[1]

Нигде больше вы не найдёте так много и так часто встречающимся слово "я". Здесь оно прилипчиво, настырно и надоедливо, как маленький ребёнок. Здесь оно мозолит глаз и раздражает. Мы и не замечаем, как часто слышим одни и те же имена. И можно было бы, пожалуй, вплести имена в эту историю. Но смысла в них, на самом деле, нет никакого. Потому проще обойтись без лишнего лоска. Что такое это "я"? Я — сборник из осколков тысяч растворившихся душ. Собирательный образ реальности. Ни счастливый, ни несчастный. Ни живой, ни мертвый. Реальный. Почти как человек, но тоньше. Искусственно сгенерированный. Облик правды. В этом "я" нет ни лжи, ни истины. В этом "я" нет единства. В этом "я" есть всё и ничего одновременно. И этим оно ценно.

***

В детстве я часто смотрел, как дядя охотился на пауков. Он брал кусочек пластилина, приклеивал его к нитке, а потом шёл за двор, в огород, и начинал удить. Опускал пластилин в мелкую норку. И ждал. Ждал пока вцепится клешнями и зубами, лапками схватится. Я смотрел, как пауков сажали в стеклянную банку, закрывали плотной крышкой и оставляли вот так сидеть до утра. И в любое подобное утро там оставался в итоге только один паук. Сначала я думал, что другие сбегают. Детский разум генерировал нереалистичные картинки того, как последний паук помогает выбраться всем, а сам остаётся, и ему никто не помогает. Потом я понял, что был не прав. Может, слишком уж поздно. Но то, как долго я обманывался, было поразительным для меня феноменом. Познание убегает от тебя пока ты сам не желаешь познать его в истинности. И ты придумаешь тысячи вариаций, что не будут соответствовать реальности. Пока что-то не случится. Потом я услышал: "Ну, мы же не звери, чтоб селить вас вместе, как двух пауков в одну банку, чтобы вы там поубивали друг друга", — и кивнул себе с иронией. Годы прошли, а я только тогда всё понял.

***

В объяснениях тает смысл. В отгадках и ответах — интерес. В анализе стирается красота общей картинки. И всё становится серым, когда начинаешь в этом лучше разбираться, копаться грязной рукой, выуживая элементы из мозаики. Всё хорошо тогда, когда ты этого "хорошо" не понимаешь. Когда для тебя недосягаема та единая мудрость. И тянуться к ней не надо. Сила в неведении. Некоторых вещей не надо понимать, чтобы не обесценить. Никто тебя не найдет, если ты растворишься полностью в мудрости. Чтобы остаться целым и невредимым — надо оставаться от неё подальше. Откреститься от опасности алюминиевой биркой "дурачок". Болезный вид от уколов по самолюбию тоже разгадают сразу. Так что не стоит показывать этого. Показывать, что ты жалеешь о своей роли и о недосягаемости настоящего священного познания. Быть счастливым в своей ограниченности — это не каждому под силу. Но попытаться стоит. Чтобы себя не выдать. Хотя бы искусно делать вид. Пол победы в кармане.

***

Я долго болтался без клички. В прочем, это не делало меня безликим, отрешённым или мертвым. Вполне себе человек. Со своими особенностями, конечно. Мои особенности можно было бы уместить в одну маленькую коробочку, как коллекцию самых классических и по-мягкому жалких и странных черт. Было во всём образе что-то надрывное и своевольно драматичное. Я умничал больше, чем мог бы умничать любой обладатель докторской степени. Причём делал это так уверенно, что в других это порождало комплексы. Хотя таких целей я не преследовал. Я носил потертые куртки и рубашки, любил нелепые шапки, мастерил из любого мусора серьги и кулоны. Бил партаки себе и другим английскими булавками. И пил не меньше двух банок энергетика в день. В конце концов, обнимался с дверями, целовался с деревьями, лежал на полу, постоянно падал с кровати от смеха, не снимал наушники и серебряное кольцо с безымянного пальца. Я всегда был с кем-то, при этом оставался исконно одиночкой, прячущим свои страхи, эмоции и мысли за запертой дверью. Наверное, я неизлечимо болел. Но никто об этом не знал, даже я сам. Уставал я больше и чаще, чем работал над чем-либо. И никогда не пытался себя вынудить делать то, что изначально не хотелось. Пахло от меня чистотой волос, сугубо мужским дезодорантом, табачным дымом, хлебом, пылью и надеждой. Затертой, слабенькой, хлипкой. Но стабильной. Я смеялся так громко, что всем казалось, будто я принимаю некие вещества. Но этот смех, как говорили самые близкие, был глубже. По их лестным словам, в нём отражалось мощное желание уйти от трудностей и тяготения мыслей. И легкие нотки истеричности. Я ел бумагу, грыз ногти на ногах и терзал собственные губы в кровь. Пол тела зияло белыми полосами. А волосы были на ощупь, как солома. Подбирал полуживых мух и носил с собой, пока не забудусб и не выроню из пальцев. И слышно меня было задолго до того, как появлялся в поле зрения: лязг и бряканье брелков, значков и карманных часов на сумке предзнаменовали появление. Я любил тех, кто меня не любил, и наоборот. Принимал подарки, не говоря в ответ "спасибо". И пел в любом месте, где только вздумается. У меня не было клички, а искорки в глазах были. Я всё ходил, измеряя допустимые площади ногами до бриллиантовой точности. И ждал. Даже не чувствуя своей истинной ценности.

***

В детстве, когда я канючил, кривил лицо и жаловался на то, что свитер ужасно колется, отец делал только одно — брал меня за плечо, наклонялся к лицу и, смотря в глаза, со всей своей убедительностью говорил: — Тебе неприятно, я знаю. Но ты подумай о том, что этот свитер тебя греет. И греет лучше тех свитеров, что не колятся. Меня душил ворот свитера, я все никак не мог в нём угомониться, напряжённо водил плечами, оттягивал полы, рукава, чесался неистово, хныкал, показывая всем своим видом, как мне неприятен этот свитер. Но не снимал. Не только потому, что запретили. Но и потому, что мне в нём было действительно тепло. Так я научился терпеть. Иногда действительно стоит притерпеться к некоторым вещам чтобы получить нечто выше и больше в перспективе. По правде говоря, терпеть я стал очень многое, а получать так мало, что едва ли окупалась даже одна десятая часть моего вечного терпения. Но я продолжал терпеть. И носить колючие свитера, ставя их в приоритет гладким и приятным к телу. Потому что только первые меня могли согреть. В конечном итоге, этом мире есть слишком много вещей, любимых мною до безумия горячо. Я люблю рассветы после бессонных ночей. Люблю чувство головокружения после кружки утреннего кофе. Люблю крутиться перед зеркалом и пытаться разглядеть в себе что-то новое, что-то интересное, что-то хорошее и взрослеющее. Я люблю сквозняк по комнате, люблю лежать на полу, не важно, грязный он или нет, люблю бежать по лестнице босиком и собирать пятками камешки. Я люблю когда что-то все время брякает и звенит. Я люблю свои длинные ногти. Люблю яркие нитки, булавки, цепочки и бусины разных размеров. Люблю мятое и рваное. Люблю самодельное. Я люблю людей чуть больше, чем ненавижу их. Люблю смеяться в чьей-то компании и в одиночестве, люблю плакать у всех на глазах, люблю молчать и думать, когда кто-то сидит ненавязчиво под самым боком. Я люблю кричать громко, люблю внимание, люблю курить в открытом месте, люблю оглядываться, идя по улице, и искать то, чего точно не найду. Люблю улыбаться случайным лицам. Я люблю запахи дорогих мне людей. Текстуру их кожи. Люблю ещё запахи трав и чая. Люблю терпкие и вяжущие вкусы. Люблю колючие ощущения и онемение в конечностях. Люблю то, что любят все, а еще люблю то, чего никто не любит. Люблю говорить правду, о которой не просили, и привирать когда просят правду. Люблю бунтовать, когда пытаются подчинить, и подчиняться, когда всем всё равно. Я люблю каждый из проживаемых дней чуть сильнее, чем ненавижу. И жить я хочу чуть сильнее, чем умереть. Моё тело, кажется, всегда было самой плодородной почвой, самой толерантной к любым изменениям и экспериментам. Оно лояльно терпело любые мои выходки. И порой я сам поражался тому, какие разгоны и разлёты мог проворачивать, не беспокоясь лишний раз. Я не любил своё тело по той простой и даже банальной причине, что оно не подходило под мои изначальные ожидания во многих ключевых параметрах. Я не уважал своё тело. Я сам себя медленно калечил, осквернял и насиловал с завидной систематичностью. Так пунктуально я даже на встречи не являлся. Левую часть моего тела очень скоро покрыли красные полосы, которые медленно, но верно превращались в белые. Просто потому, что я правша. Так мне было удобнее себя пилить. Я давно перестал думать о том, что ем. Перестал различать голод. Ел скорее просто чтобы не умереть. И то, гораздо реже, чем стоило бы. Я перестал считать кофеин, попадающий в мой организм. Но знал всё равно, что его я пью в невероятных количествах. Я пытался украсить конечности наколками. Чтобы хоть что-то стоящее на моей сухой и скучной оболочке появилось. Я делал проколы. Я носил в ушах какой-то мусор. Я тушил сигареты о собственную руку. Я ждал, что однажды эта привычка меня погубит. Нельзя так наплевательски относиться к своему организму. Но остановиться я уже не мог. И меня всегда поражало то, с какой титанической выдержкой всё это претерпевалось.