[5]

Они пришли из своего простого и понятного мирка, где два плюс два всегда без сомнений равнялось четырём, где сходства и различия видны во внешности и лежат на поверхности, где чувствам не нужны обьяснения, никто о них не задумывается и не ищет ответы на те вопросы, которые неоднозначны. Они пришли лапать мой мир. Мой непонятный, спутанный клубком мир. Хрупкий, покрытый пылью, гудящий, как трансформатор, пульсирующий, переменчивый, дышащий по-своему. Они скопировали мой мир. Они сделали фотографию и сказали: "Он всегда был таким! Вот именно таким!" И хотя мой мир изменился уже через секунду, они прожевали эту фотографию, пропустили через себя, запомнили и уяснили непонятно зачем. Они сделали меня заложником этой фотографии. Компромат без суда и следствия. Мне хотелось рыдать и я прятал всё то, что таилось во мне, чтобы с этого больше не наделали копий, чтобы никто больше не тыкал пальцем и не смеялся, чтобы никто не обезличивал, не обесценивал, не искажал, не портил, не трогал. Это всё было моё. Но я чувствовал себя вором. Они сфабриковали всё и сделались такими похожими на меня. А я плакал от отчаяния. Потому что мой мир стал на их фоне не настоящим. Хоть и был живее и дышал чаще.

***

Каких-то громогласных и официальных правил поведения там не было. Но существовала какая-то мнимая нравственность, скользкая и двойственная мораль, негласный этикет. Они не были нигде прописаны. Да это и не надо было. Всё витало в воздухе и впитывалось в рецепторы, лезло настырно под кожу, как юная бабочка, пытающаяся протиснуться и вылезти из своего кокона. Правил не было, но я знал, что приходить без предупреждения нельзя, а если приходишь, будь готов, что надлежащей реакции и отдачи, которой хотел добиться своим приходом, ждать не следует. Да и когда предупреждаешь тоже, в принципе. Уходить без объявления причины было непозволительно, иначе будь готов знать, что все подозревают тебя в обидчивости. Обижали там вообще часто. Но говорить об этом было нельзя. И подавать виду невербально тоже. Всегда улыбайся, но считывай настроение окружающих. И если им не весело, то там уж как хочешь на изнанку вывернись, хоть испарись. Потому что улыбаться нельзя, злиться тоже, грустить тоже, молчать тоже, быть, в принципе, тоже. Не бесить никого ни коим образом. Всё принимай на свой счет, но не слишком остро. Ибо быть бесчувственным или крайне чувствительным тоже плохо. Никогда не говорить правду, но всю ложь выдавать за чистую монету и не позволять никому допустить мысли о том, что ты врёшь. И все эти игры со временем становились всё более изощрёнными, заставляя меня заворачиваться в узел и пытаться заново изобретать способы и планы действий. Было ли это нужно? Я не знал. Мне не нравилось заниматься впитыванием чужой морали. Но своей я так и не придумал. От того приходилось играть в чужие игры по чужим правилам. Только вот никто меня не награждал в итоге. Меня бросали. Бросали с размахом на пол, чтобы сломался. За то, что правил не соблюдал. За то, что жил, как хотел сам, а не как хотели они. Они, бессовестные истребители чужих внутренних миров. Обесцениватели. — Мне теперь на четвертый путь заказан, — буркнул я смазанно, сделав большой глоток энергетика из банки и предварительно прополоскав им рот. Брови были нахмурены так сильно, что я чувствовал, как ноют мышцы под кожей лба. Он, мой втрой апостол, сидел рядом и с долей скептицизма молчал, обнимая колени. Слушал. Но был готов ввязаться в речь и повести её за собой. — Когда я там жил, я не мог даже подумать, что когда-то у меня сгорит туда последний мост, — я скривился и вздохнул, — Когда он догорел, мне думалось, ну, может, хотя бы стирать там буду. Так нет. Даже это... Машинку на пятом поставили, — я легонько ударил себя ладонью по лицу, будто пытался убить невидимого комара. Он кивнул, но рассеянно. Я замолчал. Хотел услышать его. Так мне меньше приходилось думать о своих проблемах, слушая часами чужие. Наверное, по такому же принципу живут и другие. Но не все. Молчание нас сожрало быстро. Я понял, что в какой-то степени был рад тому, что меня так опрокинули. В конце концов, я от них открестился. От их бесчувствия и нежелания понимать больше. От их ограниченности и мелочности.