Без органов

Организм — его следует сохранять так, чтобы он переформировывался при каждом рассвете

      — Почему тело капитана сожгли, он сам попросил об этом?       — Да. Он просил не делать ему могилу. Вот только Киёми сказала, что обычно кости остаются и их хоронят, но я попросила её сделать так, чтобы тело сожгли полностью. Как он и хотел.       Микаса открыла урну и несколько раз потрясла её над обрывом. Ветер сразу унёс пепел в сторону моря.       — Жан, спасибо, что всегда был рядом. Я не говорила этого, но я очень ценю твою помощь, хотя ты мог вообще не разговаривать со мной.       — Не говори глупостей. Разве я мог так поступить?       Ветер у обрыва сегодня был особенно сильным. Микаса смотрела, как вдалеке у пристани матросы грузят ящики на корабль. Они были так далеко, что походили на жучков.

***

      На следующий день действительно пошёл дождь.       — Хорошо, что стол заранее занесли. Капитан, будете ещё гуляш? — Конни держал в руках большую кастрюлю, Армин накладывал еду в маленькие миски и раздавал их выстроившимся в очередь детям.       — Не откажусь, — он на секунду пожалел, что не взял с собой ни Оньянкопона, ни Габи с Фалько, но быстро отбросил эту мысль.       Все сели за большой стол. Вчера они ели на улице, теперь за окном стучал дождь, пахло свежестью и горячей едой. Леви ел с аппетитом, впрочем, как и всегда, даже после того, как заболел туберкулёзом, но то, что дети ели здесь, разительно отличалось от его еды в Марли.       Не то чтобы он был здесь чем-то полезен, но ему было приятно увидеть нескольких знакомых, но уже выросших детей из приюта, которые остались здесь работать. Хистория продолжала хорошо заботиться об этом месте, а её муж с ребёнком жили неподалеку. Она показывала Леви новые постройки.       — Кажется, вы надолго. Рады, что вернулись?       — Не знаю. Честно говоря, я уже и не думал возвращаться на Парадиз. Мне и на материке жилось неплохо.       — Не прикидывайтесь, вы там чуть не умерли. Микаса писала, что вам было очень плохо.       — А ты сама? Опять делаешь вид, что всё тебя устраивает? Муж, ребёнок…       — Мне не на что жаловаться. Он хороший человек, и я постоянно в разъездах, так что о дочери заботится он. Чего мне ещё желать?       — Рассказывай эти сказки своим однокурсникам из 104-го. Прям вот так взяла и в мужика влюбилась.       Леви тяжёло повернулся и направился обратно в дом. Он сказал это как-то особенно зло, хотя и не чувствовал ничего подобного. Может, сказалась боль в ноге. Или то, что все на него пялились (без злого умысла, конечно), но ничего не спрашивали. Хистория знала, почему он вернулся, значит, Микаса всё ей сказала. И, кажется, она не удивлялась этому или не придавала много значения. Стало опять капать, и он зашагал быстрее, не желая мочить рубашку. Хистория поплелась следом, накинув на плечи тонкую шаль. “Вы очень жестокий человек” — прошептала она перед самой дверью. Леви ничего ей не ответил, но мысленно наругал себя за несдержанность, снова проявленную к Хистории.       К вечеру тучи расступились, солнце осветило блестящую траву. Леви, сославшись на усталость, сказал, что ляжет спать, Микаса с остальными вышла на улицу, чтобы выпустить лошадей. Жан стоял с ней в паре, вычёсывая молодого коня.       — Капитан теперь будет жить на острове? — он старался говорить непринуждённо, наклонил вперёд корпус, чтобы растянуть спину.       — Да. Прости, получается, я наврала тебе.       — Ты о чём?       Микаса опустила глаза.       — Я ведь сказала тебе, что ни с кем жить не смогу. А теперь вот сама Леви попросила.       — Глупости.       Они молча убирали конюшню. Микаса следила, как свет падал Жану на волосы, потом медленно перемещался по его телу, пока совсем не растаял где-то у него на плечах, когда солнце село.       — А давно… вы?       — Несколько лет назад. Когда он приезжал на остров.       — Понятно. Вот почему ты про него спросила. Капитан Леви как-то поменялся, когда вернулся в тот раз, теперь я понял почему. Вы с ним похожи, я этому рад.       — Правда? А Леви сказал, что теперь он слишком больной и старый, чтобы жить со мной. Но я ему кое-что пообещала и чтобы выполнить обещание, ему пришлось со мной поехать.       Обратно они поехали на машине: так быстрей, да и Хистории не нужно с ними ехать. И всё равно долго тряслись, особенно у дома Микасы, где почти не было дороги, а та, что была, заросла, кроме протоптанной Микасой тропинки. Она проспала почти всю дорогу, чуть склонив голову Леви на плечо, и ему пришлось будить её, когда они приехали. Райнер был за рулём и помог ему вылезти из машины.       — Рад, что вы выздоровели. И что можете сами ходить, хоть и немного.       — Это ненадолго, — Леви отвёл взгляд. — Ладно, спасибо тебе. Я бы пригласил тебя, но это дом Микасы, а она, наверно, всё ещё хочет спать…       — А, нет-нет, я поеду, мне нужно вернуться домой до темна, — Райнер смущённо почесал затылок, пожал Леви руку (почему-то левую) и вернулся в автомобиль. Леви не стал ждать, пока он отъедет, зашёл в дом и увидел, что Микаса действительно спит в комнате, свесив ноги с кровати. “Даже обувь не сняла”. Он наклонился, чтобы стянуть с неё туфли. Её острые и бледные лодыжки чуть натёрлись и покраснели. Он провёл по ним рукой и полностью положил её ноги на кровать. Микаса вздохнула и перевернулась на спину. Леви смотрел на её лицо, чуть шелушащееся от загара, и подумал, что в последнее время часто видит её спящей. И о том, что по сравнению с ним она очень молода, и бессмысленность его нахождения здесь снова ударила ему в виски. Считал ли он её красивой? Определённо, да, хоть и редко вообще задумывался над этим. Думала ли она сама об этом? О чём она вообще думает, особенно в моменты, когда целует его?       Он погладил её по щеке и сел в кресло рядом с кроватью. Был ещё только полдень, сейчас она проспит весь день, и ночью не будет спать. Но Микаса проснулась и стала тереть глаза руками.       — А Райнер уехал уже, да?       — Да. Иди поешь, а то утром ведь не ела ничего.       — Я боялась, что меня укачает. Не люблю ездить на машине. А ты уже поел?       — Нет. Успел только туфли с тебя снять.       — Ты чем-то расстроена? — спросил он её за столом, когда она сосредоточенно отколупывала скорлупу с яйца. Она вздохнула.       — Знаешь, Жан перед моим отъездом предложил жить с ним вместе. Я отказалась, сказала, что не смогу вообще с кем-то жить. И сейчас чувствую себя странно, я ему наврала, получается.       — Да, я бы тоже на его месте задался вопросом, почему ты с ним не можешь жить, а со мной вдруг — да. Странный выбор.       — Ты специально провоцируешь меня, чтобы я тебя выгнала, но этого не произойдёт, — она вскинула брови и продолжила чистку яиц. — Я ведь говорила тогда ему правду. Я не знала, зачем собирала вещи и купила билет на этот паром. Когда узнала, что ты болен, захотела тебя увидеть, вот и всё.       — Тебе не за что себя винить, — Леви говорил тихо, так что Микаса поняла, что он всерьёз. — Спасибо, что… была со мной всё это время, — она слышала, что слова ему даются тяжело. Когда вечером она сидела на нём и чувствовала его тяжёлое дыхание у себя на шее, она открыла глаза и увидела в окне надвигающуюся грозу. Тучи были тяжёлые и синеватые, почти как кожа у него на лопатках, и наверное, такие же холодные, как пальцы, которыми он проводил по её позвоночнику. Она снова прикрыла глаза, чувствуя, как он двигается внутри и подумала, что могла бы так застыть навсегда. Смешно, наверное, со стороны выглядит.       — О чём задумалась, Микаса?       Он вывел её из оцепенения, и она заметила, что уже давно держит ложку с картошкой у рта.       — Ни о чём. Просто подумала, что будем есть завтра.       — Ну, не хочешь говорить, так и скажи, — он потянулся и откинулся на спинку кресла. Выпытает из неё попозже, когда лягут спать, и она уже не отвяжется. Он прикрыл глаза, наслаждаясь наконец-то прохладным вечерним ветром из окна, и уже хотел было немного вздремнуть, но услышал её сдавленные всхлипы.       — Эй, эй, ну ты чего? — не получилось быстро подъехать по неровному полу. Он положил ей руку на дрожащую спину, но не знал, что ещё сделать.       — Прости, — тихо произнесла она между всхлипами, — я не могу тебе сказать. Прости.       — Что за глупости, чего ты боишься? Давай, ещё пореви немного и выкладывай.       Микаса обняла его за шею и уткнулась в плечо. Она не плакала уже, но плечи и руки ещё дрожали после слёз, которыми она захлёбывалась, пытаясь не привлекать его внимания. Теперь, когда он увидел её, всё стало вдруг простым и в том же время обречённым, так что она успокоилась и подняла голову.       — Я… Прости, — она вытерла лицо рукавом кардигана, — каждый раз, когда я сплю с тобой, точнее, после этого, я думаю, какая я отвратительная. Я всё ещё надеваю шарф, потому что я скучаю по Эрену, я любила его. Но ведь тебя я тоже люблю, но каждый раз, когда сижу под деревом, мне кажется, что я не должна этого делать. Мы едим за столом, и мне хочется иногда, чтобы ты взял меня прямо сейчас, и сегодня мне было так хорошо, но сейчас я думаю, как лицемерно всё это по отношению к тебе, я запуталась. Я как будто отчаянно пытаюсь доказать себе, что я освободилась. Но я так хочу ещё хоть раз увидеть его, что иногда меня разрывает на части, хочу сказать ему хоть что-то. И получается, что я тебя использую, чтобы заглушить это, чтобы снова почувствовать себя цельной. Но ведь я не хочу этого делать.       Леви погладил её по волосам, и она снова прижалась к его шее.       — Всё в порядке. Честно говоря, мне вообще всё равно на него, носишь ты его или нет, — он вытер слезу, застрявшую у неё над щекой, — это не имеет значения. Ты можешь любить меня или просто находить во мне успокоение, спасаться от одиночества. Ещё что-то. Это не имеет никакого смысла. Я родился в темноте и продолжаю жить в ней, и ничего не может пробиться сквозь эту жёсткую непроходимую завесу.       — Это неправда, — она выпрямилась на стуле. В окно застучало, запахло грозой и в доме стало темно.       Микаса думала, что проснулась очень поздно: было как-то по-особенному светло. Она плохо спала, потому что Леви опять кашлял всю ночь, и подумала, что уснула под утро и проспала. Леви не было ни в кровати, ни на кресле рядом. Она приподнялась на локтях и выглянула в окно. Там, на улице, большими хлопьями падал снег, на секунду ей показалось, что она снова в горах, ухаживает за Леви, и эти два года ей приснились. Она завороженно смотрела на покрытое узором окно и даже не заметила, как Леви вошёл в комнату.       — С ночи идёт. Растает, наверное, как только солнце выглянет.       Микаса подскочила с кровати, не обращая внимания на холод, открыла старый сундук, с которого Леви два года упорно снимал пыль, и достала оттуда толстый кардиган.       — Тогда пойдём погуляем, пока это ещё не случилось, — она просунула руки в широкие рукава и надела носки.       — И завтракать не будешь что ли?       — Это подождёт, пойдём!       Она наспех надела какую-то закрытую обувь и выбежала на улицу. Леви захромал за ней следом, у самого выхода всё же решил взять костыль для опоры. Он видел как Микаса высоко шагала, пытаясь преодолеть сугробы, распинывала снег и прыгала в свои же следы. Может, он не так уж много узнал о ней за это время, но то, что она всё ещё может чему-то радоваться, стало первым, что открылось ему, когда он вернулся на остров. Снег был плотный и мокрый, легко лепился в снежки и мялся под ногами. Микаса убежала чуть дальше, он медленно шёл за ней, чуть припадая на левую ногу. Он заметил, что под кардиганом у неё только ночная сорочка, и хотел напомнить ей об этом, но опять раскашлялся.       Снег смягчил падение костыля, поэтому она не сразу увидела, что Леви упал на колени. Он часто кашлял в последнее время, об этом предупреждал Фуюцуки перед тем, как вернуться на свою родину. И всё же кровь, так ярко выделяющееся на почти нетронутом снегу, красновато-бурая как рябина, напугала её и напомнила, что вообще-то она живёт с неизлечимо больным человеком.       — Не подходи, — он держал одну руку с платком у рта, другую выставил перед собой, преграждая ей путь. — Слышишь?       Сердце разгоняло ей кровь всё сильнее с каждым ударом, и в ушах у нее стоял только гул собственного тела, похожий на хруст снега под её ногами. Она хотела, чтобы и её кровь выплеснулась наружу, преодолев границы органов, мышц и кожи, и также отчаянно хотела залить его кровь обратно в горло. Что ещё было на том снегу? Теперь Микаса вспоминает, что кроме красного там был и бело-зелёный гной, похожий на мох или плесень, или это и была плесень, скопившаяся у него в груди, и теперь он выхаркивал её вместе с кусочками всего остального. На Парадизе не было Фуюцуки, но были теперь его лекарства, и снег тоже, так что может ей действительно приснились эти два несчастных года (такие они были короткие, что она даже не обратила внимания на холодный ветер, вновь дувший с севера и принёсший этот снег).       Когда она зашла в палату, Леви спал на больничной койке. Ей хотелось так думать: что он просто спит, а не заперт лихорадкой в бессознании. Она села рядом с ним, погладила его по мокрому лбу и услышала его хрипящее дыхание. Леви пару раз просыпался и снова проваливался в сон. Опять ему кололи морфин, потому что лекарство ему уже не помогало.       — Мама тоже умерла от грудной болезни, — сказал он как-то в короткий период бодрствования, — знаешь, почему чахотка называется подземной болезнью? Потому что там грязно, влажно и холодно.       Он впервые сказал что-то о своей матери. Микаса никогда не спрашивала, но ожидала чего-то, когда говорила о своих родителях. Теперь ей не хотелось это слышать, но Леви, видимо, казалось забавным, что он умирает от той же болезни.       — Но здесь тепло, сухо и чисто. Так что ты не умрёшь.       Он отвернул голову. Хотелось попросить её уйти, но разве она послушает? Он уже ускользал куда-то, почти как в тот месяц, проведённый в горах, не знал уже, где сон, где реальность. Кто-то заходил в палату и уходил, Микаса, казалось, сидела всегда рядом, и ему хотелось крикнуть ей, чтоб проваливала, да рот всё не открывался никак.       Пожалуйста, не двигайся. Потому что если ты двинешься, вместе с тобой пойдёт ходуном и всё остальное, меня затянет в этот круговорот, и ты будешь далеко от меня. А я всего лишь хочу быть здесь, вместе с тобой. Я всего лишь хочу, чтобы это место застыло навсегда, тогда ты замрёшь и не сможешь двигаться дальше. Двигаться — значит умирать. А я не хочу, чтобы ты умирал.       Кто-то так много раз повторял её имя, что оно потеряло для неё смысл. Она прислушалась и услышала, как стучит её собственное сердце: тяжело и медленно, как будто кто-то, постоянно опираясь на одну ногу, спускался с лестницы. Каждый стук напоминал ей какой-то фрагмент её жизни, о котором она уже ничего не помнила, кроме слабого чувства в груди, тянущего и хватающего за рёбра. Прошлое действительно было под её ногами, растоптанное и снова давшее всходы. Но уже не такое остроё и твёрдое, как стекло, а скорее шелестящее и прозрачное, как тонкая бумага, на которой Армин писал ей письмо пять лет назад. Кровь снова окрасила белый снег, было тихо и пусто, как в пустыне, которую она никогда не видела, и немного ныл шрам под глазом. Ветер подул в открытое окно, и Микаса проснулась.       Среди пустыни, возле свалки старых автомобилей горела вывеска. Леви зашёл внутрь и сел на высокий стул возле барной стойки. Свет внутри был оранжево-красный, он смягчал черты всего, что находилось под ним. Леви всковырнул пятно на деревянной стойке.       — Кофе? — спросил молодой мужчина, вынырнувший из-под стойки.       — Я не пью кофе.       — Чая у нас нет.       — Тогда давай виски.       — А зачем вы пьёте виски, если не пьянеете?       Леви ничего не ответил, хрустнул пальцами ног и упёрся головой об кулак. Мужчина стал насыпать ему лёд в стакан. Он никогда не таял.       Он достал из-под стола граммофон.       — Вот, держи. Твоя пластинка.       — Это ещё зачем?       — Ну обычно людям интересно послушать всё, что с ними приключилось за жизнь. Это твой последний шанс всё вспомнить, после того, как ты сядешь в автомобиль, ты уже ничего не вспомнишь.       — Но большая часть моей жизни прошла в отсутствии граммофона. Что я там услышу?       — Да неважно. Тело у тебя уже горит, просто послушай что-нибудь, перед тем, как отправишься в путь.       — Приходил тот парень из автомастерской. Он сказал, машина ещё не готова.       — Ну и ладно. Разведчики не ездят на машинах.       — Правда? На войне машины гораздо удобнее.       — Я и сам был машиной войны.       — И наконец разрушил свою структуру. Думаю, это успех.       — Много думаешь. Что будет с Микасой?       — Я не знаю ответа. Она выбрала другой путь, и слишком поздно поняла, что его вообще нужно было выбрать. Но у неё получится, ты не переживай.       Он услышал звук двигателя.       — Вот как. Мне пора.