Вступление

Виллиомит очнулся ночью в странной тревоге. Звуки, разрывающие сонную тишину, были настойчивы и вовсе не походили на природные: только если не считать, что мучалась какая-то тварь. Пролежав ещё некоторое время в кровати в спутанном сознании, Фтористый всё-таки встал. У него было плохое предчувствие. Когда он спускался вниз, всё отчётливее становился звук, и всё более он походил на что-то между умирающими стонами и песней. Виллиомит сжал челюсть. От осознания, что, а именно – кто напугал его посреди ночи, хотелось начать буянить. Сотни сожалений словно пронзали тело Фтористого, и оттого настроение пожарного портилось в геометрической прогрессии. Наконец он открыл дверь в кладовку, которая и была источником звука. Здесь было темнее, чем в доме, так как лунный свет мог проникать сюда лишь через одно маленькое окошко, значительно меньшее, нежели в гостиной или спальне. Но глаза Виллиомита к этому моменту уже привыкли к темноте, и за дверью он увидел очертания человека, распластавшегося на горе тряпок, что собой подразумевала матрац. Тело не двигалось, однако при каждом вздохе, требуемым для певческого дыхания, тихонько позвякивал металл. То цепи от кандалов отзывались на «пение», состоящее из стонов. Должно быть, эта женщина, – а голос был определённо женский, ибо он был похож на птичье щебетание, – сложила руки на груди, будто пела она от души, искренне. — Ты чего разоралась посреди ночи?! — в ужасном негодовании Виллиомит схватил свою пленницу за щеки одной рукой. — Вилли... Ты здесь? Я не вижу тебя... — Идиотка, а кто же ещё? Здесь такая сирена, что любой вор просто из страха бы не захотел проникать в мой дом. — А-ахаха. Значит, я помогаю... То, как сладко звучал её голос, как женственно и наивно интонировались слова, наводило Виллиомита только на одну мысль. И эта мысль словно бездна поглощала Фтористого, она кололась — было больно, но от того, как горько было на душе, было намного больнее. — Ты что, под морфином сейчас?! — Господина Морфина здесь, мм, увы, нет... Ах, а хотя было бы славно ненадолго отдышаться... — У тебя здесь даже шприцов нет! — от досады Виллиомит оттолкнул от себя морфинистку, уронив её на тряпки. — Я могу и так поглощать морфий, если ты не знал... Ах, как же ты не знал, что все моё тело – аппарат для принятия морфия. Это топливо моей радости, моей нежности. Эй, Вилли... Хочешь, я поделюсь ею с тобой? А ты мне дашь себя... Хлористая протянула руку к Виллиомиту, прогремев цепями, и тот, словно защищаясь, схватил её за ладонь – как уж попалась, и вывернул её руку. Однако боль не останавливала её движений. Лёжа на спине, она продолжала тянуть руки к своему любимому, и отчего-то Фтористый испытал настоящий страх. Вид этой прокаженной, её действия, обусловленные наркотиком, её бесстрашие и отсутствие защитных рефлексов – всё это вкупе словно заставляло видеть перед собой не несчастную жертву, а самого настоящего монстра, ведомого одними лишь наслаждениями, и Виллиомит знал, что Хлористая бы сейчас съела его без остатка. Словно бы в забытьи, мужчина отталкивает её руки от себя, и цепь громко звякает о стену. Ну же, ну же, чего ты тормозишь! Время на счету, погляди, как она хватает твои одежды руками – словно хочет снять кожуру с фрукта перед смакованием. Ощутив голую ладошку на своём боку, Виллиомит поддаётся страху, и слышится хруст. Слава Экафизису, что Фторид Натрия имел достаточно сильные руки и достаточно сильное отчаяние, чтобы свернуть шею своей больной любимой.