[19]

Существовать в эпицентре переплетений чужих судеб, как выяснилось, весьма выматывающая роль. Хотя, казалось бы, ничего делать не нужно. Но сам факт нахождения в подобном положении обрекает на вечную измотанность, усталость и чувство, будто это — совсем не то место. Пришлось отойти от дел. Решение было принято спонтанно и весило примерно столько же, сколько и решение "мыть или не мыть сегодня голову". Последний Крайний раз было сказано — необходимо замолчать. Все связи — долой. Ценности как мусор. Мысли стереть. Слова без мыслей и вовсе уничтожаются сами по себе. Из одной клетки в другую, конечно. От перестановки мест слагаемых... и всё такое. И тем не менее, это — хоть какие-то перемены. За которые тоже нельзя испытать гордости. Но они — лучше, чем полное отсутствие каких-либо усилий. Доверие — глупость. Как и трепет за окружающих. А оттуда уже вытекает полное безразличие. И хорошо. И к чёрту всё это. Я искренне попытался всё это в корне переосмыслить. Всё, что знал и умел думать. И плевать, настоящим был этот опыт или нет.

***

Я шёл по улице и, наверное, курил. Этого не помню, но догадываюсь логически исходя лишь из ощущения, что другой цели пребывания снаружи у меня не было. Под ногами неприятно хлюпали грязь и лужи. В целом, погодка была не фонтан. Хотя я не помню чтобы она когда-либо была лучше. Особенно там. Встретил "знакомую" с седых времён. Мы с ней не общались после того случая, когда я её недолго бил. Всего разок что-то было, и то лишь похоже на вымученную попытку двух инвалидов начать ходить. Никогда не был у неё дома, а тут вдруг согласился прийти. Хоть это неозвученное предложение с её стороны меня только угнетало. Я слушал, как она многозначительно молчит, а на фоне методично капают сосульки. Кажется, мне на мозг. Она улыбнулась и ушла, напоследок страдальчески и демонстративно чихнув. Наверное, тогда я действительно курил. Иначе бы она такого не сделала. Схожу. Мне терять нечего, во всяком случае, своими временем и силами я никогда особо не дорожил. Как и ногами. Блять, это ведь придётся через весь посёлок тащиться...

***

... с клыком на груди, со змеёй на пальце, с тонким платком на шее, с колокольчиками в ушах и в волосах, с обломанными ногтями и искусанными губами, она дышала на меня моей же старой жизнью, а пахла эта жизнь чаем без сахара, хвоей, табачным дымом и на долю свежей кровью. Она убивала меня своей вылизанной жизнью. Её улыбка зияла холодом, волосы беспорядочно вились и спадали безобразной кутерьмой вниз. Она была чересчур живая. А я уже был пустой, зачахлый и мёртвый. Натянутый и испещрённый. Конечный. И ко всему прочему слепой. Я её ненавидел именно за это. Сделала меня пустотой и тоской в их скучнейшем воплощении. На фоне себя. Живое дыхание опаляло меня, заставляя истлевать всей болеющей сутью. А она улыбалась. Она улыбалась. Иногда мне просто хочется её трахнуть. Это ничем не обоснованное желание. Не подкрепленное симпатией или, боже упаси, любовью. Ничего такого я не испытываю. Просто хочу трахнуть. И мне даже странно от осознания, что трахнуть я хочу именно её. Или хотя бы поцеловать. Агрессивно, крепко, сильно. На улице, прямо посреди тротуара, прибрав к себе и сжав талию. Просто чтоб ахуела. Чтобы прохожим дать на это поглазеть. Чтоб мне легче стало. От того, что я что-то могу сделать. Залезть к ней в штаны без разрешения. Укусить в шею. Оттянуть мочку уха. Оставить под подбородоком такой яркий засос, который будет гореть ещё пару дней и пульсировать неприятным ощущением. Заставить стонать, заставить кричать, прижиматься и царапаться. Зачем — не знаю. Я ведь её не люблю. И подобные желания напоминают гонку за самоутверждением. Бесполезную на самом деле и абсолютно бессмысленную. Глупую. Потому я ничего и не делаю. Потом ведь ещё с последствиями разбираться. А зачем они мне, если ничего существенного я на самом деле не получу?

***

Выкуривая привычную сигаретку на балконе, она часто задумывалась о том, до чего мысли обычно не доходили в рутине и беготне. Она делала шаг за грань. Иногда за грань неизвестности, а иногда — за грань адекватности. Всё чаще её стали посещать мысли об одном и том же сюжете. О сюжете, которого не произошло, уже не могло произойти, не должно было произойти, и Слава Богу. Но она почему-то о нём думала. Не прекращала нырять в этот странно пахнущий омут с головой. Мысли были похожи на лапки паука. А она сама — на паучиху. Опасную кровопийцу. Маньячку, если так посудить. Она хотела от него залететь. Да, он уже давно её не трахает, а когда трахал — резинками не пренебрегал. Но она всё ещё нервно облизывала губы от мысли о беременности. Беременности, которая никому не нужна и уже невозможна. Ей просто интересно: что было бы в итоге? Может быть, это закончилось бы слезами ему в плечо в каком-то обшарпанном подъезде, а потом совместным поиском денег на аборт. Такие штуки обычно сплочают, если это не до конца безответственные идиоты. А она их двоих таковыми не считала. И если бы удалось пережить такое — то и дальше любую трудность можно было бы преодолеть. Вместе. А может быть она бы и родила. А там — целое раздолье из вариантов, куда девать этого ребёнка. Может, они бы вдвоём в тихую искали бесплодную парочку, которой можно было бы за неплохие деньги впихнуть чадо. А на выручку напиться вместе как в последний раз или съездить в другой город на недельный кутёж. А может быть ребенок остался бы с одним из них. То ли с ней и её горе семейкой, где взращивать умеют только детские травмы и пустые головы. То ли с ним, в его семье, где царит вседозволенность и растёт самобытное одиночество. И в любом случае один из них будет платить алименты, может быть, даже навещать своего отрока иногда. Конечно, варианта, в котором они оба растят ребёнка, она не предполагала. Слишком сопливо и вылизано. Нереалистично. Тупая пластиковая картинка с дорисованными улыбками. Бездушная, плоская и сухая. В такой картинке их, настоящих, нет. И быть не может. Она бы хотела удержать его хоть как-то рядом с собой. Была готова пойти даже на такое — родить ребёнка, испортить жизнь самой себе, ему, опять же ребёнку, своим и чужим родителям, всем на свете. Лишь бы его след остался в её жизни. Лишь бы соединить себя с ним как-нибудь навсегда. Она никогда не хотела детей. Дай волю — вырезала бы себе матку. Чтобы трахаться еще беспечнее и лишний раз не думать. От мыслей о семье, родах, детях и материнстве тошнило и корёжило. Но от него она готова была родить. Не ради прибавления новой жизни в этот мир. Не ради того, чтобы воспитать хорошего нового человека. Не ради создания семьи как ячейки общества. Просто ради связи. Нерушимой связи, которая бы осталась между ними навсегда. И камнем тянула бы на дно до самой смерти. Она курила и думала о том, какая же она мерзкая мразь. Радовало одно — этому уже не суждено сбыться. Может, и хорошо, что он её больше не трахает. По крайней мере, она едет крышей, но не реализует своего сумасшествия.

***

Возвращался домой я нарочно медленно. Дверь подъезда дернул на себя почти лениво, по лестнице поднимался, едва переставляя ноги. Моргал тоже медленно. И улыбался. Не счастливо и не истерически. А просто так. Проворачивать плавно ключ в замочной скважине было отдельным удовольствием для меня и отдельной пыткой для неё. Она слышала мои шаги на лестничной клетке. Она слышала эти щелчки. Я чувствовал себя хищником, аккуратно подбирающимся к жертве. Но в случае с реальными хищниками это вынужденная мера. В моём — потеха да и только. Мне хотелось поиграть на её нервах. Ведь она ждала меня целый день, в каждый момент времени, не зная, когда я могу появиться. И мне хотелось подольше растянуть эти пытки. Пусть побоится ещё на пару секунд дольше. Я знал, что ничего ей не сделаю. А она не знала. И страх её обусловлен был только внутренним чувством вины, в котором она скоропостижно потонула, как кирпич в сиропе. Я почти вечность брел через всю квартиру к спальне. Размеренными, но тяжелыми шагами. Которые своими ударами наверняка напоминали ей обратный отсчет перед неизбежным. — Я с мамой разговариваю, — встрепенулась она, прижав телефон обеими руками к лицу, когда я вошёл. Губы искривились на одну секунду в усмешке. Она чувствовала в этом своё преимущество, чувство безопасности в удачном положении вещей. Ведь я не могу её тронуть, пока она разговаривает. Я улыбнулся, сел напротив и, склонив голову на бок, громко сказал: — Не волнуйтесь, мама, не убью я вашу ненаглядную доченьку за то, что она шалава, — и, чуть погодя, добавил уже тише, — Если всех их за это убивать, так поди вымрем. — Что? — я услышал приглушенное за её ладонями, но всё ещё отчетливое удивление. — Изменила мне ваша красавица, — любезно-издевательским тоном я тут же продолжил, пока она не успела меня перебить, — Вот и боится, что я ей что-то сделаю. — Мама, не слушай его, — взвизгнула она, зажмурившись. — Да, не слушайте меня. Вам это все равно не понравится. Версия дочурки как-то презентабельнее, — я смотрел в её лицо, исказившееся от некоего ужаса. Она ждала скандала. Наверное, думала, что я буду её бить. А может и чего похуже. Не знаю, что было в её голове. Но то, что происходило, ожиданий её не отправдало совершенно. Она молча и поспешно сбросила трубку. Потому что не хотела, чтобы её мать слышала меня. Меня со спокойным тоном, уверенностью и твёрдостью в голосе. А не психованного и взбешенного, который ей был выгоден. — Боялась, боялась... а пока ебалась — не боялась, — я просто встал, вышел из спальни и закрыл за собой дверь.