[2]

Я бежал по лестнице, как полоумный, и это было похоже на неподконтрольный воле полёт, который в своём благополучии держался на чистой удаче. Так нестись — надо иметь стальные нервы, бронированную задницу и не иметь при этом рассудка в его здравом проявлении. — Заабузил! Заабузил! Я репетировал это всю свою жизнь! — вопли лились по пустому лестничному пролёту, по коридорам, и это, конечно, было слышно в кабинетах, где проходили занятия. Хорошо, что никто не вышел. На замечания я сейчас не обратил бы никакого внимания. Было бы тогда ещё больше негодования. — Я репетировал это всю свою жизнь! — эхо бежало вперёд меня, я влетел в раздевалку истинной птицей, распахивая крылья пошире и повыше, размахивая ими, словно готовился к свободному полёту. Улыбка на лице расплылась розово-желтым пятном, грудная клетка скованно вздымалась, сердце стучало громко, как колокол. Я, кажется, впервые так удачно соврал, впервые так ловко планировал и разрезал потоки ветра, впервые не навернулся, впервые мой голос не дрогнул, впервые глаза не выдали лжи. Я действительно репетировал свою ложь долго, подбирая факты, проговаривая их про себя, корректируя, проверяя на схожесть с правдой. Я не знал, что так будет. Не знал, что спросят. Но готовился подсознательно. Само осознание, что я избежал последующих последствий, ласкало душу, солодило её медом, лелеяло в тополином пуху. Меня спросили, я отвечал ровно, твердо и как надо. Так ловко, будто подсунул стервятнику вместо мяса резиновый ботинок. Птица пожевала его, пожевала, поняла, что сим сыт не будешь, да выплюнула. И это вводило в экстаз. Чувство, когда ты позволил животному на тебя наброситься, но оно само осознало, что неспособно тебя растерзать, и отступило. — Я обожаю это! Просто обожаю! — я визжал, как младший школьник, восхищаясь своей... безнаказанностью? Не сказать, что это слово сюда хорошо подходит. Хотя, конечно, те беседы, которые мне предстояло пройти, вполне были сравнимы с сущим наказанием. Радость эта длилась недолго, эйфория растворялась в воздухе уже по окончанию полета с лестницы. Но находить капли радости даже в таких мелочах было приятно. Я знал, что мне теперь ничего не смогут сделать. Меня не отправят к врачу, меня не станут допрашивать из-за шрамов, меня не отправят в диспансер. До меня теперь не добраться, не достать, я непробиваем, неуязвим. И это такое вкусное чувство, вызывающее приятнейшие мурашки по спине. Вскоре я угомонился и растворился в тиканье часов прямо над ухом. Сидел молча, раздумывая, переваривая, пережевывая всё случившееся. Наконец-то мне повезло. Хоть в чем-то.

***

Мы разговаривали едва ли не до полуночи. Вообще, я так и планировал: лежать на полу на матрасе, свернувшись клубком, пока стрелки плавно переваливают за двенадцать, обнуляя странный день, кутаться в тонкий плед, прижимать ноги к батарее и болтать о чем придётся, вплоть до той поры, когда язык устанет, либо слова закончатся. Уж чего я не ожидал — это того, что ресницы начнут подло склеиваться. Веки тяжелели. Я продолжал что-то бормотать, не шибко осмысленное, но, кажется, это было не так важно. Я почти помню как уснул. Вообще редко запоминаешь этот момент. Хотя засыпают все люди, как один, ежедневно. И ведь никогда не запоминают, не ощущают, не помнят, как это происходит. Я почти помню как уснул прошлой ночью. Память будто ходит по кромке этого сокровенного момента, непостижимого в его полноте для человеческого разума. Я помню, как замолчал, когда воли говорить уже не осталось. Помню, что хотел бы продолжить, но губы было так тяжело разлепить, от чего я не мог выдавить больше ни слова. Во рту был странный привкус. Видит Бог, я уже давненько не чистил зубы. Потому это чувство преследовало меня, но всё не могло заставить взять пасту и щётку. Я слышал вздохи по ту сторону. Мне пели. Я не разобрал слов. Да и воспринимал их совсем недолго. Я просто знал, что мне поют. А о чём — это было вообще не важно. Мне хотелось забыться и умереть. Но при этом мне было так хорошо. Я засыпал со странным умиротворением. И снилось мне что-то такое, чего я очень хотел, что было нужно, даже необходимо для меня. Хотелось плакать. Но я мирно сопел носом. Помню, что мне снилось что-то теплое. Любовь. Чистая и искренняя. В большей степени родительская. Меня никто бы так не полюбил, как родители. Я это всегда знал. Хотя песня, доносящаяся до моего сердца, была вовсе не родительской колыбельной. На переферии сознания было скользко. Я рисковал полететь в пропасть окончательно. И, так же, как и все люди, забыть снова, как засыпал. Но я шёл осторожно. И чем больше шагов я делал осознанно, тем больше песчинок памяти я приберегал для себя утреннего, который, по тогдашним моим предположениям, проснётся с тяжёлой головой и очень удивится. Утром я долго и лениво перебирал эти песчинки, вычленяя из них какие-то шифры и следы. И хотя вечерний я старался запомнить гораздо больше, мне всё равно было очень приятно получить от него даже малую часть познания. Я понимал как он старался. Ни вечерний, ни утренний я так и не познали всей этой сокровенной и изумительной тайны сна. Но ночь эта всё-таки была особенной. Хотелось сказать за неё спасибо. Знать бы только, кому.

***

Я курил в окно. Она держала меня за ноги. Курил я молча, но внутри себя чертыхался: какого черта вообще в современном мире существуют эти датчики дыма и почему их понапихали чуть ли не в каждое помещение, даже самое разваленное, дряблое и, откровенно говоря, никому не нужное? Нет, разумом я понимал, зачем. А сердцем нет. Сердцем я был всё тем же бунтарем ребёнком, который хотел красиво курить в своей комнате, пропитывая её вонью сигаретного дыма. Но имел я возможность только высунуться по пояс в окно и курить вот так, рискуя сорваться и полететь к чертям с высоты. Меня обдувал ветер. Довольно ласково, как-то даже заботливо и по-родительски. Благо, он не вдувал мой дым в окно, в комнату. Будто вошёл в положение и уносил его дальше от меня. Она держала меня за щиколотки и максимально заслоняла это самое окно. Я не дергался и не нервничал. Только руки дрожали, но это был не страх, а физическая реакция на напряжение. Одной рукой я сжимал сигарету, другой цеплялся за раму. Пепел летел вниз. Я не успевал за ним следить. К тому же, было темновато. Вниз летели и комья моей густой слюны. Во рту творилось что-то страшное. Сладкий привкус смешался с табачным дымом. Но буря в груди была мощнее и внушительнее. Мне было просто хорошо от чувства, что я нарушаю чьи-то установки. Уловками обхожу их. И делаю именно то, что мне хотелось. Пока я курил, я думал о том, как же мне везет на красноволосых людей. Их в моей жизни было как минимум трое. И одна в этот момент держала меня за ноги, не давая вывалиться наружу в свободном полете. Была рядом. Как и той самой ночью, когда я так старался запомнить засыпание. Это она пела мне. Как сестра. По-родному тепло. Сейчас же, как сестра, она смеялась надо мной, а взглядом красноречиво обещала отлупить. Я вспомнил второго красноволосого. Незадолго до этого мы с ним гуляли по ржавому мосту, а потом сидели на лавочке, жевали картошку, пили кофе и пытались согреть наши промерзшие руки. Он создавал для меня лучшие воспоминания просто своим участием в моей жизни, своим смехом, своим запахом, своей легкостью. Третий красноволосый был нестерпимо далеко, при этом непозволительно близко: таился на глубине сердца. Кудрявый, смешной, беспечный. Тот, кто говорил, что я один из лучших людей, которых он знал, тогда как я сам считал себя скучной серостью и пылью. Он разглядел в моей серости что-то дорогое для себя. Это было приятно. Я хихикнул. Смешно было потому, что в этот момент на мне был красно-черный рваный свитер, весь в катышках, тонкий и длинный. Даже он был красным. Не зря я все детство твердил, что красный — мой любимый цвет. Это было чем-то базальным в моей личности. Он нравился мне гораздо раньше, чем моя душа сгнила и я стал фанатиком черного цвета, уходя от всего яркого, скрываясь в тени, пряча в ней остатки разбитого себя. Огонёк сигареты был единственным источником света. Тоже красным. Маленькой точкой. На которой я собрал всё свое внимание. Рука немела, я задыхался, мое тело соскальзывало и норовило свалиться. А я стойко курил до конца. И думал, что мое нежелание выпадать из окна, наверное, держится на этих нескольких ярковолосых человечках. Мои красноволосые апостолы любили меня. Нас сводила судьба и они выбирали меня. И тому были доказательства. Первая сказала мне так: "Для меня все люди схожи, и где бы я не была, люди из одного окружения напоминают о себе в другом, уже совершенно новом. Ты не был исключением. Когда я увидела тебя впервые, я сразу заметила сходства с главарём из моей прошлой стаи. Пожалуй, только цвет волос отличался. Издалека вообще мало отличий можно разглядеть, согласись." Второй задумчиво признался: "Я испугался, когда ты впервые пришел. Над тобой будто тучи висели. А в глазах тени такие... Мне было неловко. Хотя это быстро испарилось. Ты раскрылся. Я раскрылся. Расслабились. Засмеялись. Тем же вечером мы и выпили, насколько я помню. В чем-то сроднились тогда же." Третий готов был орать мне в ухо, если бы имел такую возможность, но вместо этого эмоционально печатал обрывками. Общий смысл был такой: "Я долго восхищался нашим сходствам. Мне казалось, я нашел клона. Идентичного мне человека. Хотя потом стало понятно, что разные. Но первое вречатление было приятным." Я любил своих красноволосых апостолов. Я выбирал их, хотя, чисто по-человечески, были поводы вздыхать порой. Но было в этом что-то семейное. Общая слаженность. Не как по маслу, конечно, но легко так шло.