Кости

— параноическое тело, где органы непрестанно атакуются какими-то внешними воздействиями, а также восстанавливаются благодаря энергиям извне («он долго жил без желудка, без кишечника, почти без легких, с разорванным пищеводом, без мочевого пузыря, с раздробленными рёбрами, порой по частям съедал собственную гортань, и так далее, но божественные чудеса всегда вновь возрождали то, что было разрушено»)

Ж. Делёз, Ф. Гваттари “Тысяча плато”

      На гору опускалась ночь. Микаса принесла дров с заднего двора, чтобы разжечь на ночь камин. Когда пламя разгорелось, она снова вышла на улицу. Воздух здесь был такой чистый, что сводило ноздри при каждом вдохе. Она села на пень, на котором рубила дрова, и стала смотреть на чёрное вязкое небо. Было хорошо погрузить пальцы в снег, как будто и не было той духоты и липкости, от которых она мучилась уже три года. В соседнем доме загорелся свет, и теперь половина лица окрасилась в жёлтый. Она ещё раз глубоко вздохнула, потянувшись и неотрывно смотря на звёзды, но тут новая полоска света легла ей на лицо.       — Микаса, я закончил и иду спать, — это Оньянкопон открыл дверь, и его тень появилась на снегу.       — А? Да, хорошо, спасибо тебе. Я ещё немного посижу тут. Так давно снег не видела.       Оньянкопон вышел к ней во двор и закрыл дверь. Снова половина её лица погрузилась в темноту. Он сел рядом с Микасой на карточки, пошарился в карманах рубашки и закурил.       — Что это ты куришь?       — Да так, просто табак. Опустошаю запасы. Хочешь? — он протянул ей помятую самокрутку.       — Нет, спасибо, — Микаса улыбнулась ему. Оньянкопон сделал последнюю затяжку и выбросил бычок в снег, который сразу поглотил его целиком. Поднялся, отряхнув штаны от пепла, и положил руку Микасе на макушку. Та подняла на него удивлённое лицо.       — Спокойной ночи, — он убрал руку и медленно ушёл в дом. Микаса сидела, пока совсем не замёрзла, а потом тоже поплелась внутрь. В доме было тепло, он успел весь нагреться, пока она сидела снаружи. Фалько сидел за столом и сосредоточенно штопал носки. Оньянкопон и Габи, видимо, уже спали наверху. Она прошла мимо Фалько, потрепав его по макушке, и зашла к Леви, чтобы проверить, спит он уже или нет. Он лежал на спине, голова чуть повёрнута на подушке. Микаса села на табуретку рядом с кроватью и прикоснулась ладонью к его лбу. У него ещё был сильный жар, и она подумала, что он так спокойно спит для человека в лихорадке.       — Можешь пообещать мне кое-что?       Она вздрогнула. То ли от неожиданности, то ли от странного чувства, уже испытанного ею раньше. Наклонилась, чтобы понять, не бредит ли он, но Леви открыл глаза и стал смотреть прямо на неё.       — Что именно? — она чувствовала его горячее дыхание у себя на щеке.       — Пообещай сначала, и я скажу.       — Нет уж. Я хочу знать, что обещаю.       — Да, ты права, — он снова закрыл закрыл глаза. — Когда я ещё жил внизу, в Стронгхолде, я читал книгу о погребальных обрядах разных народов. Там было написано, что в некоторых местах люди сжигают тела умерших вместо того, чтобы хоронить их в землю. На Хидзуру, например, так делают, — он говорил медленно и тихо, так, что Микасе пришлось совсем наклониться к его лицу. — Я хочу, чтобы мое тело после смерти тоже сожгли. Раньше я думал, что тело способно выдержать всё. Не человеческое, так моё точно. Эрен мог восстановиться после любой травмы, и меня это даже пугало немного поначалу. Но с каждым разом меня всё сильнее завораживала эта способность. Тело титана раз за разом пыталось создать свой порядок, отличный от человеческого. Тело, вышедшее за пределы человеческого. Я видел это и в себе тоже, и это вселяло в меня какую-то уверенность… но сейчас моё тело разрушено, и привычный мне порядок нарушился. И я полностью подчиняюсь болезни. Иногда мне кажется, что я чувствую свои лёгкие, чувствую, как они разрушаются. Болезнь вторглась в меня, но моё тело отказывается восстанавливать порядок, — он положил руки себе на грудь и замолчал. Микаса выпрямилась на табуретке, сжав руки на коленях и уставившись в пол. Он продолжил. — Вчера я видел сон. Я смотрел на себя сверху как будто, но не мог собрать себя в нечто единое. Но я знал, что это я, только другой. Я столкнулся с болезнью и стал другим. Я боюсь остаться в этом виде, мои кости будут долго гнить в земле в таком положении, а я хочу наконец-то освободиться. От тела, от гниения. Вот о чём я прошу тебя.       Микаса не решалась поднять на него взгляд. Снова от неё просят то, чего ей хотелось бы избежать. Больной человек, говорящий о смерти — что могло быть более неприятным в этом доме, пропитавшемся запахом чахотки? И всё же надо было взять в себя в руки.       — Обещаю.       Я хотел ощутить жизнь во всех её очертаниях, странных и болезненных, прекрасных и удивительных. Для этого нужно было выйти за пределы себя, разума своего и тела, в момент, когда опасность была близко как никогда. И тогда можно было сделать пальцы острыми, как ножи, или наоборот мягкими, как лапы королевской собаки, никогда не ступавшей по рыхлой земле. Что-то открылось мне в тот день, когда по хребту прошлась вспышка из боли и ярости, и я стал тем, кто не имел цели, но постоянно куда-то двигался, и логическим завершением этого движения стала болезнь, которая проросла в моих органах, и теперь я обездвижен, а она — разрастается.       — Я пойду спать, хорошо? Завтра врач придёт, вы помните?       Леви кивнул ей, так и не открыв глаз.       “Твой шарф — это продолжение тебя, правда? Или твоя тюрьма?”              Она подскочила с кровати, хватая воздух ртом. Это Леви в её сне сидел вместе с ней на улице, полностью здоровый. Ночь была безмолвная, светящаяся, и он повернулся к ней, и слова его пронзили ей уши. Наверное, я слишком много значения придала словам человека с лихорадкой. Или это всё был сон? Она села на кровати, поставив ступни на холодный пол. Уже светало, утром должен был прийти Фуюцуки и осмотреть Леви. Она тряхнула головой, закуталась в одеяло и вышла из комнаты, чтобы затопить камин. Но на кухне уже был Оньянкопон, который только что поджёг дрова и собирался вынести золу на улицу.       — А ты чего так рано? — он и не заметил бы её, если бы она не стояла рядом с чёрным ходом.       — Да так… кошмар приснился, — она закуталась в одеяло сильнее, смутившись, что он застал её в таком виде.       — Иди обратно, я всё сделаю.       — Угу.       Утром пришёл Фуюцуки, долго слушал Леви и спрашивал их, что происходило с ним за эту неделю. Дал новый бутылёк с лекарством и опять тщательно вымыл руки перед тем, как выходить. Оньянкопон уже сел в машину и ждал его, Микаса провожала его у двери. Фуюцуки стоял к ней вполоборота, держа в руках длинную ложку в попытке просунуть ногу в ботинок.       — Госпожа Микаса, смотрите, как бы истерия вашей матки не стала истерией грудной болезни.       Микаса подавала ему пальто и тут застыла, вцепившись одеревеневшими пальцами в жёсткую шерсть.       — Как вы… смеете, — она наконец отпрянула от него, красная от злости, отошла на несколько шагов. В животе что-то плюхнулось, утренняя еда подкатила к горлу.       — Я не издеваюсь над вами. Посмотрите на него: болезнь свалила сильнейшего, что он и с кровати встать не может. Что уж говорить о вас? Вы женщина, а женщины подвержены чахотке больше в силу… некоторых своих особенностей, — он поправил воротник пальто и повернулся, собираясь уходить.       — Вы забываетесь, господин Фуюцуки, — Микаса сжала кулаки и говорила сквозь зубы, — я знаю, что госпожа Киёми платит вам за это хорошую сумму, так что вы здесь не по доброте своей душевной. И не забывайте, что наводящей ужас демоницей с острова Парадиз — была я, и я всё ещё крепко стою на ногах. Так что выбирайте выражения.       — До следующей недели, — Фуюцуки пожал плечами и сел в машину.       Микаса рухнула на стул у двери. Этот человек был совсем не похож ни на госпожу Киёми, ни на других её подчинённых. Она ждала только момента, когда Леви станет лучше, и Фуюцуки больше не нужно будет здесь находиться. Но Леви смог встать и позавтракать со всеми только через три недели.       — Ты помнишь, что пообещала мне? — спросил он на следующее утро, когда все ещё спали, а Микаса лежала с ним в кровати.       — Что? То есть это всё было серьёзно?       — Конечно. Я не очень помню, что именно говорил, но всё ещё хочу после смерти обратиться в пепел. Может, сейчас я и выздоровел, но когда-нибудь я всё равно умру, и я не хочу лежать вечно в одном месте.       — Тогда и ты должен мне кое-что пообещать, — она уже встала и теперь застегивала на груди ночную рубашку. Он приподнялся на подушках.       — Когда совсем поправишься, поедешь со мной на Парадиз. Иначе как я проконтролирую то, о чём ты просишь, если ты вечно перемещаешься?       Леви ничего не ответил, опустился снова на кровать. Микаса восприняла это как согласие.       Как-то днём они отправились на прогулку. Микаса везла его по рыхлому снегу, медленно, с удовольствием останавливаясь и рассматривая причудливые крыши домов. Деревня под горой была немногочисленной и в основном населялась родственниками постояльцев санатория, хоть и в последнее время сюда прибывали люди, которые предпочитали и могли себе позволить не жить в жаре и липкости круглый год. Солнце светило ярко, и ей слепило глаза от снега, но Леви спиной чувствовал её радость от такой погоды.       — Жаль, я не могу забрать немного снега с собой. Вот бы изобрели какую-нибудь штуку, в которую можно было бы положить снег и увести с собой на остров.       — Так ведь такая штука уже есть, — Леви поднял голову и посмотрел на неё, — рефрижератор называется.       — Откуда ты знаешь?       — Видел такой у одного богача. Ездил как-то с Армином в другой город, и у человека, который согласился нас… приютить, было такое устройство. Работало от электричества и могло очень долго держать воду холодной.       — Вот как, здорово! Значит, ты всё-таки не сидел целыми днями у себя дома?       — Как видишь. Есть ещё другие, как тот, что стоял в Марли на улице, помнишь? Ты купила там мороженное. Он работает на дровах и керосине.       Конечно, Микаса помнила то мороженое. Тогда она протянула его Эрену в надежде, что он разделит с ней удовольствие от неизвестной сладости. Но Эрен уже знал его вкус, даже не пробуя. Каково ему было — жить, узнавая всё, что случалось в следующий миг? Знать вкус мороженного ещё до того, как оно впервые коснулось твоего языка?       — Эй, уснула там что ли? — Леви легонько подёргал её за рукав пальто, — давай домой, может? Я начинаю замерзать.       — А? Да, прости. Завтра мы едем, ты же помнишь? Собери свои вещи.       — Да мне и собирать-то нечего.

***

      — Ты если уж приглашаешь, так соизволь встретить сама калеку, который только что море пересёк.       Хистория не услышала ни шагов, ни скрипа кресла, в котором его везли. Вздрогнула, повернув от окна голову.       — Эй, как ты смеешь так разговаривать с королевой?!       — Всё порядке, Джон, это… мой старый друг. Пожалуйста, оставь нас.       Хистория подошла к нему и махнула рукой своему слуге, сама взявшись за ручки кресла.       — Только не это. Я сам в состоянии ездить на кресле. Тем более, полы у тебя тут отполированы так, что мне не нужно прикладывать особых усилий.       Они медленно прогуливались по галереям дворца. Леви снова мучился от жары и чувствовал, как воротник рубашки прилип к шее. Хистория, несмотря на это, была одета в плащ, по-военному, и Леви не мог понять, привыкла ли она к духоте, или просто делает вид. Её лицо было спокойно, но Леви заметил, что мысли её всё ещё заняты тем, о чём она думала, стоя у окна, до того, как его оклик отвлёк её. Снова она играла хорошую девочку, одному дьяволу известно, о чём она там думает в моменты, когда остаётся одна.       — Я рада, что вы вернулись, хоть это было и неожиданно, — она начало было говорить, но Леви прервал её.       — Не ходи вокруг да около. Твоё величество что-то хочет от меня. Но я больше не твой подданный, я прожил в Марли три года, у меня нет ни собственности, ни семьи здесь. Так что выкладывай давай, что тебе нужно, и я подумаю.       Хистория остановилась и улыбнулась ему, искренне, как ему показалось.       — Неправда, вы приехали с Микасой. Она ваша семья, и она живёт здесь. Но я действительно хотела вас видеть, не потому что мне что-то нужно от вас, я просто хотела повидаться и показать детей, которые выросли в организованном вами приюте.       — Вот как. Тогда вези, я согласен.       Несколько часов они тряслись в карете: автомобили на Парадизе появились не так давно, и монаршей особе не пристало ездить в “купеческой телеге”. Так она в шутку сказала Леви уже внутри. Почти весь путь ехали молча, перекинулись парой разговоров, Хистория спросила, как он жил в Марли.       — Примерно как раньше в Подземном городе. Только солнце ещё светит.       Она отвела взгляд. Карета уже подъезжала к приюту, и Хистория выглянула в окно. Снаружи дети постарше убирали сено и заводили лошадей в стойло. Леви тоже смотрел в окно, и вдруг среди снующих детей увидел Микасу, которая несла воду к дому.       — Микаса тоже здесь? — он перевёл недоумённый взгляд на Хисторию. Когда он выезжал во дворец, Микаса ещё спала. Видимо, отправилась сюда днём и теперь помогает по хозяйству.       — Да, я её пригласила. Подумала, что ей тоже будет приятно встретиться со знакомыми. И не только она здесь.       Действительно, сосредоточившись на Микасе, Леви не увидел ни Жана с Конни, которые выносили на улицу стол, ни Армина с Энни, прилёгшие на траву отдохнуть, ни девчонку Пик, играющую с детьми в салочки, ни Райнера, опустившего голову в бочку с водой. Карета остановилась, и Хистория помогла ему вылезти. Возничий подал ему костыли.       — Я подумала, это — хорошее место, чтобы встретиться всем вместе. Здесь нет йегеристов, только моя личная охрана.       Леви кивнул ей, как будто соглашаясь. Солнце садилась, сухая трава окрасилась в ярко-красный цвет, волосы Хистории отливали золотом. Тяжёлые облака плыли по небу, где-то далеко зловеще надвигалась чёрная туча, но сегодня, пожалуй, обойдётся без дождя. Это напомнило Леви то странное время, когда большая часть людей (действительно большая, ведь в это же самое время люди за морем тоже жили какую-то жизнь, совсем отличающуюся от той, что он видел последние три года) была жива; тот краткий миг, перед тем, как мир вдруг открылся перед ними, непознаваемый и сложный и все же, такой прекрасный и удивительный.