[10]

Если я тебя люблю, то я неизбежно становлюсь тобой на какое-то время. Я впитываю в себя с маниакальной жадностью все те повадки, которые считаю в тебе истинно прекрасными, я цепляю их на себя без разбору, будто пытаюсь случайными тряпками украсить и придать объёма тощей вешалке. Я поглощаю их, так я избавляюсь от своей безликости. И во мне не гудит жалость, когда я срываю с себя предыдущие укращения, когда стираю следы от предыдущего копирования. Именно так я люблю. Я пожираю твою личность, не причиняя тебе ничего плохого, но жутко облизываю пальцы по окончанию своеобразной трапезы. Я соглашусь со всем, что ты скажешь. Я буду кивать на всё, что ты делаешь. Я покладисто приму на себя кусочки твоей личности, я встрою их в себя. Как части пазла окунать в липкое желе.

***

Рядом с такой хищной птицей, как я, этот крысиный король делался просто маленьким крысёнком. И пах он не мусоркой, не свалкой, не помоями, а ещё чем-то совсем невинным, нежным, даже молочным. Большая птица, из пасти которой так несёт затхлостью и падалью. И крысёнок, так отчаянно опасающийся, что его съедят. — Ты знаешь, тебе очень идёт... это тряпьё... не знаю просто, как это назвать, — он заметно пунцовел и невпопад хихикал, будто бы сам себе. И в мыслях, конечно, называл себя кретином. Я чуял его мысли. Я их впитывал вместе с биением его сердца. — Спасибо, крысёнок, — хотя так уменьшительно к нему обращаться было с моей стороны опрометчиво. Большой он для крысёнка. Даже слишком. Он обнимает, сжимая мои ребра в тиски прилипчивых рук. Косенько улыбается, пристроив голову на плече. И даже немного покачивается вместе со мной. Большой ребёнок. Я улыбаюсь вдумчиво и весомо. Ползу рукой по его руке до плеча и к лицу. Скольжу ногтями по щеке. Царапаюсь нарочно. — Съешь меня, птичка, — то ли констатация неподтверждённого факта, то ли просьба. Но приторно ласковая и любовная. Почти как предложение делить одну постель, но в стократ интимнее. В ответ только отрицательно машу головой. — Я не ем молочных малолетних крысят, — улыбаюсь криво, но не шучу. Кого угодно готов съесть живьём. Для него и ради него. Но не его самого. Он мне не верит. И, может, продолжит бояться, что я его проглочу одной темной ночью в порывах страсти. И косточек не выплюну. А я продолжу делать неоднозначный вид. Чтобы никогда не было понятно до конца, случится ли это наверняка или нет.

***

— Я принёс тебе тут... вот... — я смял губы, зажевал их зубами и ссутулился, руководимый неловкостью в моменте неуверенности и определённой степени незнания. В руках я сжимал аккуратно сложенные в стопку рубашки. Не новые, конечно, без этикеток и бирок. Даже на воротниках никакого подобия их не красовалось: всё было срезано. И срезано не мной. Мне большого труда составило достать эти рубашки. Но на этом заострять внимание не хотелось. Я пытался, искренне всем своим существом пытался сделать вид, будто это что-то, что завалялось у меня с незапамятных времён, будучи ненужным, а сейчас попалось под руку и, мозоля глаз, затребовало нового хозяина. Вещи пестрили яркими красками: одна рубашка струилась насыщенными и контрастными радужными полосками по вертикали. А пуговиц у неё не было, так что я весь вечер пришивал к ней первые попавшиеся, тоже разноцветные, придавая вещи еще больше уникального шарма. По второй расплескались кляксы, как от краски, такие ровные, гибкие, плавные в линиях, немного даже похожие на пауков с множеством лапок. На ней тоже не было пуговиц. Но мои пальцы, исколотые иголкой по спешке и неосторожности, уже не вынесли бы второго такого ритуала, а потому я её такой и оставил. Захочет — завяжет полы рубашки, либо затянет пояском. Выкрутится. Конечно выкрутится, кто в нём сомневался? На третьей, черной в своей основе, распустились яркие красные розы. Правда было у неё на спине рыжевато-желтое пятнышко, по видимому, от нечаянно попавшей капли белизны. Но в общих чертах, она была целой и выглядела опрятно. Все они были широкими, рукава были короткими. Формат гавайской рубашки, но с долей своеобразия и автономного колорита. — Ого! Ты откуда такой клад припёр? — он вскочил с кровати мигом, выхватил у меня яркие ткани и принялся спешно ворошить, мять, щупать, разглядывать, примерять. А я стоял, держа руки за спиной, и благоговейно млел. Понравились. Я отмахнулся от вопроса, буркнув что-то на подобии: "Да так. В шкафу откопал." А ему очень шли такие пёстрые, экстраординарные, рябые и кричащие рубашки. Он в них выглядел восхитительно. Казалось даже, что не рубашки украшали его, а он украшал эти рубашки. Он придавал им какой-то изюминки. И сидели они на нём отлично. Словно на него и шили. — Спасибо! — пискнул он и молниеносно налетел на мою шею, грубо сжав в крепких объятиях. Что-то в груди взнылось. А в спине хрустнуло приятно. — Носи на здоровье, — со смехом фыркнул я. И понял, что все старания по поиску ярких вещей не прошли даром. Его улыбка и восторженные слова благодарности и восхищения определённо стоили того.

***

Муторное утро буднего дня. Кофейная спешка и скользкая сонливость. Холодная вода в лицо. Опять горечь зубной пасты (кажется, я опять прихожу в норму, раз чищу их). Бульканье и бормотание матов под нос. Колтуны в волосах. Скрипы возмущённых пробуждением половиц. Я сидел на полу, подтянув штанины разной длинны повыше, разбросав по полу носки, и со спекулятивной ответственностью выбирал. Ещё и примерял их по одному. Мне казалось, что я делаю это быстро, но на деле я уже потратил двадцать минут, а результата — никакого. Почти никакого. На одной ноге уже красовался зелёный носок с рыжими лисами. Пара его валялась в стороне. Я выбирал второй из кучи других носков. — Пеппи длинный чулок, блядь, — раздалось с кровати раздражённое бормотание, — Ты долго будешь издеваться? Дай мне уже любые носки! А сам сиди хоть час над ними, господи! — Подожди! Я выберу, потом возьмёшь любые оставшиеся, — буркнул я. Сегодня мне почему-то были по-особенному важны носки и к их выбору я отнёсся с такой ответственностью, с какой не отнёсся к факту моего вероятного опоздания на учёбу. — Я тебя придушу, — брякнул он, но уже с меньшей злостью, больше с принятием неизбежного. Иметь один гардероб на двоих, с одной стороны — выгодно, увлекательно и в целом просто круто. Особенно когда вкус в одежде схож. Выбора больше, а общий объём одежды, вроде как, не так уж и велик для двоих человек. Но с другой стороны вот такие казусы. И это ещё цветочки. Мы с ним как-то за рубашку подрались, потому что у обоих было жгучее желание надеть её в один и тот же день. Он свесил голову с кровати и дыхнул мне в ухо. Раздражения не осталось. Он оценил ситуацию и проникся моей проблемой с выбором. — Бери тот бирюзовый, с Джокером. Не прогадаешь, — он хлопнул меня по плечу, — и мне тогда давай два оставшихся от пар. Я повернулся на него с удивлением, а потом расцвел в улыбке. В парных носках считай пойдём! Оба в разных! Ну чем не красота? — Давай только быстрее, я тебя прошу, — взмолился он, протянув мне руку. Я подал ему носки. Сам быстро натянул на ногу второй. Сжал и разжал пальцы на ногах. Полюбовался ими и мигом вскочил с пола. — В красных конверсах идём? — слава богу, красных конверсов у нас было две пары, а не одна на двоих. Иначе в драках за них не выжил бы никто, в том числе и обувь. Он только кивнул, качнув винными кудрями. Я счастливо поскакал обуваться.

***

— Дождь, — я сощурился, глядя в окно, и огласил это слово со взвешенным кивком. — Как будто я не вижу, — фыркнул он. Я пошире распахнул окно, позволив крупным каплям падать на подоконник, а ветру беспечно разгуливать по комнате. Порывы его ударили мне в лицо и пустили мурашки по спине под футболкой. Я шмыгнул носом. На языке все ещё чувствовался приторный вкус энергетика. Сладость и легкая горчинка в послевкусии, блуждавшая на кончике языка и на нёбе. Ветер качнул его кудри, разворошив укладку за минуту. Я издал смешок. И бесцеремонно потянулся к его волосам рукой. Ближе не подходил специально. Впутал пальцы в них, оставаясь на расстоянии вытянутой руки. Пошебуршил ладонью, распутывая то, что спуталось, а что нет — наоборот спутывая. Мне нравилось деликатно деформировать его прическу. Он снова фыркнул и чуть отпрянул. Мне показалось, он посчитал мои руки слишком грязными. Они такими и были на самом деле. И я не хотел его волосы пачкать и доставлять хлопоты. Потому руку убрал. Постояли ещё немного у окна. Подышали свежим воздухом. Я прятал руки подмышками. Курить почему-то очень хотелось. Руки натурально чесались, я бы хотел трогать эту рыжую-бесстыжую макушку вечность, спутывать волосы в пальцах, почёсывать короткими ногтями, может быть, плести в них короткие косички или вплетать в эти кудри косички из ярких красных, оранжевых и зелёных ниток для вышивки. Я бы многого хотел. Но не многое себе позволял. Молчали мы долго, пока он не подвинулся поближе и не посмотрел на меня очень выразительно. Не смог я удержаться. Опять потянулся рукой. Медленнее и опасливее. Слишком важным для меня было соблюдать субординацию и какие-то неуловимые личные границы. С кем бы я ни был. В этот раз не отшатнулся, а я обеими руками зарылся в его винно-рыжие кудри. Мягкие и упрямые. Как он сам. Дышать захотелось глубоко и полной грудью. Свежий воздух и кислород пьянили невероятно. В глаза ему я пытался не смотреть, потому что внимание бы до абсолютизма рассеялось тогда. И непонятно уже, чем восхищаться, рыжей башкой или черными глазами, усеянными узорчатыми ресницами. Иногда мне казалось, что я видел не его всего целиком, а что-то одно из двух выразительных черт. Волосы или глаза. Одновременно я их тоже воспринимать не мог. И всего целиком тоже не получалось. Была какая-то чередующаяся зацикленность. Иногда мне решительно казалось, что такого апостола я просто не заслуживаю. Было в нем что-то такое яркое и светлое, что меня обжигало. Но с другой стороны, я был до высшей степени благодарен просто за то, что он есть. Вот есть и есть. Стоит, терпит касания к голове. И ничего он мне не должен. И я ему не долден ничего. Хотя незримая связь присутствовала. Я тратил на него не только своё время, но и почти весь эмоциональный ресурс. И ни капли не жалел. Он — родной. Бесспорно родной до хруста в костях. Такой родной, что я отдал бы ему всё, что имею, если бы было нужно. Порой я становился до позорного верной псиной, хотя к тому и не было причин. Мне не нравилось думать ни о причинах, ни о последствиях. Мне нравилось посвящать себя тем людям, которыми я восхищался. Им я восхищался настолько, что мне не верилось, что этот человек реален. И вдруг, сжав слегка пряди волос, я подумал: "Господи, хоть бы ты не оказался моей выдумкой и плодом бурной фантазии или какого-нибудь шизофренического расстройства."

***

Голые гнилые кости, белизна которых превращалась в желтизну с течением времени, торчали в разные стороны, как лепестки молодого, только-только раскрывшегося бутона цветка. Было чем-то похоже на французскую розу. Насильно чужой рукой выворачивались её лепестки наружу. Красиво? Страшно? — Это олень. Был, — резюмировал он, присев на колени, наклонившись вперёд и почти утонув в высокой траве. Ветер качнул зелень лесного ковра. И закружил хаотично его волосы. — Черепа то нет. Уволокли, — раздосадованно пожал плечами я. Поднял глаза в небо. Пожмурился солнцу. И заулыбался, хотя и был расстроен немного. Мне ничто не могло окончательно испортить настроение. — Думаю, далеко не могли, — он поднял голову, прищурился и огляделся вокруг очень внимательно в поисках то ли следов, то ли каких-то намёков. Череп оленя. Добыча, знаменующая маленькую победу в жизни. Она ничего не даёт, никаких привелегий или признания. Но рождает в груди приятное чувство. Раза в три сильнее, чем то чувство, что мы испытали, когда украли кроссовки. — "... и поставил в уголок чтоб никто не уволок..." — пробормотал я себе под нос и от смеха даже почти хрюкнул, но вовремя опомнился. Я всё-таки старался с ним быть посерьёзнее, повзвешенее, порассудительнее. Я сунул руки в карманы и прошёлся кругом, выгибая шею, как цапля, чтобы заметить хоть что-то. Но если бы олений череп был близко, я бы заметил рога. — Нет его здесь, — раздражённо буркнул я. Но я злился не на него. Я злился на тех существ, кто раньше нас добрался до этого оленя. Кто забрал себе нашу победу, присвоил её. Мне хотелось побороться за этот трофей. — Шевели шестерёнками, — и он тоже делал вид, что шевелит своими шестерёнками. Хмурил брови. Подкусывал губу. Таращился в одну точку. Прямо в "бутон" из желто-коричневых костей. Я молча закатил глаза. Думать мне не хотелось. Хотелось набить кому-нибудь морду.

***

Скрип. Тихий, неприметный, почти не раздражающий. Его и не слышно толком. Даже в тишине. Не привлекает внимание просто. Очень коварный звук. Я стоял чуть поодаль и кутался в черный кардиган. Не от холода совсем. Скорее просто желал от всего укрыться и достичь комфорта. Ночь была глубокой, а темнота — густой и плотной, как натянутый черный полиэтиленовый пакет. Только не шуршала и не пружинила совсем, даже немножко. Не оказывала сопротивления. Хотя, казалось, поведи рукой вперёд — упрёшься в этот полиэтиленовый батут. Я водил хаотично рукой в воздухе, как в припадке, пытаясь нащупать границы этой полиэтиленовой оболочки. Зацепилось оно мне за душу. Уверенность была, что что-то там всё-таки есть, во тьме, твердое и густое, плотное и упругое. Он качался на качелях, скрип от которых мне напоминал какую-то простенькую песенку. Я что-то мурчал себе под нос бессвязно. Мелодия сама вязалась к языку. Я оторвался от пустоты. Посмотрел на него. Улыбка сама расплеснулась по лицу. Ей богу, счастливое чадо. Теплый ветер и рыжие кудри. Уже почти как символ. Действительно красная нить образа. Такая же выразительная, как и его глаза. Я важно и вдумчиво расхаживал вокруг. Точно птица. Цапля с огромным длинным клювом. Которая обязательно кого-то цапнет им. И тогда этому кому-то не поздоровится. Может, поэтому, вокруг было так тихо и никого не видно. — Всех детей распугал, — не укоризна. Его всхищение. Я был польщён. Хорошо, что есть этих детей мне не пришлось. Хотя есть в целом мне очень хотелось. И я не помнил, как долго был голодным. Может с утра. Вопрос только в том, с какого из них? В прочем, я перебился бы и сладким чаем. Глюкоза и углеводы хорошо сказывались на работе мозга.

***

В комнате стоял запах спирта и кристалической стирильности. Хотя это была только иллюзия. Но с этим запахом было как-то спокойно, меньше нервничалось. Как-то мы медлили с этим делом, как будто никому из нас этого не хотелось. Я по сотому кругу брызгал на руки антисептик, растирал его досуха, встряхивал кисти, будто они затекли, немного выжидал, а потом снова то же самое... Он сидел напротив, нервно сжимая в крепкой хватке ладоней матрас кровати. Меня он не торопил совершенно. Как, знаете, если бы вам врач собирался ставить укол. Вряд ли бы вы сказали ему: "Давайте как-нибудь побыстрее что ли?" Он тихо шмыгнул носом. Я вдохнул. Если так и дальше продолжать, у меня просто кончится антисептик и сгорит к чертям кожа на руках. Тогда она облезет белыми хлопьями и я начну сбрасывать её, как ящер. Уж чего-чего, а этого я хотел меньше всего. Я всё-таки привык себя ассоциировать с птицей. Ждать было уже нечего. Но как на зло, слова на язык никак не ложились. Что сказать-то? "Готов?" или "Не ссы, больно не будет"? Тишина быстро заполнила комнату. А в тишине быстрее всего селится страх. В ней он крепчает и проростает, пустив корни. Тишину нельзя оставлять. — Я до смерти боюсь иголок, — сглотнул он, избавив меня от размышлений по поводу нужной фразы. — Я знаю. Ты мне раз десять это сказал уже, — я фыркнул и с тяжестью глянул на стол. Там лежала распакованная иголка, а рядом небольшая серьга слегка изогнутой формы. Все залитое тысячу раз всё тем же антисептиком. Стерильно до посинения. В больницах не так стерильно. Я старался. Боялись мы оба. Потому что я впервые что-то кому-то прокалывал. А он впервые решился на прокол. От того и медлили так. С каждой секундой порывались отказаться от рискованной затеи. Как два девственника перед ликом похоти и плотской любви, но на одну четверть круче, в два раза более неловко и раз в десять страшнее. — Раньше начнём — раньше отмучаешься, — я как-то черезчур решительно встал с места и приблизился. Это могло бы его напугать. Но сложно напугать человека, который и без того оцепенел. Я даже перчатки не надел. Он мне просто не позволил. Боялся их почти так же сильно, как иголок. А бить вдвойне по взвинченной нервной системе мне не хотелось. Потому и старался все живое и неживое на руках истребить для пущей надёжности. Хотя перчаток мне самому психологически нехватало. Это бы придавало некоторой уверенности и смелости. Но всё-таки по сути и по факту всё равно всё оставалось бы на местах — два труса с дрожащими конечностями, которым ни перчатки, ни успокоительное бы не помогли. — Давай договоримся, что будем идти до конца, как бы страшно не было? — я взял иголку и, чуть повертев её в руке, замер совсем близко к его лицу. — Ой, блядь, ты бы еще слащавее это сказал, — он цокнул языком, — Ебашь уже. Молча. — Ладно, — я пожал плечами и провел большим пальцем под его губой, наметив мысленно, куда буду колоть иглой. Потом бесцеремонно оттянул нижнюю губу и осмотрел внутри, — Можешь орать, плакать, пищать, но не дергаться, я тебя умоляю. Я боялся, что сейчас полетят во все стороны перья или ещё чего похуже. Он зажмурился и сильнее впился в кровать пальцами, так, что там что-то хрустнуло, уж не знаю, в пальцах ли. Я покрепче зажал в пальцах его губу. Если уж и дернется, то хотя бы эта губа на месте останется. А что ждать? Действовать надо.

***

Я умело орудовал ножницами, пока по комнате разгуливал удушливый и плотный аромат можжевельника, терпкий, чуть солоноватый, ментоловый и душистый. Так, словно я профессионал в этом деле. Я — сама мудрость и умение. Если сам в это веришь, всё идет как по маслу. А главное — в это так же охотно верят и другие. — Ты, надеюсь, порчу на меня не наведёшь? — хихикнула она. Незнакомка, голос которой в этой комнате был ещё свежее запаха ментола. Кончики её волос осыпались на пол мелкими клочками. — Нет. Я и не умею, — широко улыбнулся я. И с удовольствием набрал в грудь воздуха. Я чувствовал себя хорошо, делая что-то подобное для едва ли знакомого мне человека. И в этом было нечто особенное. Показать себя с самой лучшей и самой загадочной стороны в обществе чужого человека. Ушла она от меня с впечатлением, словно побывала у добрейшей души шамана. Того, кто ходит в халате, того, у кого нет бровей, того, у кого очки болтаются на шнурке, того, кто пахнет дурман-травой. И того, кто явно умеет обращаться с волосами и ножницами. Причем абсолютно бесплатно. Она ушла с улыбкой и тянущимися из уст непрерывной лентой словами благодарности. А я остался с воодушевлением и впечатлением, будто сотворил нечто грандиозное. Счастье в мелочах.