[13]

Стая маленьких безымянных птенчиков. Та же стая, что окружала меня пару месяцев назад. Я помню, как они толпились вокруг, как радовались мне, летели обнимать, рассказывали мне о своих птичьих беззаботных деньках, о каждой мелочи и каждой радости. Моё имя им не давалось для запоминания. Потому они назвали меня своим папой. Вся эта орава ластилась ко мне, как к родному. И, обнимая их, я действительно чувствовал себя хорошо. Они хлопали глазами и спрашивали меня о чем-то. Я отвечал, улыбаясь. Целовал их в макушки. Гладил по волосам. И чувствовал себя таким нужным и таким любимым, что это грозилось порвать меня изнутри в клочья. Сейчас... сейчас эта стайка притихла. Они теребили собственные руки. Опускали глаза в пол. Молчали. Жевали губы. А я смотрел на них с долей вины. Ведь это я не справился. Это я не смог. А мои наивные, добрые и честные птенцы ни в чем не виноваты. Они, в отличие от меня, учились чему-то на опыте неудач и поражений. Всё равно достигали целей. Всё равно проходили через трудности. Я же перестал учиться давно. Считал, что мне это больше не нужно. У меня не было сил справляться с мыслью о том, что я чего-то могу до сих пор не уметь и не знать. Проще было не развиваться вовсе. И чему может научить юнцов такая старая, дряхлая и слепая птица, которая так давно перестала замечать что-то новое? Что я мог вложить в их чистые умы? Консерватизм и слепость собственных убеждений? Окаменелость разума? Беспечность? Мне нечему было их учить. И хоть они и любили меня, я быстро понял, что должен уйти.

***

Ты, наверное, чувствуешь, как я отравлен любовью к тебе и твоей ответной не-любовью. Я знаю, что запах этой неисправности тянется за мной яркой белой простынёй. Я знаю, что этот яд послевкусием жалится от каждого моего слова. Всё это приторно, излишне откровенно, интимно. Это слишком высоко для таких птиц как мы. Мы не должны подниматься выше. Я словно резиновыми зубами впиваюсь в твою гранитную кожу. И вою, сжимая челюсти. Боль стреляет во мне хаотичными молниями, я жмурюсь и сплевываю красное железо, холодное, вязкое, неоднородное. Я люблю тебя так, как не должен был. И ты знаешь о том, но молчишь. Молчишь и травишь меня этим притворством, словно это я здесь вшивая крыса, которую нужно нашпиговать ядом, замаскированным под аппетитный шмат сыра. Я устал огрызками бросать в тебя свою искренность с высоты двух метров, будто это яблоки. Я стараюсь не попадать. Но на тебя брызжет липким соком. И ты видишь, ты знаешь, кто швыряется в тебя этими излишествами. Но лишь поджимаешь губы и опускаешь глаза. Только бы мы ничего не испортили. Между нами тонны неправды, тонны выдумки и театральных сцен. Мы играем друг для друга роли угодных, удобных, идеальных. Друзей. Тех друзей, к кому не страшно будет прийти, когда страшно пойти ко всем остальным людям и нелюдям. А потом ты ломаешь игру. И оговариваешься. Вылетает упрямой птицей пара правдивых слов, и эти птицы клюют меня острыми клювами прямо в затылок. И я уже знаю, что грешен. Но перед тобой нагрешить — последнее дело, какое я должен был сделать. Я угроблен намертво, но не твоей правдой. Испепелён своей собственной греховностью. Сожжён до тла. Я палач и я же осуждён. Только ты не причём. Только ты. Мы устали держать эту тонкую нитку на ветру. Устали держать этого духа под аппаратом жизнеобеспечения. Ему не поможет задышать кислородная маска. Ему уже ничего не поможет. И нам тоже. Я испорчу всё то лучшее, что между нами смогло нечаянно образоваться. Раздую песчанные дюны. И снова гладкая пустыня станет простираться до самого горизонта. И руку я выпущу из своей. Правда, пара твоих пальцев, наверняка, останутся сломанными. Не приближайся ко мне больше никогда. Дай своим костям воскреснуть. Дай себе идти свободно. Дай себе очистить разум. У тебя ещё всё впереди. И ты когда-нибудь взлетишь, хоть и рожден крысой. А я сгнию на помойке, хотя я птица. И всё шиворот-навыворот, но всё по местам. Всё как надо. Мы все ждали именно этого расклада. Я знал, что останусь один. Хоть мне и нравилось представлять, как ты утопаешь вместе со мной. Но ты создан для большего. Для четырёхмерного пространства. А мне бы не растерять окончательно третью координату и не схлопнуться. Нас развенчали, увековечили, покалечили и раскулачили. Испытали на прочность. Или, может быть, это мы испытали на прочность себя же. В конце концов это не имеет значения: мы проиграли. И этого факта не смягчит ничего. Не важно, проиграли мы кому-то или самим себе же. Я клялся себе, что проснусь на следующий день. Клялся каждый вечер. Но в голове болезненно и насильственно укоренялся страх: однажды я щёлкну. Этот мелкий щелчок станет началом начал и концом всех затертых концов. Я хотел стать ещё более худым, лёгким, потерять массивность вместилища, чтобы однажды я смог взлететь. Я готовился основательно, чтобы мой шаг через белую раму стал искуснейшим полетом, а не кратковременным падением с трагическим исходом. Я копил силы. И молился чтобы старые растрепанные перья расправились правильно. Моя жизнь была мне дорога. Так банально и скупо, без щедрости философий и грузности размышлений. Но разве хотел я жить её вот так? Нет никакого завтра. И того, что было вчера — тоже нет. От вчерашнего остались только кривые следы на свежих корочках потрепанной памяти. И белеющие снегом шрамы. Нас не было никогда, потому что нас нет сейчас. Я, вроде как, всегда боялся смотреть в эти обрамлённые ажуром ресниц глаза. Стыдился подать голос. Себя не хотел показывать. Словно ничего на самом деле не меняется. То, как оно есть в текущем моменте, и было перманентным состоянием, константой. И мы всегда проходили мимо друг друга. Никогда не знали, о чём поговорить. Когда я вспоминаю о чем-нибудь из прошлого, чего уже не способен отыскать, мне кажется, что этого не было. Или, быть может, это было не с тобой, а с кем-то другим. Я не загадочная тень, шарахающаяся по углам, молчаливая, изворотливая. Я обнажён и открыт. Всему миру показываю, как истекаю кровью. Даю попробовать на вкус багряный солод, сочащийся из рваных ран на рёбрах. Даю приложить к ним руку. Я фокусник. Иллюзионист. У меня нет секретов. Я отеровенен, но не до конца. Я говорю правду, но лишь иногда приукрашиваю, привираю. А смолчать о сокровенном не умею. Как не умею на самом деле показывать хорошие фокусы. Как не умею заставить себя сделать больше, чем я привык. Как не могу заставить себя выбраться из петли самопожирания. Я променял то, что имел. И знаю, что мне воздастся. Но будущего не существует. Так что бояться мне нечего. Во всяком случае, пока не услышу шорохи языков пламени и запах костра. Пока моя любезность не начнёт меня поистине тяготить. Пока я не переступлю через себя и не запрусь в комнате навечно. Пока не переступлю через себя и не рискну. Пока не переступлю через себя и не сломаю себе жизнь тремя словами. Пока не изменюсь. Но будущего нет. И надеяться на него, очевидно, бесполезно. Меняться есть смысл здесь и сейчас. Хотя я до сих пор не чаю, как провернуть это, чтобы перемены были не лояльной волей установившихся логических цепочек, а поистине революционным решением от завладевших разумом новейших идей. Власть рано или поздно становится не легитимна. Есть смысл свергать её напрочь. Я сверг пока только линию времени. И тебя, моего третьего апостола, оградил от себя бетонной стеной. Доволен, но измучен. Бодр, но на грани срыва. Сколько ещё у меня есть агрегатных состояний? Я словно бы кожей ощущаю тебя. Всё ещё тебя, такого похожего, такого статичного, неизменного тебя. Холодного, как ранний весенний сквозняк через растянутый свитер, по обнажённой коже, в глубь, через кости. Такого холодного, что проще считаться трупом, чем снова согреться после тебя. Такого холодного, что солнце отворачивается от меня с сочувствием. Я и не хочу больше греться. Я прислоняюсь лбом к стеклу и тихо молчу сам себе под нос. Молчу о том сокровенном и важном, что перестанет таковым быть если заговоришь. Я вообще мало о чем могу так вдумчиво молчать. Я смотрю через полупрозрачное отражение на свою комнату. Она двоится в моих глазах. И в ней всё выглядит до боли знакомо, но в то же время всё слишком по-новому. Не так, как было раньше. Все изменилось, и я сам это с собой сделал. Но, сколько не переставлял я эти мелочи, я каждое действие посвящал тебе. И теперь в каждом из них, так красиво и хорошо стоящем на новом, но, как кажется, совершенно правильном и подходящем месте, есть что-то, что колет меня изнутри. Красная нить образа. А ещё меня душит свитер, но я только сглатываю комок. Я не стал бы менять ничего сам. Всё это — ты. Где-то там мое зеркало ловило твои улыбки и искры темных глаз. Где-то там твои волосы, рыжие и яркие, как огонь, колтуном спутались и валяются на полу. Где-то там твои отпечатки пальцев, отломанные ногти. А стены отражением вибраций хранят едва ли не все твои слова. Эта комната тебя любит. Эта комната тебя ждет. И ты частично оставил себя в этой комнате. Мне на память. И мне же на горе. Ты был моим началом, стал и моим концом. Моим рождением и моей смертью. Болезнью и лекарством. Тревогой и успокоением. Терзанием и облегчением. Проще говоря — Ты был всем. Я тебя любил, хотя до сих пор не знаю, за что. И это явное доказательство того, что любят не за что-то. Любят не идеальных и удобных, не тех, кто подходит душе, как кусочек пазла. Любят тех, кто цепляет, пусть даже своими острыми и рваными краями. И может быть, я до конца своих дней не пойму, чем именно ты меня цеплял. Если я и мог увести кого-нибудь за собой в свой идеальный мирок потока, то несомненно выбрал бы тебя. Я хотел, чтобы твой лик жил и дышал в моих мозаичных снах. Я хотел, чтобы ты колотой раной остался на моей сущности. Я хотел сохранить в себе осколки нашей связи, вживить их внутрь, принять и запечатать. Это не страдание, но и не благословение. Это то, о чём я не стал бы жалеть, но и повторять не стану. То, что было с тобой — было так по-особенному, но вместе с тем и так привычно похоже на моё прошлое. И мне смешно. Потому что по итогу только я дурак. По итогу я паук, которого съели. Я снова сбегаю в поток. Он крутится вокруг меня. Но даже здесь я одинок. Даже там, где живёт мечта, есть это глухое чувство одиночества. Невыносимое. Несовместимое с жизнью, с какой стороны не взгляни.

***

Было тепло. Наверное даже слишком. Не жарко, но я привык всегда находиться в прохладе, как хладнокровный ящер. А сейчас было так до безобразия тепло, что меня тошнило. И я бы сблевал, честное слово сблевал, если бы не чувствовал на себе его руки. — Блядь! Глаза не закрывай! Не закрывай я говорю! — его голос перебивал дребезжащий и раздражающий неоднородный шум, скверный вой, будто от старого двигателя. Я не ответил. Мне так сильно хотелось спать. Было слишком тепло. Такое тепло способно только погружать в сладкую дрёму. А ещё его руки... Они были тоже слишком теплыми. Неправильно даже. Мне так хотелось спать, что я не чувствовал камешков под своими лопатками. Они исчезли и превратились в трепетный хлопок эфемерной постели. Он встряхивал меня. И кричал. Я знал это, хотя не слышал. Чувствовал только, как все органы во мне колышатся. Голова кружилась сильнее. Мне было слишком тепло. До того, что уже тошнило. Только бы не сблевать. Не при нём. — Если ты сдохнешь, я тебя воскрешу и убью! Не смей! — кажется, летели слюни или слезы. Тоже что-то теплое. Мне с одной стороны хотелось свернуться клубком и уснуть, но с другой, я не хотел уходить от прикосновений почему-то. В другом контексте однозначно ушёл. Но не в этом. Красная нить образа. Его глаза и волнующиеся винно-рыжие волосы. Видимо, моя красная ниточка здесь закончилась. И теперь, дойдя до этого места, я просто смотрел на растрепавшийся кончик, торчащий в стороны. Не осознавая пока, что это действительно конец, а не обман. Мне не было больно, мне не было страшно. Я с усилием заставил себя открыть глаза. Мир стал слишком ярким. Но я видел красное пятно. И мне было спокойно. Хотя мышцы, я чувствовал, дрожали. Их я контролировать перестал. Завыл что-то. Шумно сглотнул. Ткнулся носом ему в кофту и затих. Как птица. Птицы умирают обычно очень тихо.

***

Он кропотливо искал любовь каждый день своей жизни, так и не осознав, что она была всё это время повсюду, окружала его, обступала, настойчиво лезла в глаз, как прядь, выбившаяся из челки. Так и не осознав, что он сам был любовью.