[12]

Я снова прирос к своей тёплой батарее. Мне было страшно от нее отходить, потому что я знал: скоро выключат отопление. А от этого тепла я был зависим, как лысый породистый кот, ограниченный своей поломанной и искаженной биологией, неспособный согреть себя самостоятельно. Я сидел и лежал на своём матрасе на полу, подвернув под себя ноги или поджав их к груди. Я стал делать почти всё на полу. Пить и есть. Что-то писать или читать. Спать. Думать. Не думать. Так я будто смещал фокус с происходящего вокруг меня ужаса, который я всё никак не мог разглядеть в конкретных событиях, он просто проходил сплошняком, красной линией через всё, что я проживал. Так мне было немного спокойнее. И, в конце концов, теплее. Красноволосый-винноволосый-рыжеволосый ко мне больше не приходил. Я и не звал. В конце концов, в моих снах иногда должно появляться что-то кроме лирических образов. Голова гудела, хотелось завалиться спать в ту же минуту, но я чувствовал, что мне остро необходимо поесть и помыться, иначе спокойного сна мне не видать. Вокруг меня крутилась какая-то немыслимая карусель, иногда вздрагивая, будто бы с предупреждением о том, что болты у неё расшатаны и она может обвалиться в любую минуту. А петля на моей шее будто бы постепенно затягивалась. Кто-то точно хотел меня заарканить и удушить. Я пока не знал, кто. Но этого кого-то я уже на дух не переваривал. Его фантомное присутствие мучило и не давало покоя ни днём ни ночью. Я вздохнул и грузно свалился на матрас. Просто устал. Мне нужно было немного времени. Я бы умер, если бы это могло хоть что-нибудь изменить. Если бы моя смерть хоть как-то откликнулась в сердцах других. Если бы все, кто отмахивался от моих чувств, пожалели. Если бы однажды бросившие меня захотели вдруг вернуться и поняли, что им некуда. Если бы оттолкнувшие меня вспомнили и подумали, что их толчки стали частью причины. Если бы... Но больно то, что никто не вспомнит, никто не пожалеет, никто не задумается, никто не примет на свой счёт. Все спишут на случайности и "такова его судьба". Никто и не задумается, что их слова или действия, будь они другими, могли бы меня спасти. Я бы хотел, чтобы все, кто меня знал, в один момент вспомнили. Чтобы всех их охватила тягучая тоска и тяжёлый груз повис на сердце. Чтобы они обо мне подумали хотя бы посмертно. Долго. Хотя бы месяц. Месяц терзаний разума. Месяц теорий заговора. Месяц ностальгии и горестей. Но когда я понимаю, что обо мне никто и не вспомнит, мне и умирать не шибко хочется. Стоит мне умереть, как все разом обо мне забудут. Словно меня никогда и не было. Пока я существую, я могу оставлять хоть какие-то следы на белом снегу, пусть их и занесет вскоре. Я могу что-то делать для того чтобы обо мне думали. Думали правильно. Так, как мне хочется. А когда я умру, я перестану вызывать отклик чувств в сердах. Это и страшно. Я сотрусь и ни в чьей памяти не сохранится ни обломка от образа. Когда я умру никто не заплачет. И смысл в таком случае вообще умирать? Он тоже спросил меня однажды: — А когда я уйду, ты заплачешь? То моё воплощение, которое могло бы послужить реакцией, нельзя назвать просто плачем. Хотя "плакать" — это такое ёмкое и лаконичное слово, умещающее в себе все разновидности горя, затрагивающее счастье, откликающееся и в простом бессиилии, скуке, ревности, гневе, страхе. Уметь плакать — значит иметь доступ ко всей человеческой палитре эмоций. И я, умеющий хорошо плакать, смело заявил, что не заплачу. Добавив небольшую ремарку: простым плачем я бы обойтись просто не смог. Сорвал бы голос, завывая, разбил бы кулаками собственные колени, а может об колени разбил кулаки, оглох бы напрочь, белки глаз бы стали красными от общего напряжения в теле, губы порвались бы и от криков, и от безжалостных укусов, а может быть, я разбил бы себе голову об стену. Но это не плач. Это что-то, что сыграть нельзя, притвориться невозможно, искусственным путём войти в это состояние тоже не получится. Плакать можно и по команде. Можно по желанию. Как и сдержаться иногда в этом смысле. Глупо было спрашивать, заплачу ли я, если в моем случае плач не отражает истинности чувств. Я столько лет сталкивался с тем, что меня обвиняли в неискренности, что выработал привычку иммитировать слёзы. И какой тогда толк был бы? Нет, не заплачу. Но вся моя сущность трижды мучительно вывернется на изнанку, а с изнанки на лицевую, искажая то моё немногое материальное, что существует в пространстве, поддаётся осмыслению и подлежит прикосновениям. Имеет ли этот ответ тот смысл, который должен быть дан на подобный вопрос?

***

Я стоял, как брошенный мамой ребёнок, замерзший, окаменевший, с охладевшими руками по самый локоть, с мурашками по телу, с комом в горле и влажными глазами. Мне было больно. Мне было чертовски больно. Так больно, будто меня заставили съесть стекло, целую ложку осколков, с большой такой, щедрой горкой. Я лихорадочно кусал губы и теребил изнутри карманы ветровки. И смотрел вверх. На большое красное сердце, точнее его железнаю форму, которая была заполнена огромным множеством хаотичных сердец. И всё это было заполнено замками — символами крепкой любви. У меня было много ключей на шее. Я мог открыть всё, что угодно, наверное. Но такие замки моему влиянию не поддавались. В них было что-то большее, чем механизм. В них были чувства. И я до чертиков завидовал тем, кто имел рядом с собой кого-то столь важного, значимого, верного и любящего, с кем можно было вместе поцепить такой замок. Мне было больно. В отличии от них всех, я — один. Всегда один. Никогда не любим, а если и любим — то временно, не искренне, не безусловно. Всегда было какое-то "но". В этот раз "но" было таким: любим только как друг. Я друг для того, кому готов отдать всю свою жизнь, ради которого готов бросить всё, что у меня есть, оставить позади то, что строил. Я друг для того, кто мне нужен больше, чем кислород. Я друг для того, кто снится мне по ночам, чьи глаза смотрят мне в душу, чей смех щекочет до глупой улыбки, чьи волосы я хотел бы последними увидеть перед смертью. Я друг для того, кого хочу укусить в плечо до крови. Я друг для того, по кому скучаю даже когда мне весело, хорошо, когда я увлечён и занят. Я друг для того, о ком думаю даже в самой шумной компании. И если бы у меня была возможность загадать три желания джину, я бы, не медля ни единой секунды, желал, чтобы он снова был рядом, чтобы наша разница в возрасте исчезла, а он наконец полюбил меня так же сильно, как я любил его. Слёзы брызнули из глаз, я развернулся и ушёл. Слишком больно было смотреть на это сердце. Сердце, на котором наш замок никогда не будет висеть.

***

Ещё одно движение. Ещё одно. Совсем немного и весь мир содрогнётся. Он взорвется. Он точно умрёт. А я вознесусь так высоко, где птицы не летают. Точно. Еще движение и я... ломаюсь. Не лечу. Не плавлюсь в лучших чувствах. Всё это просто исчезает, выскальзывая из-за носа, скрываясь там, где я не замечу, не достану, не увижу. Отвратно и мерзко. Жалею о каждом движении, будто ни одно из них не стоило моего времени и сил. Мне плохо и тошнит, хотя еще минуту назад казалось, что это всё — и есть смысл жить. А теперь просто противно до рвоты. Мне хочется исчезнуть. Тело противное и ощущается поломанно-неправильным. Вся моя физическая природа противоречит разуму. Когда разум берёт верх после контроля от тела, я буквально схожу с ума. Противоречия рвут на части. В полный хлам. Я и есть хлам. Позорный последователь за веяниями неподконтрольных мне вещей. Игры с природой в кошки-мышки. И попытки победить прописанные на уровне вселенной законы. Я хочу умереть. Просто сворачиваюсь в клубок и плачу от того, насколько же внезапно и абсолютно мне захотелось просто умереть. Я хочу, чтобы меня обняли, но это отметается очень стремительно. Ведь ничьи руки не заслужили такой участи — коснуться такого отвратительно и неправильного тела. Я стараюсь больше не двигаться, только бы буря утихла. Хочу уснуть, но меня бросает в жар. И я просто хочу избавиться от себя. Чтобы самому себе не мешать.