[9]

Я бил её недолго. Да и не так уж сильно. Хотя себя оправдывать на самом деле не хотелось. Я вполне признавал, что бить девушку — низкое дело. Но разве не опускалась она ещё ниже когда бессовестно говорила мерзости в сторону тех, кто ничего ей не сделал? Я защищал не себя, не свое имя и не свою честь. Я бил за тех, кто уже не мог противостоять её змеиному яду. За своих красноволосых апостолов в том числе. За своего ангела. За всех. Я бил её недолго, но зато потом меня долго пытали. Её мать держала её за запястье, как ребенка. И смотрела на меня с таким отвращением, с каким только может смотреть на обидчика чья-то мать. Она её родила. А я больно изрисовал её лицо. — Вот теперь ты плачешь, ублюдок! — рявкнула она, и я изумился по-настоящему. — Я не плачу, — я стоял с каменным лицом. И я не чувствовал ничего. — Почему ты не плачешь? — ещё сильнее возмутилась она и прищурилась. — Потому что я не жалею, — я пожал плечами и посмотрел на ту, кто пострадала. Она не подняла на меня глаза. Я вполне готов был взять на себя ответственность за этот поступок. Поступок был ни капли не хорошим. Однако он был просто нужным. Для соблюдения баланса. Может не водного, но точно солевого.

***

Он за одно мгновение стал вызывать неоправданно много отвержения и отвращения. Если учесть то, что до этого я испытывал к нему достаточно светлые чувства. Да и они казались каменно устайчивыми. Потому как жили в моём сердце уже довольно долго. Волосы у меня стали ещё более жесткой соломой, а сердце вместе с ними. Меня всего подсушили в духовке. Кожа стала сухой и шелушащейся. Ногти грубыми, твердыми и острыми. Волосы — копной сена. А сердце черствым и холодным. Амулеты на шее выписывали круги и восьмерки, бились об одежду, взывая к чему-то, пытаясь обращать на себя моё внимание почаще. И я думал о них постоянно. Я держал их в руке, гладил. Клык я иногда целовал. Особенно перед сном, если ещё успевал соображать. Ноготь я мял с усилием. Будто кастовал проклятия или представлял, что на месте этого ногтя — его шея, которую мне хотелось последнее время особенно грубо и абсолютно не эротично сжать, надавив пальцем на углубление в сплетении двух ключиц. Он меня раздражал. Я сам себя раздражал. Мне не хотелось о нём думать, но я думал.

***

— Прости, — я валялся в своём привычном месте и в привычной позе, с привычными слезами, слекающими не по щекам, а к виску и по губам. Моё "прости" веса никакого не имело. По крайней мере никому, кроме меня, от него не делалось легче. — Ты... заткнись, а, — его голова закачалась, из груди вырвался крепкий вздох, будто он только что чуть не подавился сигаретным дымом, но умело сделал вид, что все‌ хорошо. Я еле дышал. И смотрел, как качнулись его красные кудри. Мягкие винные завитки. В полумраке они были совсем бардовыми. — Я привык быть таким, — я не унимался. Мне казалось, что я должен объясниться, — Страдания — стиль моей жизни. Мне спокойнее когда больно. — Я понял, не тупой, — он то ли огрызнулся, то ли безнадёжно взвизгнул, я так и не понял. Но зубы однозначно клацнули. Я не знал, как быть. Я вообще редко знал, как быть. А тут и подавно. — Ты уйдёшь? — уточнил я. Мне было важно знать, — Я ведь говорил, что для тебя буду слишком скучным. Ты... Твой свет... Мне... Я чувствую себя слишком старым. Слова никак не складывались. И мне казалось, что меня уже пинают острым носком ботинка в солнечное сплетение. Не такое уж и солнечное. Ничего солнечного во мне не было. Не то что в нём. — Ой да конечно, — саркастично процедил он. И вдруг упал рядом со мной на тонкий матрас. Не то чтобы упал. Примостился, но очень резво, копошась в пледе, — Двигай кости, пенсия. — Ты со мной и сгниёшь тут, — я хихикнул, слизывая слёзы с губ и чуть сильнее прижимаясь к батарее, когда он свернулся клубком рядом, — Что, просто будешь ждать? — А что ещё с тобой делать, — он вздохнул, похлопал ресницами, закрыл глаза и умолк, спрятав пол лица в плед. Он никогда не любил нижнюю часть своего лица. Я сжался всем телом. У меня внутри что-то разнеслось режущей и царапающей болью. Но мне было, как обычно, спокойно. Голова была тяжелой, переполненной болями и мыслями. А в комнате пахло пылью и покоем. Больше говорить мы не стали. Я ждал, когда перестанет болеть. Он ждал, когда я оживу. Я всё никак не оживал, болеть не переставало, но мы друг друга не торопили. В прочем, ночь намечалась длинная. И времени было достаточно, чтобы бессмысленно молчать. Я чуял запах его вспушившихся и немытых волос. Я чуял запах его терпения. И меня это удивляло уже не единожды. В ожидании он всегда пах как-то иначе. Мне было стыдно, ведь до его прихода я думал, что ненавижу его. Ненавижу за то, что подпустил слишком близко. Думал, придушу, когда объявится. Оттолкну. Поврежу или сломаю. Но я сам был слишком поломан.

***

Одни. По ощущениям — навсегда. На деле — всего на несколько часов. Казалось, мы оттуда никогда не уйдём. Станем бессмертными и останемся до тех пор, пока мост не обрушится с течением времени. Он изнутри будет полностью наш, пока история не сотрёт его с лица земли. Мы носились из стороны в сторону, пачкали одежду и топили массивные ботинки в вязкой грязи. Играли в догонялки. Он догонял меня каждый раз. Я не мог догнать ни единого. Но меня это устраивало. Мне даже нравилось долго-долго бежать за ним, видеть его спину, думать, что я загоню его в тупик рано или поздно. Рисовать на стенах нам быстро стало скучно, потому как головы с идеями стремительно опустели, точно так же, как опустели маркеры. Мы много пели. Пели те песни, которые были знакомы нам обоим. У него заболело горло. Я пел дальше, пел для него, но вскоре тоже охрип и утих. Потом мы выключили фонарики. Ноги гудели от постоянного бега. У меня слегка кружилась голова. Я был пьян этим элементарным экстазом. Не хотелось думать о том, что будет дальше. Мне нравился сам момент, проживаемый в эту минуту. На часы и время мы быстро забили. На моей сумке, которая осталась висеть на ржавом пруте, все так же тикали часы. Но я не хотел на них даже мельком глянуть. Мы сели у стены, на засыпанный мусором и грязью пол, тяжело дыша. Меня опалило жаром и окутало мягкой усталостью. Но было хорошо. Меня уже ничто не тревожило. И ворох мыслей, что кишил в моей голове постоянно, развеялся в одно мгновение. Меня вело, я прижался к нему так близко, как только мог. Руки змеями поползли по телу, пытаясь ухватиться за что-то, будто был риск разъединиться. В темноте я слышал только трудное дыхание и надменный смешок. В темноте я мог только щупать и слушать. Руки дрожали и немели. Все они были пыльными, покрытыми пятнами ржавчины и местами даже царапинами. Но я судорожно искал его лицо в темноте. По ощущениям — вечность. На самом деле — несколько секунд. Мы одни. И только эхо было с нами. Отзывалось на каждый излишне громкий вздох, копировало его, позволяло звуку разлететься по всему пространству огромного длинного темного коридора. Мой слух это будоражило. Мы одни. Я сжимаю одной рукой его одежду в районе шеи. Тяну на себя так, словно ревную зверски. Хотя мне не за чем. И он смеётся надо мной, а я вздыхаю от премитивности собственных эмоций. Но позволяю себе наконец побыть премитивным, не сложным. Я не вижу красной нити образа, но она есть. И я впускаю руки в его волосы, путаю в них пальцы, перебираю, потрёпываю ласково. Это и есть нить. Мне щемит сердце. Я всё пытаюсь быть ближе. И всё никак мне не удается быть достаточно близко. Так, чтобы мне этого было довольно. Я заново пересчитываю его рёбра самым кончиком пальца, легонько скребя по коже ногтем. Что-то во мне порывается вонзить их, надавить посильнее, расцарапать, изодрать. Но, как бы сильно мне не хотелось, я продолжаю отдавать руками аккуратную нежность. Он целует меня в скулу, внимательно и вдумчиво, тычется носом около виска, дышит. Он дышит невероятной жизнью. Так ею не дышит никто и ничто. Будто бессмертный. Хотя в бессмертных обычно как раз и нет этой жизни. Моё тело клеится к его телу так ладно и истинно красиво. Сердце мучит щекотка. Я хочу прижаться ближе. Я прижимаюсь ближе. Я умираю в его руках. Он высасывает из меня жизнь через свои поцелуи. Мне больно было смотреть в эти глаза, окружённые густым веером темных и длинных ресниц. От него пахло началом без конца. От него пахло противоествественно. Я плыл в густой истоме. Руки скрипели когда я обнимал его за плечи. Я хотел исчезнуть. Я хотел пройти сквозь него, оставить в нём всего себя, а ненужное выкинуть в мусор. Я хотел приклеиться намертво. Он улыбался и кусал меня в шею. А я поддавался, будто мечтал о подобном годами. Хотя когда бы я успел помечтать так долго? Учитывая, что мы не были так уж долго знакомы. Я хотел выть. Мне было мало его рук. Я хотел чтобы он стал пауком. И объял моё жалкое тело каждой из конечностей. Никогда до этого мне не приходилось смешивать такие желания в одном флаконе. Но в году не без исключительного выстрела сосновой палки.

***

Мы с ним — чёрный ворон и взьерошенная крыса пятнистого окраса. Не полноценные сравнения, а скорее очертания скупого символизма. Детским пальцем вычерченные на песке силуэты. Простые, но говорящие. Я кутался в чёрный кардиган крупной вязки, побрякивая связкой ключей, висящей на шее. Шёл широкими, но медленными шагами, топая по мелким лужам массивными ботинками. Было хорошо. Просто по-человечески хорошо. Как может быть, когда рядом вприпрыжку идёт кто-то важный. Лохматый, кудлатый, взъерошенный, пушистый. Громко топая такими же массивными ботинками. С руками в карманах. О чем-то кромко вещает. Как радио. Никогда не затихнет. В близи от него тишины не поймать, сколько не старайся. Я скучный для самого себя. Я от себя бегу. И ныряю в многосмысловое шуршание этого насыщенного радио, чтобы забыть о собственном существовании и воспринять мир снова с точки зрения наблюдателя, не имеющего существенных характеристик. Я никакой. И мне это нравится. А он весь и всегда какой-то. Иногда понимающий и эмпатичный, иногда строптивый и своенравный, иногда до безобразия шебутной, саркастичный, принебрежительный. Всё это — он. В каждом слове его можно найти. Он собирает по крупицам и хранит в себе всевозможные черты. Дитя мира. Мне предпочтительнее чувствовать себя отцом без детей. Я кому-то что-то отдал. Отдал себя всего. Теперь я пустой. Но птенцы будто улетели из гнезда. И наследия у меня не осталось. Я нигде не нахожу своего мнимого продолжения. Пустой и переполненный сосуды. Спокойная птица-вдовец. Ничего не значащая может. Птица, которая никогда не покажет оперенье или зубы. И крыса, уместившая в себе так много, сколько вообще можно представить. Нечто конкретное и при этом двоякое. Разноликое. Стоит только сменить фильтр и взглянуть под другим углом. Эта крыса представляет из себя больше, чем может сама себе вообразить. И мы идём куда-то, на встречу теплому ветру. Я шагаю едва ли слышно. Он всё топает, словно угроза надвигается. Я что-то отвечаю не своим голосом. И смеюсь глупо, будто что-то во мне всё-таки есть. Может быть это он делится. И закатное солнце красными лучами теряется в его винных волосах. На мои оно ложится тусклым рыжим. Я думаю о том, что укушу его, если он не прекратит меня смешить. Укушу так, что на плече останется гематома. Достать бы до плеча. Я думаю о том, куда он всё тянется, зачем так высоко растёт? Он стремится выше, к чему-то большему. Я остаюсь в поползновениях нищего. И всё по местам. Но я смеюсь и спрашиваю, как там погода. Крылья не расправлю, не взлечу, не проверю. Пусть вещает. И радио включает программу "Новости погоды".