[20]

В оленьей туше, казалось бы, не так уж много содержится. Рога, копыта, шкура, кости да потроха. Пустяковое. Как и любое другое лесное животное. Кровь из оленьих ран сочится обычная, алая, тёплая, быстро засыхающая и сворачивающаяся. Но в оленьих трупах есть истина. Их смерть — символ жизни. И даже разложение не изменит того факта. Гной и порча мяса не повлияют на суть. В оленьих останках есть спасение и надежда. Тогда, когда ничто другое не поможет. Тогда, когда не знаешь, чего именно ты боишься. Тогда, когда мир не полностью сошёл с ума, а лишь где-то в моменте сломался: всё вокруг обычное и привычное, но ты нутром чувствуешь, что что-то не так. Никто точно не знает, когда действительно наступит та пора и нужно будет сломя голову и сбивая ноги бежать в лес, охотиться на оленя, убивать его быстро и без задней мысли, потрошить и распихивать по карманам ошмётки бедного умерщвлённого животного. Никто точно не знает, не нужно ли делать этого уже сейчас. Ибо нет однозначных признаков, по которым можно было бы это считывать. Никто не знает, не сломалось ли ничего в мире сейчас. Но если кто-нибудь всё-таки это начнёт, если станете замечать оленьи черепа там, где им не место, висящими в гниении неподвижно, вы, может быть, и не вспомните, не задумаетесь. А будет самое время. Самое то чтобы сорваться с места и искать спасения. Последнего спасения и шанса. Но вы предпочтете не обратить внимание. В том нет ничего зазорного. Но в том ваша ошибка.

***

Во сне, в самой глубине ночи, когда окна исчезают, а кровати превращаются в увесистые корабли с мягкими досками и окаменевшими парусами, ко мне явился Господь. У него не было лика, как это принято. Голос его едва ли обладал какими-то характеристиками, способными принадлежать людским голосам. Он не был мне понятен. И именно поэтому я подумал, что это Бог. На разум мой что-то давило, меня всего целиком сжало, но я не испытал оцепенения, ровно как и страха. Я не противился. Я уважал его волю. Я слушал. Он изрёк то, что я знал, о чём думал не словестно, о чём догадывался, но никогда не касался напрямую этих мыслей. Он сказал, что мне мил тот крест, который возлёг на плечи и который идёт следом. Он сказал, что я обособлен от мира сего и отождествлен в самоволке с миром иным, приурочен жертве. И все мои болезни, все мои стенания, все мои мученичества он мог забрать, если бы я сам того захотел. Если бы я захотел отдать Богу тот камень, что меня топил. Но я держался за него так крепко, как младенцы цепкими пальцами хватаются за случайные предметы, что мешать мне или переубеждать было бы глупо. Но он будет ждать. Когда мне надоест идти по тернистым дорогам во тьму. Когда я вернусь. Когда я захочу найти свет. И не важно по сути, сколько времени у меня уйдет на попытки таранить лбом кирпичную стену. Он меня дождётся. И я не стал обещать, что завтра же обязательно что-то изменится. Я не стал клясться в прозрении и просветлении. Я сказал, что запомню его слова. Что буду вспоминать о них каждый раз, когда руки изрежу острыми шипами. Когда в груди будет отзываться болью и пульсацией моя собственная слабость. Когда мир опрокинет меня наземь и ступит копытом в позвонки. Каждый раз, когда буду подвергать себя страданиям из собственного упрямства. Я буду знать, что Бог меня видит. Он слышит меня, он знает о том, что происходит. И он готов помочь, стоит мне признать свою ошибку.