[17]

Когда мы расстались? Я не помню. Наверное, этот момент всё же был, но настолько скользкий и тонкий, что я его просто не засёк. Хотя мне каждый день казалось, что мы расстанемся уже завтра. Но это завтра настолько долго не наступало, что я привык и стал думать, что оно всё-таки не наступит никогда. Мы и встречаться то не начинали на самом деле. А потому о каком расставании может идти речь? Нет чёткого начала — нет и чёткого конца. Это было медленное и незаметное отдаление друг от друга. Сначала меня мягко отталкивали, когда я тянулся за поцелуем, потому что не то настроение. Потом стали обнимать лишь при встрече и на прощание. Прекратили выдыхать мне сигаретный дым в лицо или в рот. Презрительно откликались на воспоминания о физической близости. Стали говорить о ком-то другом. И в один день я услышал: "Ну, мы хотя бы друзья" Мы и были друзьями. Всё это время, наверное. Кажется, нас и вовсе не было. Было лето, была дорога, было предвкушение. Были встречи, были объятия, были столкновения глаз. Была музыка, был смех, были истории. Была еда, были сигареты, был кофе. Были грязные кроссовки, были мокрые пледы, были холодные руки. Был алкоголь, был сон, была усталость. Были искренности, были слабости, была неловкость. Были страхи, было молчание, были слёзы. А нас не было. Нас всё-таки не было.

***

— Подпустил! Змею на груди пригрел! Замечательно. Просто восхитительно! Яду попил, ослеп напрочь, совратить и извратить себя дал. Ты слабый человек. А самое ужасное в тебе именно то, что ты не видишь, как вкушаешь зло — ты продолжаешь думать, что всё нормально. — Не спорю... — Это ты сейчас не споришь, когда глаза разул наконец. А до этого что? До этого пол года жалобных постанываний и стремлений к тому, чтобы уподобиться... этой мерзости! — Слушай, я знаю, что ошибся. Я признал это. И прозрел, к счастью. Чего ещё ты от меня хочешь? — Чтобы ты понял, что себе жизнь испортил. И того, что ты сделал, теперь не стереть из жизни, из воспоминаний. Ты можешь откреститься, можешь сказать, что изменился. Но порок уже в тебе. Ты больше не есть свет. И вины тебе не искупить никак. — Я понимаю. — Ничерта ты ещё не понял. Иначе бы бился уже головой об пол, заливая его слезами и кровью. Не думай, что ты такой молодец, раз лицо держишь. Если держишь — значит до конца ещё ничего не проблеснуло. Безнадежный ты. И просто противный человек.

***

Там что-то очень громко ломалось. Не знаю, где это — "там" — но далёкие звуки разрушения, их отголоски, их долгое и мучительное эхо, заполняющее пространство, мне совершенно не нравились. И тем не менее, я всеми силами старался не обращать на это внимание. Слушать, но не слышать. Воспринимать, но не осмыслять. Заставить себя закрыть глаза и пролежать вот так настолько долго, пока не удастся стереть эти звуки совсем, хотя бы из своей головы. И однажды я услышал тишину. Мне показалось, что я оглох, но я и в самом деле просто слышал приятную, шелестящую, не совсем пустую, но тишину. Без отголосков скрежета, треска, хруста, падений, скрипов и ударов. Просто белый шум на минимальной громкости. По телу, начиная с голеней и выше по ногам, после по туловищу, а дальше к рукам и шее побежали мурашки. Приятные и щекотливые. Какое-то тепло из малой точки взорвалось в груди, образовав вселенную. И стало так хорошо, что слёзы украдкой побежали по мешкам под глазами и морщинам на щеках. Может быть, я сам действительно смог стереть эти страшные звуки, заставил себя перестать их слышать, научился глушить. Может быть, действительно оглох, став счастливее без лишнего шума. А может быть, этот шум сам собой прекратился. Но мне было так наплевать. Я просто радовался, что больше его не слышу.

***

Теперь, смотря в зеркало, я видел там отца. Конечно, я и раньше его там видел, ясно и чётко. Тут ничего не поменялось. Поменялось моё отношение к этому. В какой-то период времени мне до истерики было противно смотреть в зеркало, потому что оттуда смотрят глаза отца. И дело не только в их цвете. В них отражается всё то, что всегда было и есть в отцовских. В них этот треклятый эгоизм. Ревность и зависть ко всему. Наплевательство. Обида и презрение. Неоправдланная агрессия. Замалчивание чувств. А ещё — разочарование в жизни и в мире. Жалость к себе, постоянное обеление себя. Через зеркало я смотрю на него. И прекрасно знаю, как всё будет дальше: я просто так и не признаю, что мне нужна помощь. Я её никогда не приму. Я не признаю себя слабым, хотя буду знать об этом всегда. Я буду жить с этим всем за душой, ненавидеть себя и параллельно жалеть. Буду срываться на тех, кто вокруг. И причинять боль, не замечая этого. Просто от беспомощности перед самим собой. Просто потому что для меня целый мир — это только я сам. Как и для отца — он. Но я почти перестал в себе это ненавидеть. Не то чтобы прям принял. Но чувствую, что уже скоро смирюсь. К тому же, с годами, я стал отца понимать. И мне больше нечем протестовать, мне нечем это крыть. Мало того, что я в себе это вижу, так я ещё и понимаю, почему всё так. Оттого понимаю и отца. Ни его не могу ненавидеть. Ни себя.

***

Существуют люди, что появляются в жизни другого человека только с одной целью (о которой и сами ни сном ни духом) — преподать урок. Не обязательно жестокий или увечный. Просто научить чему-то важному, помочь расширить сознание, узнать мир с новой грани. Таких людей в моей жизни было немного, но от каждого что-то осталось. И некоторые "следы" время существенно сглаживает, но все равно не может вынудить исчезнуть бесследно. Такие люди — роковые. И если им было суждено изменить тебя, то эти перемены, как тараканы, переживут даже ядерный огонь. Только вот, к сожалению, таких людей ещё и отпускать приходится с глубокой болью. Иногда даже отрывать от себя самостоятельно. Эта боль — плата за вынесенный урок. Без неё никуда. И вот ты стоишь, одинокий, с разодранной грудной клеткой, с новым дыханием и все еще чужим голосом в голове, не зная, куда двигаться дальше. Ведь до этого тебя будто бы вели неосознанно. Но поводыря больше нет. А ещё будто кислород перекрыли напрочь и приходится оперативно учиться дышать жабрами. Благодаря такому урочному человеку я, как мне кажется, стал чуть ли не полностью другим. Знаю, что это на время. Пройдёт год-другой и начнут снова проступать на свет исконно мои черты. Но пока у меня есть время — я наслаждаюсь. Другим пониманием себя. Другим голосом в голове. Другим мышлением. Другими привычками и интересами. Благодаря такому человеку я научился громко кричать на улице, при этом печатать, избегая больших букв, я научился свистеть, переосмыслил чай, прекратив добавлять в него сахар, курение стало для меня не привычкой, а конкретным таким увлечением, я научился клеить наклейки, перестал испытывать отвращение к жестоким шуткам и своему собственному смеху, а что самое главное — научился слышать самого себя. И понял, что я самый обычный человек, коих полон мир. Что я не ужасный и не восхитительный. Я просто обычный человек.

***

Его лицо, всё ещё свежее, но теперь гораздо более знакомое — болезненно знакомое — сменялось быстро, меняя очертания и форму, приобретая и теряя то одни, то другие особенности, становясь то добрым, мягким и ласковым, то холодным, худым и отстранённым, то вовсе прозрачным, когда на нём всё смешивалось в кучу и становилось ничем. Я видел его голым. И всё его тело тоже не оставалось неизменным ни на секунду. Едва ли можно было понять, кого вообще я вижу перед собой. Но это не пугало. Я жаждал смотреть на них всех, видеть их, анализировать, знать, ведать, понимать. Всё, в чем я был уверен — передо мной мой урок. Удар в живот. Быстрый и болезненный, как укол, как вспышка, как ядерный взрыв. Потом красные капли по стене и моя челюсть заняла такое положение, которое ей не должно быть присуще. Что-то противное на вкус и очень тёплое заплескалось во рту. И в этом чем-то плавали осколки моего зуба. Наверное. Кровь, конечно, вытекла изо рта. Я пытался удержать её ладонью, но всё равно попало на футболку. Очень испугался из-за этого. Потом ведь не отстираю. Я глянул ему в глаза. Меня в баранку скрутило на земле от разрастающейся боли, отнимающей силу. Попытки сглотнуть кровь ничем не увенчались, пришлось плевать куда-то в сторону. Дышать было тяжело. А его лицо всё менялось, плавилось. Он превращался в других людей, он исчезал совсем, потом появлялся снова, будто в дымке, в мыле, в воде, с помехами и трещинами на своей стати. Но всё ещё свежий. Навсегда свежий. Он меня поцеловал. И хотя мне не стало легче, я всё равно целовал его в ответ.