня экспедиции прошло уже почти три недели, Эмма и Ален лежали в больнице. Накануне дня рождения Теодора, Ален написал ему письмо с поздравлениями, ведь они не смогут прийти на праздник. Он был рад, что они живы и относительно в порядке, но его расстроило, что от Эммы он не получил и строчки. Все это тяготило парня с самого утра. — Мистер Уинтер, — за дверью послышался голос дворецкого. — Что? — Спускайтесь в обеденную, — сказал дворецкий. — Ваши родители уже ждут вас на завтрак. Теодор не удержался и в очередной раз за последние дни спросил: — Делон точно не придут? — Только Розмари Делон. Теодор обречено вздохнул, перевернулся на другой бок и уставился в стену. Тяжёлые тёмно-синие шторы скрывали вид на окутанные утренним туманом холмы, и, когда он отодвинул одну из них, в комнату проникла узкая полоска рассветного света, упав на ковёр с гербом семьи. Щит с изображением белоснежной шестиконечной снежинки. В полумраке Теодор подошёл к гардеробу. Даже в тусклом свете бархат праздничного костюма отливал насыщенным синим. Наряд был безупречен, его сшила Розмари Делон — самый известный дизайнер в Стенах. Теодор неспешно спустился по массивной винтовой лестнице, скользя пальцами по гладким перилам. Сквозняк, гулявший по просторным коридорам старого замка, заставлял парня ежиться от холода, хотя был только конец сентября. Где-то под потолком скрипнула балка — родной и привычный звук старого дома, чьи своды помнили предков рыцарей и самые холодные зимы на севере королевства. Особняк, являвшийся древним замком, был сегодня особенно нарядным. Утро дня рождения Теодора начиналось с запаха выпечки и свежих белых цветов, которыми слуги украсили холл и обеденную. Белые лилии, нарциссы и ветви жасмина были развешаны в нишах и на подоконниках, создавая резкий, ледяной контраст тёмному интерьеру. Потолки в залах особняка были высокими, а окна узкими и вытянутыми, чтобы удерживать тепло зимой. Когда Теодор зашел в обеденную, на длинном дубовом столе уже стояли серебряные блюдца с ломтиками груши и винограда, фарфоровая маслёнка с густым деревенским маслом, мёд в хрустальной вазе, тёплый хлеб в корзине, накрытый льняной салфеткой, изящные тарелки с творожным пирогом и копчёной рыбой. Белый фарфор с тонкой росписью дымился свежезаваренным чаем, а в конце стола стоял высокий графин с охлаждённым молоком. За столом уже сидели родители Теодора. — Тедди, с днём рождения! — сказала мама, первой поднявшись из-за стола, когда он вошёл. Теодор был поразительно похож на свою маму — Аделаиду Уинтер. Такие же темные кучерявые волосы, острые скулы, светлая кожа и темно-синие глаза. — Спасибо, мама, — без улыбки ответил Теодор. — Почему ты такой грустный? — спросила Аделаида, но парень не ответил. — С днем рождения, Теодор, — поздравил отец. Маркиз Рейнард Уинтер был мужчиной средних лет. Высокий, сухощавый, с резкими чертами лица и сединой в коротко подстриженных волосах. Его лицо будто застыло в выражении сдержанной строгости, а серые глаза смотрели на сына внимательно, без тени мягкости. — Спасибо, — еле живой, юноша уселся за стол, его мысли были далеко от этого особняка, где-то в больнице в Митре. — Гости приедут к полудню, — сказала Аделаида. — Но Мишель и Кэтрин сказали, что приедут раньше. Я думаю, что ближе к одиннадцати. Я знаю, ты ждешь Алена и Эмму, но они… — Хватит, не надо жалеть его. Он и так часто разводит драму из-за пустяков, — грубо отрезал мистер Уинтер и какое-то время они молча завтракали. — Теодор, я слышал, что вчера ты опять не пустил учителя в комнату. Парень лишь пожал плечами. — Мы идем тебе навстречу, потакаем всем твоим желаниям, а ты... — начала мама. — Всем? — парень чуть не подавился куском рыбы. Отец закатил глаза и откинулся на спинку стула: — Ты всю жизнь будешь припоминать нам то, что мы не отпустили тебя в этот клоповник? В четырнадцать лет план Теодора пойти в кадетское училище был сорван его отцом. И парень так и не нашел в себе силы простить его за это. Конечно, с начала у него были мысли просто сбежать из дома, но сомнений в том, что отец найдет его прежде, чем он успеет выехать за территорию Сины, у парня просто не было. Как никак, скрываться в стенах было практически нереально. — Я бы мог стать военным полицейским, — спокойно соврал Теодор. — Тедди, не говори, что ты думаешь, что мы с отцом поверили бы в такую откровенную ложь, — снисходительно ответила мама. — Ты считаешь, что быть столичным полицаем достойно наследника нашего рода? — сказал отец. — Мы — рыцари. Теодор не понимал, что его отец имел в виду, говоря о «рыцарстве» в современных реалиях. — Ален и Эмма тоже из знатного рода, но это не мешает им быть разведчиками, — парировал парень. — Их отец — простолюдин, — почти сплюнул мужчина, — они не наследуют ни титулов, ни земель, ни замков, даже фамилии рода матери Рейсс они не наследуют. Теодор закатил глаза и молча ковырялся в серебряном блюдце. — Твоя задача не сильно нас позорить, — сказал отец, — раз нормального наследника из тебя не получилось. Странно, но слова отца едва ли его задели. Теодор был с ним даже согласен. С возрастом он потерял всякий интерес к «рыцарству», фехтованию, истории их семьи. И этим он немало разочаровал своего отца. — Рейнард! — ужаснулась мама. — Как ты можешь так говорить? — Но ведь он сам, — спокойно ответил отец, сделав акцент на слове «сам». — Сколько раз за последний год у тебя были занятия фехтованием? Как давно ты ездил со мной на охоту? — Рейнард, Теодору только исполнилось восемнадцать, — возражала мама. — Он еще возьмется за ум! Правда, Тедди? Теодор закатил глаза и через секунду отец ударил по столу. — Не смей закатывать глаза своей маме! — слова эхом разнеслись по залу. — Если ты не заметил, она тут единственная верит, что ты вырастешь нормальным человеком. — Извини, мама, я не хотел тебя обидеть.

***

После завтрака, проведенного в теплом семейном кругу, Теодор вышел на улицу и свернул в сторону сада, даже не накинув плащ. Осень в саду встретила парня холодным, влажным воздухом. Небо над замком было затянуто свинцовыми облаками. Слабый, тягучий туман стелился по земле, обвивая голые стволы деревьев и поднимаясь над клумбами. Сад был старым, ухоженным, но не без дикости. Белый гравий хрустел под ногами, пока Теодор шёл всё дальше по извилистой дорожке. Вдалеке от фасада сад казался куда тише и древнее замка. Он прошёл мимо увитой плющом каменной арки, где облетевшие розы сохранили лишь пару бледных лепестков. Дальше были лишь ряды белых цветов: поздние хризантемы, айстры и кусты жасмина, которые упорно отказывались увянуть. Слегка тронутая инеем трава шуршала под туфлями. Листья вяза и каштана лежали ржаво-золотым ковром, но уже влажным и гниющим. Теодор остановился у белой аллеи, любимой с детства. Он стоял, глядя вглубь сада, где туман становился еще гуще. Поднял руку и провёл пальцами по влажному лепестку. Как он ни старался, мысли весь день снова и снова возвращались к одному человеку. Ее идеальный, совершенный в глазах Теодора образ всплывал перед глазами каждый раз, стоило парню остаться одному. Ветер слегка усилился. Последние белые лепестки розы оторвались и закружились в воздухе. Один упал Теодору на плечо. Он снял его пальцами и задержался на мгновение, сосредоточившись на лепестке. — Тео? — его уединение прервал голос позади. — Мишель? — парень обернулся и увидел подругу. Мишель Меллинг была дочерью графа Меллинга, давнего друга отца Теодора. Блондинка кинулась обнимать друга. — С днем рождения! — поздравила девушка, чуть не задушив парня сладким ароматом своих духов. — Спасибо, — коротко ответил Теодор. — Почему ты такой грустный? — спросила девушка, недовольно уставившись на друга, ее голубые глаза казались немного пугающими. Теодор не хотел сейчас с кем-либо разговаривать и тем более развлекать таких особ, как Мишель, которые одним своим присутствием будто вытягивали из него силы. Она не была неприятной, просто была слишком активная и громкая, независимо от обстановки вокруг. Рядом с ней нужно было постоянно держать темп, отвечать, улыбаться, реагировать, а ему сейчас хотелось тишины. И покоя. — Все отлично, — Теодор думал над тем, стоит ли ему отправить подругу куда подальше до лучших времен или дать ей себя мучить, как давал всегда. — Обиделся на кого-то? — рассмеялась Мишель, подойдя ближе к парню. — Нет, не обиделся, — по-детски отмахнулся Тео. — Но, кажется, я знаю в чем дело. — Теодор не понимающе посмотрел на подругу. — Эмиль говорил мне что-то... — Мишель театрально нахмурила брови. — Что? — Ах да! Ты расстроен в эти дни, потому что Эмма не приедет на праздник, — Мишель сочувственно похлопала парня по плечу. — Что? — Что-что, — повторила девушка. — Спрашивай у Эмиля. — Зачем ты приехала так рано? — Мне здесь не рады? — Не отвечай вопросом на вопрос. — Я приехала пораньше, чтобы помочь тебе с подготовкой к празднику, — лаконично ответила девушка. — В этом нет необходимости. Зайди внутрь, тут холодно, — Теодор пощупал легкое пальто подруги. — Погоди, — впервые за разговор Мишель серьезно задумалась. — Эмиль сказал, что ты расстроен, что Эммы сегодня не будет, но ничего не говорил про Алена, хотя и он не придет... Теодор еле заметно закатил глаза. — Ты что! — взвизгнула Мишель. — Прекрати! — крикнул Теодор, девушка вздрогнула. — Да я же шучу, — оправдалась девушка и притихла. — Мне надоели ваши шуточки, отстань от меня и иди в дом, — уже спокойным тоном сказал парень. — Ладно, я в курсе, что ты не в духе, но терпеть эти выходки не буду! — Мишель звонко притопнула каблуком. — Так не терпи, — Теодор пожал плечами. — Так, значит, — Меллинг вскинула руки. — Ну ладно. Потом еще прощение вымаливать будешь. А ты знаешь, что я… — Иди уже, — парень закатил глаза и сам ушел вглубь сада.

***

Возможно, Мишель и не заслужила такой грубости, но Теодор не собирался извиняться, по крайней мере, сегодня. Завтра вполне вероятно, но он знал Мишель достаточно хорошо, уже скоро она либо забудет, на что обиделась, либо простит его без извинений. В конце концов, они были действительно близкими друзьями. К полудню залы замка утопали в голосах гостей. Людей было не меньше сотни. Главный зал был украшен в сдержанных тонах: тёмно-синие бархатные ткани мягко ниспадали по стенам, серебряные подсвечники отбрасывали тусклые, колеблющиеся отблески на каменный пол. Из потолка свисали гирлянды: искусно сплетенные ветви с живыми белыми цветами, похожими на снежинки. Зал был высок и просторен, и в воздухе витал ненавязчивый аромат лилий, воска и вина. В центре зала стоял длинный пиршественный стол, покрытый белоснежной скатертью, уставленный фарфором, хрусталём и массивной посудой с золотым кантом. Блюда подавались одно за другим: на серебряных блюдцах красовались запечённые фазаны, украшенные инжиром и розмарином; ломтики вяленой оленины, залитые густым соусом с ягодами можжевельника; корзинки с хлебом, пахнущим мёдом и тмином; череда изысканных сыров; фруктовые салаты, пропитанные розовой водой; пироги с пряной грушей и корицей. Люди в зале громко смеялись, говорили и бились бокалами. Оркестр в углу играл лёгкий вальс. Музыка поднималась к арочному потолку и терялась где-то под мраморными балконами. Теодор чувствовал себя ни к месту и выжидал подходящий момент, чтобы уйти. — Тео! — к парню на шею запрыгнула Кэтрин. — С днем рождения! Кэтрин Стюарт — дочь барона Стюарта. Характером она была куда сноснее Мишель. — Чего такой грустный? — спросила брюнетка, но, увидев недовольный взгляд парня, добавила: — Ладно-ладно, говорят, ты с утра такой ходишь — твое дело. — Вот и молодец. — Но знаешь, Мишель просила передать, что… — Ой, что такое? — перебил Теодор. — Она покончит с собой, если я не вымолю у нее прощение? Кэтрин недоуменно посмотрела на Теодора. Мишель никогда не требовала от него ничего подобного. — Нет. Это она просит прощения. — Да? — парень опешил. — Сама хоть знает за что? — А ты знаешь, за что ей следует просить прощение? — Кэтрин осуждающе уставилась на друга. Теодор стыдливо промолчал. — Ты не в настроении из-за отца? — ранее Теодор мог позволить себе быть раздражительным только если его сильнее обычного донимал отец. — Ты знаешь, что это все неважно? Парень странно взглянул на подругу, не понимая к чему вообще был этот разговор. — Тедди, не держись за прошлое, — первой мыслью Теодора было отмахнуться от непрошенного совета, но секунду спустя он нехотя признал, что слова Кэтрин имели смысл. — Выкинь из головы эту мечту быть разведчиком наравне с Эммой и Аленом. Этому не бывать, так что живи дальше. У тебя столько возможностей, но ты все еще злишься на отца и... — Я понял, Кэтрин. Хоть Кэтрин и не знала главного сожаления и желания Теодора, ее слова попали в точку.

***

Праздник всё ещё продолжался. Смех, музыка и звон бокалов раздавались из дальнего зала, когда Теодор покинул своих шумных гостей. Никто его не остановил. Наверное, решили, что он просто вышел на минуту, перевести дух. Теодор поднялся по лестнице в северное крыло замка, прошёл по длинному, темному коридору и толкнул тяжёлую дверь своей комнаты. Оказавшись внутри, он подошёл к окну, отодвинул занавес и посмотрел на сад, тонувший в ночном тумане. Подойдя к камину, где уже догорали дрова, парень опустился в кресло. Сидя в полумраке, он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и запрокинул голову на спинку кресла, наслаждаясь относительной тишиной. Пламя лениво потрескивало, мягко освещая стены. В голове у Теодора была только одна мысль и один образ. Наконец, он мог полностью отдаться мыслям о любимой девушке. Теодор лениво поднялся с кресла, проводя рукой по затёкшей шее, подошёл к тёмному дубовому комоду у стены. Тот скрипнул, когда он открыл один из нижних ящиков. Внутри лежали пожелтевшие по краям письма, аккуратно перевязанные тёмно-синей лентой. Теодор сел на край кровати, развязал ленту и достал первое письмо. Он знал каждую помарку, случайно размазанную букву, торопливо проставленную запятую. Эти письма были всем, что он мог держать в руках, когда её не было рядом. Именно в тот год, когда Эмма поступила в кадетский корпус, он понял, что дружба больше не описывает того, что он чувствует. Огонь в камине трещал всё тише. Теодор положил письма обратно. Потом откинулся на спинку кровати и закрыл глаза. Когда-то он был уверен, что Эмма непременно полюбит его. Это казалось таким естественным, неизбежным с течением времени. До тех пор, пока они оба не начали взрослеть и меняться. Особенно она. Спустя три года, что Эмма провела в кадетском корпусе, она заметно отдалилась от него. Лишь редкие письма поддерживали иллюзию того, что ниточка между ними ещё не оборвалась. Теодор цеплялся за них, за каждую строчку, за каждое слово. Образ Эммы стал недосягаемым, как картина в раме, за стеклом. И его прежняя уверенность постепенно растворилась. Какое-то время он пытался убедить себя, что между ними действительно лишь дружба, но весной, когда она вернулась в Митру, всё изменилось. С каждой их встречей чувства вспыхивали ярче, будто никогда и не угасали. Но он никогда не показывал Эмме свои чувства, считая, что все испортит, что ему нужно перебороть себя, что им лучше оставаться друзьями. И это казалось единственной правильной стратегией. Если Эмме не нужны его чувства, он никогда не покажет их. Однако в эту ночь Теодор уснул с полной уверенностью, что завтра утром пойдет в больницу и признается Эмме во всем. *** Она лежала на кровати, с забинтованной головой, в тонкой просвечивающей рубашке. Он целовал её, как человек, которому долго не давали дышать, жадно срывая дыхание у неё с губ. Его рука скользнула под ткань её рубашки, вторая упёрлась в матрас рядом с её головой. Он медленно подался вперёд, чуть отодвигая простыню и устраиваясь рядом с ней. Кровать была узкой, и когда он лёг, его тело почти полностью оказалось над ней. Его колени оказались по обе стороны её бёдер, и он опустился грудью к её груди. Сердце парня стучало так быстро, что она могла чувствовать каждый его удар. Его рука, дрожащая от напряжения, потянулась к застёжкам её рубашки. Пальцы срывались, торопились, но он продолжал, уже не мог остановиться. Он целовал её ключицы, проводил пальцами по бокам, и она уже не могла скрыть, как вздрагивает от каждого движения. Простыни под ней были горячими, как и его кожа. Эмма лежала под ним, не веря в происходящее. Её сердце било тревогу от неожиданного порыва друга. Она попыталась отстраниться, повернуть голову или отвести руки. Но глубоко увлеченный Теодор этого не замечал. В тот момент его губы скользили по её шее. Он благоговел перед ее телом. Теодор одним движением стянул с себя рубашку. Свет от лампы упал на его грудь, на мускулы, едва заметно подрагивающие от напряжения. Его голая грудь прижалась к её телу, и от этого прикосновения Эмма вздрогнула. Она сжала его плечи в попытке отодвинуть парня, но тот перехватил ее запястье. — Тео, — тихо сказала Эмма в ранее незнакомой для Теодора интонации. Теодор сильнее сжал ребра девушки, сдавливая ее в крепких объятьях. Происходящее будто смазывалось, как за запотевшим стеклом. Слова потеряли значение, остались лишь дыхание, тепло и их тела, вплетённые друг в друга. Эмма тонула в его голосе, в его поцелуях, в руках, которые... Теодор проснулся резко. С громким вдохом, словно вынырнул из глубины. Сердце билось в висках, рубашка прилипла к спине, простыни сбились. Парень тяжело дышал, не сразу узнавая собственную комнату в темноте, слишком резко оборвался тот мир, в котором он только что был с Эммой. Во сне все было слишком ярко и похоже на реальность. Несмотря на то, что во сне он скорее наблюдал за происходящим со стороны, он чувствовал руку, пытающуюся отодвинуть его. Он чувствовал тепло её тела, слышал, как она дышит ему в шею. Помнил, как она сказала его имя, чтобы... «Чтобы что?» — задумался Теодор. События сна путались с его желаниями и он уже сомневался в том, пыталась ли Эмма отстраниться от него или наоборот желала его так же сильно, как он сам желал ее. В реальности он едва ли мог признаться Эмме, что скучал по ней, а во сне позволил себе такие немыслимые вещи. Сон был пугающе реалистичным. Он не хотел этого сна, но и не мог сказать, что хотел бы его забыть. В конце концов, едва ли это был кошмар. Теодор встал у окна, в груди мешалось чувство вины и тайное, стыдливое удовлетворение. Но последнее быстро меркло, оставляя лишь опустошение. Во сне он допустил слабость, в которую не имел права впасть, потому что наяву он бы так не поступил. Комната была окутана бледным рассветным светом, не совсем ночь, но ещё не утро. За окном серел мир, медленно пробуждаясь. С деревьев в саду стекала влага, а туман все еще полз у самой земли. Теодор машинально провёл рукой по лицу и глубоко вдохнул. В комнате было душно. Он быстро накинул халат поверх ночной рубашки, толкнул дверь и вышел в коридор. Огромные залы, длинные темные галереи, черные часы в холле застыли в предрассветной полутьме. Лишь его быстрые шаги нарушали эту зыбкую тишину. Теодор свернул в одну из дальних гостиных. Дверь была приоткрыта. Он осторожно открыл ее, ожидая тишины, но вместо этого услышал негромкий храп. На диване, поджав одну ногу и закинув руку за голову, развалился Эмиль Меллинг — блондин крепкого телосложения, брат Мишель. Его праздничный жилет был расстегнут, рубашка сбилась на плечах, один ботинок валялся рядом. Светлая челка упала на лоб, щеки чуть порозовели, то ли от алкоголя, то ли от тепла камина. Теодор хмыкнул себе под нос и подошёл ближе. — Очаровательно. Эмиль, ожидаемо, не ответил. Только что-то пробормотал себе под нос и повернулся на бок, скинув подушку на пол. Тео опустился на край дивана. На низком столике он заметил полупустую бутылку. Темное стекло блеснуло в тусклом свете. Стакан стоял рядом, в нём ещё оставалась пара капель. Теодор взял бутылку, поднёс к носу — бренди, с мягким тягучим ароматом древесины и сладости. Первый глоток приятно обжёг горло, второй немного согрел грудь. Он откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — Прям с горла хлещешь? — прохрипел знакомый голос. Теодор вздрогнул. На диване, морщившись и щурясь, приподнялся Эмиль. — Ты выглядишь ужасно, — заметил Теодор, делая еще глоток. — Спасибо, — Эмиль тяжело поднялся и уселся с другой стороны дивана, потянувшись к бутылке. — Как праздник? — Это ты мне скажи, — Теодор брезгливо посмотрел на потрепанный вид парня. — Славно повеселился на твоем дне рождения, — поделился Эмиль. — Жаль, Алена не было. — Еще один алкаш, — Теодор закатил глаза. — Что? — парень рассмеялся. — Я ему так и передам. Он лежит в больнице после ранения, а ты его алкашом называешь. Тео пожал плечами. — Мы просто веселимся, — сказал Эмиль. — А ты так рано ушел со своего же праздника... — парень с вызовом посмотрел на друга. — Почему? Теодор демонстративно уставился в стену. — Я расстроен, что не было Алена, ты расстроен, что не было Эммы, — начал Эмиль. Теодор второй раз за последнюю минуту закатил глаза, он прекрасно понимал, что сейчас Эмиль намеревается выбить из него признание. — Знаешь, я бы не был так уверен, если бы ты вчера не наорал на Мишель. Теодор промолчал. — Я всегда это видел, — признался Эмиль и, увидев неверящий взгляд друга, добавил: — Вы подходите друг другу. — Не неси чушь, — отрезал Теодор. — Мы друзья и не более. — В чем проблема просто признаться ей? Ты ведь не первый год в нее влюблен. Хочешь, я с ней поговорю: разузнаю, что и как. Или ты забыл, что у нее есть брат? Если Ален тебя поддержит, она твоя. Теодора раздражало то, с какой легкостью Эмиль говорил об Эмме. Все совершенно не так просто, как представлял себе его друг. Последнее, что Теодор намерен делать — это признаваться во всем Алену. Может, еще и про сегодняшний сон ему рассказать? — В чем дело? — искренне спросил Эмиль. — Может, по тебе не вся столица тащится, как по Алену, но и ты не промах. У тебя куча денег, земель, титул. — Это все не важно, — отмахнулся парень. — Но ты же думаешь признаться? — не унимался Эмиль, твердо решив устроить личную жизнь друга. — Тебе нужно действовать быстрее, пока пенсия не разлучила вас. — Я планировал сегодня навестить ее в больнице и все сказать, — признался Теодор. — Вот! — Эмиль оживился. — Это уже хорошо. — Но я не буду ей ничего говорить. — Что? Почему это? — Мне сейчас приснился сон. — Ага-а, — непонимающе протянул Эмиль, — и что? — Я во сне пришел к ней в палату и... — воспоминания о сне отзывались в сердце больным уколом совести. — Набросился на нее. Она вроде как пыталась меня стащить с себя, но я продолжал. — Погоди, вроде как пыталась или пыталась? — Да я не помню точно, — Теодор сосредоточился на воспоминаниях. — Она с начала вроде рукой меня хотел отодвинуть, я не дал. Потом позвала по имени, но я и это проигнорировал. — Ну, звать по имени в такой момент... — Да нет! — крикнул Теодор и прикрыл глаза. — Она точно не в этом смысле сказала мое имя. Она хотела меня остановить. — И что, все прям дошло до... — Нет, я потом проснулся. — Вот черт! — Поэтому никуда я сегодня не пойду, — твердо сказал Тео. — Этот сон — знак, что между нами нет взаимности. — А может это знак, что у вас что-то сегодня будет, — предположил Эмиль. — Опыт у тебя есть, так что... — Не буду я с ней ничего делать! — Теодор сгорбился и схватился за голову, массируя виски. — Ну ладно тебе, Тео, — успокаивающе начал Эмиль и принялся всерьез разбирать происходящее во сне друга. — Активного сопротивления во сне не было? Не было. Значит, все нормально. Если бы она действительно тебя не хотела, приложила бы чем-нибудь потяжелее и все. Да и почему мы сейчас обсуждаем какой-то сон? Смотри на факты. Вы дружите с детства, оба из хороших семей, ты еще и неприлично богат. Ни одна девушка тебе не откажет. Эмиль думал, что Теодор влюблен в красоту Эммы, в тот факт, что она была бы достойным трофеем. Но Теодор был влюблен в то, что чувствовал рядом с ней. В её спокойствие, женственность, ум, в ощущение легкости, которое появлялось рядом с Эммой. Он легко мог представить, как они лежат где-нибудь на террасе под теплыми лучами солнца: она устроилась у него на груди, а он медленно перебирает её волосы, вдыхая их сказочный аромат. — То есть ты думаешь, это нормально, что она пыталась меня оттолкнуть, а я продолжал? — Ну, во первых это просто сон, — Эмиль пожал плечами. — Если тебя смущает, что во сне ты признался ей и тут же полез в постель, то это абсолютно нормально. Не обязательно ждать идеального момента. Ты захотел сегодня, ты сделал это сегодня. Нужно быть проще. Теодор со скептицизмом слушал советы друга, пытаясь уловить что-то имеющее смысл. — У меня голова кругом. — Ладно-ладно, успокойся, можешь ограничиться поцелуем. Это будет ваш первый, невинный поцелуй истинной любви, — практически пропел парень. — Но на твоем месте я бы так не церемонился. Теодор подавил желание наорать и на второго Меллинга и лишь устало спросил: — Почему ты говоришь так, будто Эмма точно в меня влюблена? — Да потому что она всего лишь девушка! — эмоционально ответил Эмиль. — В тебе много достоинств и между вами уже довольно высокая степень близости. Ты же не думал, что она начнет первой оказывать тебе знаки внимания? Будь мужчиной и дай ей ясно знать о своих чувствах. Конец девятой главы.