[16]

Состояние последних дней можно было бы описать довольно банальным словом: разбитое. Такое, что прямо вдребезги. Я себя ощутил стеклянной фигуркой, на которую сверху бросили кирпич. А потом убрали. И остались только осколки, плотно вдавленные в пол. Но непривычно то, что это напрочь убитое состояние ощущается совсем не так плохо, как раньше. Я истекаю болью и скорбью. И расцветаю в них. Перерождаюсь заново. Раскрываюсь с новой грани, изобретаю её сам. И мне хочется закричать. Чтобы все слышали, что я ранен! И что мне от этого так хорошо! Это болезненное, но необходимое избавление от лишнего. Трансормация через травму. Поскольку прежде чем получить что-то, нужно иное утратить. И эта потеря была предвестником уже хороших обретений. Хорошо, что я это понял. Это расслабляет. И позволяет отдаться чувству боли, встречать его с улыбкой, искренней и тёплой. Експерименты с просветлением заняли некоторое время, но так и не дали четкого понимания. Раньше мне было препочтительнее оставлять всё как есть. Вижу ужасы реальности — оставляю их ужасами, порой даже усугубляя. Сейчас, чисто ради разнообразия, мне захотелось сделать пару движений в иную сторону. Перевернуть мерзости так, чтобы они выглядели чуть более привлекательно. Чтобы всё это хоть с какой-нибудь стороны выглядело не так удручающе. И это интересно. Ярко, любопытно, необычно. Может быть, играть в бога — не такая уж и бестолковая затея.

***

Мешки под глазами стали прозрачными и тонкими, настолько, что, прикасаясь к ним, можно наткнуться кончиками пальцев на упрямую кость. И молчание, как и тишина, больше не угроза, но и не наслаждение. А усталость и тоска. В одуревшем одиночестве было явно веселее, чем в этом, смиренном и покаянном. Всё ещё одиночестве. Воспоминания перестали мучить, потому что больше не ощущаются реальными. И шея больше не болит, она чиста от отметин яростного всепоглощающего добродетельного огня, плечи не гнутся от будничных тяжестей, раскрываются непринуждённо и бодро. И всё, что должно было пройти, прошло. Как хорошее, так и плохое. А пустоту, что заняла их место, не описать никак. Она просто есть и не обладает никакими свойствами. Не лечит, но и боли не причиняет. Но считаться с тем, как всё это развернулось, просто неприятно. Свет пронзил и разрезал тьму. А может это тьма приманила и поглотила свет. В прочем, теперь уже какая разница, если остались только серые краски. Теперь приходится проживать что-то чужое. Потому что ничего своего уже не осталось. Казалось, что мозг в скором времени лопнет от перенапряжения. Он ведь никогда на самом деле не отдыхал. Ни на минуту. Ни на секунду. Это бесконечный поток бессвязных мыслей, порой нервно и неоднократно повторяющихся в страхе утратить, потерять, забыть. За окном проносились окрашенные в зелёный оттенок тёмные пейзажи. Они стали относительно знакомы за последнее время. Или нет? А где я, собственно, еду? Снова тревожно полез в карман чтоб проверить по картам. Переключил музыку. Мозг сбоит слишком часто. Постоянно говорю себе что-нибудь важное в сопровождении с мыслью: сейчас это точно надо сделать. И уже через секунду забываю. И не делаю. Отвлёкся на музыку, на карту так и не посмотрел. Тревога подкатила к горлу тошнотой. Упустил опять. Ненавижу. Какое сегодня число? Какой день недели? Я правда не вспомню. И чем я собирался заниматься вечером — тоже. Забывается всё. Мозг, кажется, плавно подыхает, бултыхаясь в узкой черепной коробке. И меня это пугает. Действительно пугает. Хотя я и делаю вид, что всё хорошо. Вспомнил про карты когда опять глянул в окно и автоматически стал предпринимать попытки узнать местность. Вроде знакомое что-то. Так что, наверное, карта не очень-то нужна. Не так уж долго осталось. Во многих смыслах... Нога почему-то задергалась. И курить захотелось. И есть. Блять, точно... надо приготовить поесть. Надеюсь, не забуду об этом по пути домой. Или, по крайней мере, вспомню вовремя. Чувства голода нет уже давно. О еде я вспоминаю только когда окончательно ослабеваю, либо когда мне необходимо заесть некоторые эмоции. Голова гудела, а глаза слипались. Я просто устал. Слишком устал чтобы функционировать. Или я так только успокаиваю себя... Я ведь всегда такой последнее время. Такой овощь. Шатания по городу оказались относительно бессмысленными. Что-то да они давали, но существенно ничего не меняли. Да и в целом надежда на перемены уже истлела. А потому делать что-либо стало бессмысленно. Но и не делать ничего — тоже. Так что встал вопрос на какую из двух бестолковостей тратить время. Само собой выбралось продолжать эти идиотские похождения. Просто потому что сидеть на одном месте было непривычно. Сигареты улетали быстро, а деньги на новые находились довольно туго. Пальцы на ногах болели от холода и вросших ногтей. Мозоли тоже докучали нехило. Но ходьба всё равно не прекращалась. Будто бы ей просто не суждено было остановиться. И не было понятно, что именно толкает к дальнейшему движению. Мир существенно сузился. Мысли уже не улетали куда-то высоко, не тянулись к шири непостижимых истин, не обхаживали философию, не кружили над темами морали и нравственности. Мир сузился вплоть до одного краткого настоящего момента, до содержания карманов и сумки, до денег, имеющихся в наличии, до чувств голода, усталости и сонливости или же их отсутствия, до настоящих эмоций и чувств. Дальше этого — только туман. Ни шагу назад, ни секунды промедления. Всё стало простым и понятным. По крайней мере для простого выживания хватало и этого. А к жизни рвения уже не было. Жизнь — штука слишком сложная, и осилить её такую не каждому под силу. Устаешь слишком быстро. Кто-то грамотно вышел и грамотно сделал. И так получалось у них каждый раз. Мы же смотрели на легкость выверенных чужих движений и думали — у нас тоже так должно получиться, это вовсе не сложно. Но там, где люди шли ровно и стойко — нам сложно было даже устоять. Мы поскальзывались, падали, ломали самое дорогое и хрупкое, но что самое главное — не береглись после этого и не переставали пытаться. А попытки легко превращаются в пытки если не учитывать ошибок и не прикладывать должного усердия. Так мы из молодых, жвавых и заточенных постепенно стали превращаться в нечто дряхлое, чахлое и протёртое. Оглядываться было уже страшно. Как и передумывать. Потому что передумать и развернуться вспять — самый позорный проигрыш, когда ты уже всё на этом пути растерял. Потом мы потеряли друг друга. Позже — потеряли себя. И там уже всё стало неважным. Мы ведь ничего не планировали. По крайней мере тогда. В будущее смотреть не хотелось, на прошлое мы тем более плевали. И те дни — это жизнь. Это дыхание, пусть и прокуренное. Это любовь, пусть и не в лучшем своём проявлении, явно не в самом здравом и положительном. Дни беззаботного забывания и растворения друг в друге закончились безвременной кончиной без свидетелей. Тихой, как смерть домашнего питомца, что сбежал в приоткрытое окно и не вернулся. Дальше — только смаковать счастливые воспоминания, истекая багряной болью под случайные звуки. Больно идти по другим улицам, но выловить в воздухе тот самый запах. Больно ротовой полостью наткнуться на тот самый вкус. Больно взять обкусанными пальцами всё те же сигареты. Всё кончается однажды. И лето закончилось не на зло мне и не на радость. Теперь остаётся пересчитывать мелочь в кармане и ждать. Ждать родных лиц, на которые больно смотреть, и дурацких сообщений, от которых слезит глаз. Глаз. То, что я люблю больше всего, я и ненавижу больше всего. За то, что оно мне не принадлежит. За то, что уходит. За то, что заканчивается. За то что время пожирает радость, оставляя для меня только горький осадок на дне гранёного стакана. Может быть, нечто лучшее ждёт меня впереди. Но я этого "лучшего" не хочу. Я придпочел бы остаться в том "не идеально, но и не плохо", которое имел. Жаль, что даже этого не смог удержать. Тогда коматозило от радости. Теперь коматозит от ломки, от потерь и застоя. И это, наверное, тоже счастье. Счастье — иметь то, по чему можно так болезненно и всхлипывающе скучать. Скучать, разбирая себя изнутри по кирпичикам, чтобы перестроить на новый лад. Или вовсе оставить руины. Да, думаю, большего счастья никогда и не светило.