5. В моем воображении ты ждешь..

Жанна сегодня не спит. И она в ярости.   Заун повидал немало ненастной погоды, наводнений и засух, но сейчас Экко думает, что это худшее, что он видел за свои двадцать лет жизни.   Люди пытаются укрепить крыши и двери, используя самые тяжёлые предметы, которые только могут найти, а Экко ничего не остаётся, кроме как бежать. Льёт дождь, беспощадный и ледяной, гром и молнии электризуют порывы ветра, которые дуют ему в спину, пока он продолжает бежать. Его ботинки наполняются водой, а одежда насквозь промокает.   Невозможно найти убежище, когда все слишком напуганы, чтобы даже приоткрыть дверь и посмотреть, как сносит целые стены.   Экко проходит мимо закрытых люков, забитых водосточных труб и забаррикадированных щелей, которые ведут к единственным туннелям, по которым можно добраться до Поджигателей. И он действительно винит только себя, когда обнаруживает, что они тоже забаррикадированы.   Это хорошо, думает он. Они не могут позволить себе затопить туннели только потому, что он отправился на охоту за Джинкс, несмотря на предупреждения Скара.   Но, в самом деле, какой у него был выбор, кроме как пойти и найти её?   Вай вернулась.   Вай действительно жива, и она всё ещё ищет её, всё ещё верит в неё; а Экко сказал, что не поможет, сказал, что Паудер уже не осталось, чтобы ее искать, — и всё же… Есть ли смысл пытаться, когда они оба опоздали на семь лет?    

***

Экко начинает сомневаться, не сошёл ли он с ума, когда наконец находит укрытие под скалистым выступом. Он понимает, что ни для кого из них это не может закончиться хорошо.   К тому времени, как разразился этот шторм, он уже несколько дней искал её, а Вай уже давно ушла, так что он надеется, что Джинкс не разозлилась на неё за то, что она связалась с этим миротворцем, за то, что она снова и снова называла её «неправильным» именем… за многое из того, чего Вай больше не могла знать.   Он говорил серьёзно, когда сказал Вай, что Джинкс другая, что ей почти не к чему возвращаться. Он видел разрушения, которые она причиняла, и каждый раз, когда он позволял себе почувствовать тепло при виде сломанной музыкальной шкатулки, в его груди всё сжималось.   Экко так легко поддался, хотел верить, что надежда ещё есть; а потом она убила Еву, и он винил в этом только Джинкс и себя. Он прекрасно понимал, насколько это рискованно, учитывая, насколько напряжённой была обстановка вплоть до Дня «Прогресса», который, по его мнению, сам по себе был насмешкой, но ладно. Он вообще не ожидал, что всё пойдёт так плохо, и в этом была настоящая проблема — Экко, чёрт возьми, облажался, а это непростительно для любого, но особенно для лидера.   Тем не менее, если Экко за последние недели и смягчился, то Джинкс — нет. Неужели было так безумно думать, что она, возможно, больше не хотела их убивать?   Смерть Евы поразила его больше всего, думает он. Он постепенно привыкал к смерти, когда его семья, его товарищи падали вокруг него, как подстреленные мухи, один за другим. Но какое-то время, играя в эту игру в кошки-мышки, обмениваясь маленькими подарками и ставя перед собой цель стать смехотворно бедным, Экко позволял себе верить, что, может быть, только может быть, мир действительно может стать лучше.   Всё это было несправедливо, но это было по-настоящему, и Экко приходилось снова и снова напоминать себе об этом и переставать сдирать корку, пока он окончательно не дошёл до кости. Он ненавидел Пилтовер, ненавидел Силко, пытался ненавидеть её, но больше всего Экко ненавидел самого себя.   Ева мертва, а он помогает… Почему он помогает?   Для Экко было уже слишком поздно горевать и отпускать ситуацию, но, может быть, Вай сможет быть сильнее его — как тогда.   Поэтому он предупредил её, проглотив стыд и чувство вины за то, что не смог сдержать своих слов. Но всё же Джинкс была его проблемой гораздо дольше, чем Вай, и если он мог предотвратить то, что, как он опасался, обернётся катастрофой, то Экко просто обязан был… не так ли?   И, может быть, Вай заслужила помощь в том, чтобы вернуть её, если бы она могла…может быть.   Хотя не то чтобы он сказал ей это.   Она бы всерьез никогда не позволила ему смириться с этим.   Экко хотелось бы найти что-то смешное в их затруднительном положении, но в ту же минуту, как он это сделал, всё, что он почувствовал, — это горькое чувство вины в груди. Если бы Поджигатели могли читать его мысли и видеть, где он сейчас, они бы пришли в ярость и, без сомнения, лишили бы его всего.   На данный момент он мог бы просто позволить им это. Но что-то в том, что он отпускает тот небольшой контроль, который у него есть в попытках изменить мир вокруг себя, похоже на принятие смерти в самой своей душе, а Экко не может этого допустить.   Просто кто он такой, если не спаситель людей? Спаситель мира? Спаситель ее Вай?   Экко беспокоится о том, что случилось бы, если бы Поджигатели тогда не вмешались. Если бы Джинкс пришлось разбираться с ложью Силко, обманом Вай и её зарождающимися отношениями с Кейтлин, миротворцем, одновременно. Он не хотел, чтобы из-за этого кто-то пострадал, он так устал убирать за ней беспорядок, но даже тогда он ещё больше беспокоился о ней.   Дождь продолжал лить, а Экко стучал зубами и дрожал, обхватив себя руками, чтобы согреться. Все ради нее, черт возьми.   Как он позволил себе снова вот так запутаться?   Скар был прав. Он действительно отставал — и очень сильно. Он — лидер Поджигателей. Он должен быть с ними, охранять крепость и следить, чтобы никто не пострадал.   Но вот он здесь, холодный, промокший насквозь, и ему пришлось наконец признать, что он, чёрт возьми, проиграл. Хуже всего было то, что, даже дрожа от холода и опустив голову, Экко больше всего беспокоился о её безопасности.   Была ли она дома, где бы это ни находилось?   Неужели она тоже попала в шторм, и ей некуда было идти?   Могла ли она застрять где-то из-за грохота?   Нет. Экко покачал головой, словно пытаясь развеять ужасное видение, которое только что возникло перед его глазами.   В любом случае, она умнее этого. Может быть, умнее его, хотя он никогда бы не сказал ей этого в лицо. Она ни за что не вышла бы в шторм без запасного плана — если только эта крыса не попросила её об этом? Он бы этого не сделал, не так ли?   Экко должен верить, что даже у Силко были бы какие-то сомнения, прежде чем бросить Джинкс в эту большую кучу мусора. Это всё, что у него есть, чтобы согреться под этим навесом.   Он знает, что должен продолжать двигаться. Он умрёт от переохлаждения, если не будет двигаться и не найдёт место, где можно было бы высушить и хотя бы переодеть одежду.   Экко вскакивает на ноги и прикрывает голову обеими руками, а затем бежит по увядающему полю, оглядываясь по сторонам в поисках подходящего места, где можно укрыться и переждать бурю.  

***

Он бежит какое-то время, пару раз едва избежав столкновения с молнией, пока не достигает знакомой зоны, где его ноги инстинктивно замедляются. Оглядевшись, Экко понимает, что он, должно быть, не слишком далеко от тропы, по которой уже сотню раз ходил и которая ведёт к туннелям логова.   С улыбкой покачав головой, Экко спешит ко входу, подавляя волну чувств, которые всегда накатывают, когда он это делает. Только когда он слышит плеск воды в устье туннеля, в Экко в тот день вселяется настоящий страх.   Нет. Не здесь. Все, что угодно, только не это место.   Экко ругается себе под нос и тут же оглядывается в поисках чего-нибудь, что могло бы перекрыть вход и предотвратить затопление всего туннеля. Гнилое, разлагающееся поле вокруг него, казалось, насмехалось над ним своей бесплодностью, а завывающий ветер смеялся вместе с ним.   Экко ходит туда-сюда, ищет, даже копает голыми руками, чтобы найти хоть что-нибудь: кусочки металла, кусок дерева, камни или гальку, — но он ничего не находит, а вода продолжает литься в туннель, поглощая землю густыми, неумолимыми волнами, и Экко остаётся только в отчаянии наблюдать за этим.   Возможно, Жанна была слишком добра к нему последние несколько недель. До этого самого момента он почти забыл, насколько жесток его мир; его отвлекла старая игра, в которой ни один из них не смог бы победить.   И он знал — действительно знал, — насколько глупой была его попытка спасти полуразрушенное логово посреди всего, что происходило в Зауне. Но прямо сейчас Экко отчаянно нуждался в последнем чуде, поэтому он помолился… снова. Жанна, это уже стало чем-то вроде привычки?   Порыв ветра, и что-то тяжёлое врезается в него, как только он снова открывает глаза, и он падает на четвереньки, хватая ртом воздух. И тут он видит это: рядом с ним разбросаны коряги.   Экко проталкивает желчь в горло и снова с трудом поднимается на ноги, полный решимости. Он поднимает корягу, кладёт её прямо у входа в туннель и снова начинает копать, собирая вязкий ил, мох и грибковые наросты, чтобы заделать пустоты в своих импровизированных баррикадах.   — Это ненадолго, — бормочет он, и сердце его сжимается, когда он оглядывается в поисках чего-нибудь ещё и вздрагивает от пульсирующей боли в повреждённой спине.   На этот раз что-то ударяет его по голове, и он слышит воронье карканье ещё до того, как видит металлический обломок на земле, рядом с мусором, который, как он был уверен, не пропустил бы раньше. Тем не менее, у Экко нет времени задавать вопросы, и он упорно трудится.   Он продолжает собирать камни, гальку и мусор, пока баррикада медленно собирается, а затем снимает рубашку, собирает в неё как можно больше грязи и мха, проскальзывает в оставленную для себя щель и начинает как можно плотнее забивать её, в последний раз молясь, чтобы она продержалась хотя бы до завтра.   Затем Экко идёт большими шагами по колено в ледяной воде. Внутри было душно и влажно, и Экко вспоминает, что ему было также трудно дышать, как и с серым воздухом.   Его дыхание звучит так же громко, как и стук его сердца в замкнутом пространстве туннеля, и Экко остро осознаёт, насколько опасно то, что он сделал. С таким же успехом это могло бы быть желанием умереть, думает он.   В конце концов, туннель спускается вниз, неровный и скользкий от влаги. Ботинки Экко скользят по мокрым камням, цепляясь за острые выступы и потенциально образуя воронки, о которых Экко совсем не хочется думать.   Впервые за много лет Экко думает, что ему по-настоящему страшно; и, возможно, он заблудился, пробираясь в кромешной тьме, совершенно потеряв ориентацию. И тогда он слышит это: сначала едва различимый звук, пробирающийся к нему сквозь равномерное капанье, кап-кап, кап-кап воды, стекающей со стен, — тихое жужжание музыкальной шкатулки, которое он слишком хорошо знает.   Тогда Экко клянётся, что сходит с ума, потому что сквозь запах плесени и гнили он чувствует это: порох, жир, мерцающие лепестки — её.   У него перехватывает дыхание, нервы и кровь приливают к ушам, и он напрягается, чтобы расслышать зов сирены, который, возможно, лишь отсрочит его гибель.   Инстинктивно Экко устремляется вперёд, его шаги ускоряются по мере того, как мелодия с каждой секундой становится всё громче, окутывая его, словно туман, который проникает прямо в его кости.   Когда он наконец сталкивается лицом к лицу с дверью-люком, Экко понимает: это — то, ради чего люди веками шли на войну.  

***

  Когда он входит, в комнате царит темнота, если не считать слабого белого свечения, исходящего от слегка приоткрытой двери ванной. Серебристая, фантастическая мелодия убаюкивает его чувства, заставляя расслабиться и подчиниться неизбежному; ей.   И вот она, великолепная и губительная, сидит к нему спиной, свернувшись калачиком на матрасе, поникшая, как увядающий цветок, но ещё не мёртвая, нет. И уж точно не в его смену.   Экко снимает ботинки, осторожно, медленно подходит к ней, но она не поворачивается, чтобы посмотреть на него; единственные признаки жизни, которые она подаёт, — это дыхание и рука, которая тянется, чтобы снова повернуть ручку музыкальной шкатулки.   Ему следовало бы наброситься на неё, прижать к земле и вытрясти из неё душу за то, что она сделала с Евой, да и со многими другими его людьми до этого; но Экко не может заставить себя нарушить святость этого места, музыкальной шкатулки, её присутствия, возвращения Вай и того, что это, должно быть, сделало с ней.   Ему должно быть все равно.   Не говоря ни слова, Экко зачёсывает её чёлку за ухо, едва успев мельком взглянуть на её заплаканное лицо, прежде чем извиниться и уйти в ванную, чтобы привести себя в порядок. Джинкс не удосуживается ответить ему, лишь хмыкает, но этот звук кажется ему таким милым.   Когда он уходит в ванную, тихая мелодия, которую он сочинил для неё, проникает и в эти стены, и Экко задаётся вопросом, не преследует ли он её вполовину так же сильно, как она его, куда бы он ни пошёл.  

***

Она стоит, как туманный призрак, у двери, когда Экко выходит.   — Блять, Джинкс! - Он вскрикивает, отшатываясь назад, когда она наклоняет голову и смотрит прямо ему в душу. Он заставляет себя дышать ровно, зажмуривается, когда делает вдох, и его голос дрожит от негодования и усталости. — Чего ты хочешь?   Она хмурит брови, глядя на него так, будто у него выросли две головы, и её горло слегка дёргается, чтобы он это заметил.   — Почему ты не взял меня с собой вместе с Вай? — спрашивает она, и в её голосе слышится хрупкость, но не фарфоровая, а как будто булавка, свободно воткнутая в гранату. — Ты мог бы, — указывает она, тыча пальцем ему в грудь. — Я была там, стояла к тебе спиной, ты мог бы взять и меня. Мог бы убить меня или сделать своей маленькой пленницей, маленьким благотворительным проектом, — теперь она изливает душу, выплёвывая слова, как бурный поток призраков, вырывающийся из глубины колодца. — Так почему же ты просто оставил меня там, а?   Экко сначала не отвечает, его внимание приковано к тому, как её палец упирается ему в грудь, словно кончик заряженного оружия, и она выпускает свой яд, как будто у него есть выбор.   И, рассуждая здраво, Экко понимает, что ему следует успокоиться и дать ей самой прийти в себя, потому что она просто срывается на того, кто находится рядом с ней в данный момент; но он настолько силён и зрелен, что тоже может сломаться.   Нет, прямо сейчас Экко злится. Всё это несправедливо — и то, как она злится, набрасываясь на него с упрёками, которых он не заслуживает, и уж точно то, во что превратилась их жизнь. Ей грустно? Обидно?   Ну, Ева, чёрт возьми, не может, и в самом деле, когда же он?   Экко резко вдыхает через нос, стиснув зубы, и прищуривается, глядя на неё. — Ты думаешь, я хотел взять тебя с собой? - Он огрызается, низко и зло. Если он и замечает вспышку боли в её глазах, то не задерживается на этом. — Что, взять тебя с собой и надеяться, что в следующий раз ты не прострелишь другого человека, когда будешь…нервничать? - Он выплевывает слова и знает, что поступает жестоко, но…разве это не правда?   Джинкс сжимает челюсти, её губы вытягиваются в тонкую линию, когда она смотрит на него, вероятно, обдумывая свои следующие слова, которые, без сомнения, будут такими же резкими, как и его.   Экко не даёт ей времени; теперь оно принадлежит ему.   — Ты знаешь, - он прочищает горло, проходя мимо нее, чтобы прислониться к столу, когда она резко поворачивает к нему голову, плечи быстро поднимаются и опускаются от едва сдерживаемой ярости. — Я действительно оказал Вай услугу, - продолжает он насмешливым и резким тоном. — Я видел, что ты делаешь с людьми, которые совершают ошибку, колеблясь, испытывая угрызения совести. Не думаю, что ты вообще знаешь, каково это, — добавляет он таким холодным голосом, что сам едва узнаёт его. — Силко действительно хорошо тебя обучил.   Она вздрагивает и через секунду оказывается на нём, их носы соприкасаются, груди прижимаются друг к другу, и Экко забывает, как дышать, ещё до того, как её рука находит его горло.   — Ты, блять, забрал её, — выплёвывает она, краснея, а в её глазах блестят непролитые слёзы. — Она пришла за мной. Она моя сестра. Моя, слышишь? — Она кричит ему прямо в лицо, и в её голосе слышится что-то надломленное и влажное, от чего ему становится ещё хуже, чем он хотел бы признать. — Она была моей первой, Экко. А ты — ты забрал её у меня. Ты, чёрт возьми, украл мою сестру, что с тобой не так?   Он мгновенно реагирует и отталкивает её, стараясь, чтобы его тон был резким и уверенным, хотя его выдают усталые глаза. — Она не вещь, Джинкс. Ты не можешь красть людей. Это просто последствия твоих действий. Той, кем ты решила стать, — парирует он, сжимая кулаки.   Джинкс смотрит на него несколько секунд, её грудь вздымается, ноздри раздуваются, и она так сильно прикусывает губу, что он боится, как бы она не прокусила её насквозь. А потом всё меняется — на её лице появляется чистая, необузданная боль.   — Вы все просто продолжаете уходить, — шепчет она почти про себя. — Каждый раз одно и то же. Не знаю, почему я ожидала, что будет по-другому, — снова бормочет она, опуская голову и плечи и впиваясь ногтями в ладони.   Экко хмурится, не зная, что делать или говорить, но делает шаг вперёд. Она тут же напрягается, резко вдыхая, когда замечает его близость, но ничего не говорит.   И, Жанна, помоги ему, Жанна, прости его, потому что что он вообще говорит? — Знаешь, ты тоже бросила меня.   Она дико смотрит на него, изо всех сил стараясь удержать зрительный контакт, её губы дрожат, и — почему он это замечает? — она делает то, чего он не ожидал увидеть даже через миллион лет; и не знал, что ему это нужно. Она обнимает его — крепко; и её пьянящий и пугающе сладкий аромат душит его сильнее, чем когда-либо прежде, словно самая мягкая, самая тёплая смерть, которую он когда-либо знал.   Экко напрягается, нервы, словно пружины замка, впиваются в его плоть, разрывая и выталкивая кровь наружу. Джинкс. Обнимает. Его.   Э-э, что?   Экко — сильный мужчина, лидер, и он на самом деле не такой уж глупый; но у него не хватает сил думать, когда она зарывается лицом в его шею и всхлипывает.   Мгновение спустя он обнимает её в ответ, обхватив руками за талию и спину, прижимая к себе, как должен был сделать семь лет назад, вместо того чтобы уйти домой и оставить её наедине со своими демонами, пока она не последовала за своими братьями и сёстрами на линию огня, где, как он думал, он потерял её навсегда.   Это так отличается от того, к чему он привык сейчас, и контрастирует с их мучительной агрессивностью до такой степени, что Экко задаётся вопросом, не насмешка ли это. Да, она пахнет по-другому, но она такая же мягкая и нежная, какой он её помнит, и от этой мысли внутри у него снова что-то дрожит и ломается.   Жанна - она здесь. Она действительно здесь.   И ей не нужно говорить, что она сожалеет, потому что он знает, он прекрасно её понимает, и каким-то образом он тоже сожалеет, хотя уже и не знает, о чём именно.   В конце концов, когда между ними повисает тишина, а ощущение её кожи, её веса на нём кажется сюрреалистичным и головокружительным, она первой нарушает молчание, и Экко благодарит Жанну, кажется, в тысячный раз за сегодняшний день.   — Я играла её каждый раз, понимаешь? — бормочет она, касаясь губами его шеи, её дыхание тёплое и щекочущее. — Я просто… не хотела, чтобы кто-то ещё её видел, но она прекрасна, Экко.   Ему требуется неприлично много времени, чтобы осознать её слова и понять, что она говорит о музыкальной шкатулке, которую он ей подарил; той самой, музыка из которой только что затихла.   У него перехватывает дыхание, когда она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Её глаза такие голубые и влажные, что ему ничего не остаётся, кроме как забрать всю эту боль и спрятать её от всех, что неправильно, он знает.   Его взгляд ищет причину её внезапной перемены, но даже тогда он не может сдержать робкую, неуверенную улыбку, которая растягивает уголки его губ. — Да? — хрипло выдавливает он, чувствуя себя по-настоящему глупо из-за того, что он собирается сказать.   Она кивает, так мягко и едва заметно, что кажется, будто это только для него — не для её призраков, не для голосов, ни для кого, кроме него. А потом она отстраняется, подходит к музыкальной шкатулке и снова заводит её.   Музыка звучит нежно и прерывисто, как и они сами, мелодия льётся, словно воспоминание или предзнаменование; Экко не уверен, что действительно хочет это знать. Это эхом отдаётся в пространстве между ними, сплетая невидимые нити, тянущиеся прямо к их сердцам, и Экко кажется, что он забывает, как дышать, когда она поднимает на него взгляд.   Она неторопливо подходит к нему, заложив руки за спину, и слегка хлопает ресницами, что кажется нарочитым, но в то же время не нарочитым. И действительно, может ли Экко теперь утверждать, что знает о ее намерениях?   Её голос звучит тихо, так редко и странно для неё, но всё же сейчас это так правильно. — Потанцуешь со мной? — спрашивает она искренне, и, если бы Экко не знал её лучше, он бы тоже подумал, что она нервничает.   Он усиленно моргает. — Что?   Она не колеблется, синеглазая встречается с его теплыми карими глазами. — Давай, как в старые добрые времена, - настаивает она, мягкая улыбка появляется на ее лице, хотя все остальное сегодня кажется таким грустным и тяжелым. — Это только на сегодня, честное слово, — торгуется она, для надёжности протягивая мизинец.   Экко не понимает этого, предпочитая фыркать и закатывать глаза. — Ты серьёзно? — усмехается он, но прекрасно понимает, что сейчас в его тоне не хватает язвительности.   — Ну же, ты должен мне, — возражает она, игриво склонив голову набок.   Экко делает шаг вперёд, сокращая оставшееся между ними расстояние, и у неё перехватывает дыхание. — О, неужели? — переспрашивает он, одновременно самодовольно и любопытно.   Джинкс быстро берет себя в руки и фыркает. — Черта с два ты это сделаешь. По крайней мере, за то, что дёргаешь меня за волосы, — язвительно замечает она, и на её лице появляется кривая ухмылка, которая не доходит до глаз.   Шкатулка продолжает играть; тихие механические колокольчики заполняют тишину, пока Экко размышляет, раздумывает о том, кто и что они сейчас. Он не двигается сразу, он делает это медленно и осторожно, словно наконец всплывает на поверхность, если бы ему нужно было это описать.   Его рука неловко зависает рядом с ними. Когда она опускается, как якорь, тянущий в бездну, и наконец находит её талию, у Джинкс перехватывает дыхание, и она поднимает на него широко распахнутые и взволнованные глаза. Она нерешительно поднимает руку, тянется к нему, и Экко молча наблюдает, как она слегка дрожит — но ровно настолько, чтобы он мог её поймать. Они даже не дрожат, когда берут в руки пистолет, не отшатываются ни на секунду, когда она стреляет, и всё же держать его за руку — самое предательское, что они когда-либо делали.   Все в порядке, думает он. Я обожал тебя, когда твои руки обвивали мою шею ... тоже.   Между его бровями появляется едва заметная морщинка, такая же мягкая и нежная, как его взгляд и ободряющая улыбка, которую он ей дарит, а затем Экко берёт её за руку. Он увереннее прижимает её к себе за талию, притягивая вплотную, и молча наслаждается её вздохом, тут же подавляя понимающую ухмылку с едва скрываемым стыдом.   Поначалу их шаги едва ли можно было назвать плавными, они двигались широкими, медленными кругами, её голова лежала у него на груди, и она впервые позволила ему вести. Медленно, пока музыка струится в воздухе, словно голубой дым, ритм находит их так же мягко и естественно, как бутылка в океане.   Расстояние между ними, которое тогда едва ощущалось, продолжает сокращаться с каждым медленным поворотом, и Экко не понимает, как он ещё стоит и дышит; но никто из них ничего не говорит.   В их нежности, в том, какой уязвимой и серьёзной она чувствует себя в его руках, когда Экко вспоминает о насилии, которое они так долго разделяли, есть что-то почти жуткое, совершенно пугающее. Она чувствует себя одновременно чужой и знакомой, и Экко не может насытиться — не может не давить на неё, заставляя чувствовать себя виноватой при каждом шаге.   У него кружится голова, пока он продолжает вдыхать этот завораживающий, мучительный аромат, а её голова опускается ему на грудь, словно всегда должна была там оказаться; словно она наконец вернулась домой. Сердце Экко чуть не выпрыгивает из груди, когда она тихо вздыхает с облегчением, уткнувшись в ткань его рубашки.   Уткнувшись подбородком ей в макушку, он смотрит, как их тени снова и снова сливаются, как всё исчезает вокруг памятника, который он только что обнаружил.   Никто из них никогда не мог понять. Черт возьми, он даже не был уверен, что он это сделал.   Музыка несколько раз прерывается — вероятно, подходит к концу, понимает Экко, — и она снова вздыхает, на этот раз более напряжённо, более болезненно, но ни один из них не отпускает другого.   — Ты всегда был лучшим танцором, — бормочет она, и в её голосе слышится что-то почти нежное, когда она наконец поднимает на него взгляд и… Жанна. Он уже проиграл эту битву в ту секунду, когда запер их там несколько месяцев назад, да?   Должно быть, он пялился на неё. Должно быть, он выглядел как глупая рыба с разинутым ртом и крепко сжимал её талию, понимает он. Потому что она нахмурила брови и вопросительно наклонила голову, почти забавляясь, если он осмелится сказать, и если она не возражает, то он не может заставить себя притворяться, что возражает.   — Заблудился, разиня? — дразнит она его, но улыбка, которую она ему дарит, такая открытая и мягкая, что у него внутри всё тает.   Когда её взгляд на секунду опускается на его губы, Экко понимает — и ломается.

***

Когда его губы прижимаются к её губам, ничто не сравнится с фейерверком, о котором ему рассказывали, или с нежностью, которую он, вероятно, должен был бы проявить. Нет, целовать Джинкс — всё равно что падать в пропасть; это сбивает с толку и неизбежно, потому что она тянет его за собой в эту пропасть, а он крепко держит её, словно она — единственное, что может его удержать.   Его губы поглощают ее удивленный вздох, и Экко требуется секунда, чтобы понять, что она не отвечает на его поцелуй; ее губы неподвижны, а глаза широко раскрыты, прежде чем она отталкивает его, сильно.   — Какого хрена, — вскрикивает она, отступая назад, пока не упирается спиной в стойку. — Экко, что ты…   — Прости, — тут же обрывает он её, замерев с поднятой рукой, словно не зная, потянуться ли к ней или смотреть, как она неизбежно уничтожает последние остатки того, чем, по мнению Экко, они были.   Джинкс смотрит на него так, будто у него выросли две головы, будто она не знает, смеяться ей, плакать или закричать и врезать ему как следует. Её грудь вздымается, костяшки пальцев, вцепившихся в край столешницы, белеют, и в этот момент Экко понимает, что зашёл слишком далеко.   — Вот чёрт, — фыркает она, словно не уверена, верит ли она в то, что произошло на самом деле, или это фрагмент её извращённого разума, застрявший в пространстве между ними. — Экко, ты не можешь просто… Ты не можешь… - Она пытается разозлиться; на самом деле она злится, и он это видит, но её голос дрожит, и он…он теряет её, не так ли?   Он опускает взгляд в пол, не в силах вынести потрясение и отвращение, которые, он уверен, увидит в её глазах, если по-настоящему посмотрит на неё.   — Что это вообще было? — огрызается она, и её голос звучит слишком резко, чтобы быть по-настоящему злым.   Экко вздыхает, его дыхание прерывистое и тяжёлое от осознания того, что он сделал, от того, что они все подумают; от того, что она делает. — Я не… я не знаю, — запинается он, не в силах сказать больше ни слова.   Тишина повисает между ними, как старый ржавый груз, скатываясь в трещины и опускаясь, опускаясь, опускаясь. Затем — судорожный вздох, знакомый шорох ботинок по полу, один шаг вперёд и…   — Я думала, ты меня ненавидишь.   Экко переводит взгляд на неё, замечая, что она стала тише и меньше, что она низко опустила голову и обнимает себя, застыв на полпути между ними; подходяще, — думает он.   Он делает последний шаг между ними, протягивает руки, чтобы взять её ладони в свои, бережно и нежно. — Я никогда этого не говорил, — шепчет он, касаясь большими пальцами мест соединения её большого и указательного пальцев.   Она отворачивается, взгляд отстранённый и усталый, почти настороженный. — Тебе и не нужно было.   Экко вздрагивает, как будто она только что дала ему пощёчину — ну, может, ей стоило, потому что так было бы легче принять. Он слегка тянет её за руки, призывая посмотреть на него, и горячо отрицает: - Я никогда не ненавидел тебя, Джинкс. Я пытался. Правда пытался. Но не думаю, что когда-нибудь смог бы.   На мгновение её глаза расширяются, губы приоткрываются от шока, и Экко думает, что она вот-вот заплачет, но затем она фыркает, и он понимает, что она снова взяла себя в руки. — Мог бы и обмануть меня, — ворчит она, и её голос дрожит от сдерживаемого недоверчивого смеха.   Он отпускает её руки, делает шаг назад и замолкает, обдумывая свои следующие слова, пока она покусывает нижнюю губу и снова скрещивает руки на груди.   Такой маленький.   Слишком маленький.   Не делай этого с собой, Джинкс.   Особенно не для меня.   — Я не должен был целовать тебя, я знаю, — наконец говорит он, и слова царапают его горло, как острие ножа. — Я просто… я хотел узнать, осталось ли что-то между нами… что-то хорошее, — признаётся он охрипшим голосом, чувствуя, как кровь пульсирует в висках.   Джинкс смотрит на него молча, но более открыто. На секунду в её глазах что-то мелькает; может быть, горе. Или воспоминание? В любом случае, что он может утверждать, что знает о ней еще?   Затем её губы изгибаются в чём-то, отдалённо напоминающем довольную ухмылку, но не совсем, потому что напряжение на её лице мешает ей сдержать улыбку и проглотить её целиком.   — Ну что? — спрашивает она, и её голос эхом отдаётся в его голове. — Нашёл свой ответ, поджигатель?   Экко вздыхает, проводя рукой по лицу. — Я не знаю, — отвечает он, невыносимо честный и подавленный, зажмуривает глаза и вздыхает.   Что-то касается его, и он открывает глаза, чтобы увидеть её близко — слишком близко — с голубыми, как пудра, глазами, смотрящими на него, и рукой, обхватившей его щёку.   — Так.. — подначивает она, выжидающе глядя на него и пылая страстью, которую Экко не хочет ни разжигать, ни гасить. — Хочешь ещё разок? — мурлычет она, и на её лице появляется злорадная ухмылка.   Экко почти отшатывается, у него перехватывает дыхание, а глаза расширяются. — Джинкс, о чем ты говоришь?   Другая её рука скользит вверх по его руке и ложится на затылок, пальцы перебирают его волосы, и она тихо шепчет, чтобы они услышали: — Поцелуй меня, мальчик-спаситель.