[6]

Мой третий апостол... У него были красные волосы такого пьяняще темного, изысканного винного оттенка. В них было приятно зарываться руками, массируя ласково корни, будто это какой-то целительский ритуал. Я всегда улыбался, когда он закрывал глаза и, замерев, наслаждался касаниями к голове. У него были желтые глаза. Нет, на самом деле их цвет таковым не был. Но мне очень нравилось так про них говорить. В значении искрящихся, теплых, нежных, светлых и ласковых глаз. Именно такими они и были. В их бликах было больше света, чем в луче солнца. Украшенные каймой непрерывного ряда пушистых ресниц, они были моими фонариками. Я любил его смех. Звонкий, дурацкий, иногда ехидный и даже немного злой. Но мне этот смех нравился, даже когда подшучивал он надо мной, пытаясь издеваться и подстегнуть. Я любил целовать его мягкие податливые губы. Иногда специально не закрывал глаза, чтобы увидеть, как дрожат кончики его ресниц, пока он отвечает мне. Мне было до невозможной степени хорошо, когда он просто лежал на мне и бесконечно целовал. Я готов был расплакаться, упиваясь тем, как он ласков ко мне. Мне с ним было тепло даже в самую страшную стужу. И когда мы, как котята, ютились друг к другу на полу, когда он трепал мои жёсткие волосы, играл с ними, плавясь в уютном чувстве покоя, я понимал, что мне тепло. Тепло исходило то ли от него, то ли из меня самого.

***

Мы украли кроссовки. Не то чтобы нам они были сильно нужны. Не то чтобы они были красивые. Не то чтобы так можно делать и мы считали свой поступок правильным. Но, тем не менее, мы украли кроссовки. Мы даже не задумывались о том, подойдут ли они кому-то из нас по размеру и будет ли кто-то из нас их носить. Мы просто хотели это сделать, будто это было нашим проектом, каким-то важным делом, направленным на сближение, сплочение и активацию командного духа. Ну, воровать обувь из раздевалки явно поинтереснее, чем... чем всё вообще-то. — Так, ну... — я глубоко вдохнул. Так, будто это меня заставили. Хотя идея была моя и подначил тоже я, — Ты на шухере постой. Я их тихонько свистну. В раздевалке никого не было, даже дежурных. Так что я смело полез между рядами, увешанными объёмными куртками так, что между ними едва можно было протиснуться. Это при том, что я худой, как велосипед. Я обернулся, ныряя затылком в эту занавесу шелестящей одежды. И следил за рыже-винной пушистой головой. Рыжая голова, соответственно, следила за мной. Я пятился как рак. Мне не пришлось долго рыться в ворохе чужой обуви. Клетчатые кроссовки валялись почти что с самого краю. Я просто сунул их в свой пакет с обувью. Почувствовал, как кровь от адреналина ударила в уши. Выдохнул. И заторопился валить с места преступления. Так нервно, будто я там убил кого-то, а не ненужную пару обуви украл. — Шустрей давай, пенсионный фонд, — он выпучил глаза и поджал губы. Не было повода торопиться, потому что никто и не собирался нас застать в этот момент. Было тихо. Никаких шагов по коридору. Но нам обоим хотелось слинять как можно скорее. Я пробирался через дебри курток назад, а по лицу хаотично плыла довольная улыбка. Эйфория. Только в этот момент ощущалась жизнь. И я не думал о том, что эта обувь кому-то нужна и кто-то будет её искать. Я эгоистично думал о себе. Мои деструктивные действия позволяли мне почувствовать себя живым. И я не мог сказать, что готов за свои поступки ответить потом. Но в моменте я об этом не думал. Этот мир вряд ли когда-нибудь думал обо мне и моих чувствах. Потому я перестал думать о чувствах чужих. — Воры в законе, блядь, — он мягко, но с усилием толкнул меня в плечо, будто хотел, чтобы я скрылся быстрее него, — Как добычу делить будем? Мне левый, тебе правый? — Нет, тебе только шнурки достанутся, — ехидно, но тихо прохихикал я, пряча руку в карман, а пакет держа немного за спиной. Потом мы убежали. Так убежали, будто нам стреляли в спину. Вообще, приятно было представлять, что мы украли что-то действительно ценное и за нами теперь будет погоня. А мы бежим, нам не страшно.