4. Я возвращаюсь к...

За этими стенами идёт война — она тихая, назревает где-то на поверхности, но она есть, и он знает, кого в этом винить. Знает, откуда она взяла это имя; в эти дни больше, чем когда-либо.   ... И все потому, что она хотела его увидеть.   Насколько все было запутано?   Это должно было привести его в ярость… серьёзно, куда это делось? Большую часть времени он пребывает в раздражении, особенно когда выполняет задания, которые заканчиваются тем, что он лечит Поджигателей, едва избежавших её смертоносной хватки, и ещё больше, когда уже нечего лечить.   Я решила сразиться с тобой.   Это эхом отдаётся в его голове. Это всё, что он делал в последние две недели, пока пытался исправить её ошибки. Экко должен злиться. Он должен быть в ярости от того, что она до сих пор относится ко всему этому сопротивлению как к игре.   Помимо всего этого дыма и резни, Экко больше всего огорчает пустая трата потенциала. Она могла бы так много сделать для дела, если бы только не выполняла его приказы в точности. И что, это делает Экко больнее.   Я хотела увидеть тебя .   Она сказала, что хочет его увидеть. Тогда где же она сейчас?   Экко почти беспокоится. Джинкс не появлялась нигде, кроме этих миссий, с тех пор, как они разошлись. Он задаётся вопросом, не по своей ли воле она это делает, но... Нет. Она выбрала это.   Она решила остаться с Силко, продолжала нападать на его людей и ни разу даже не... Жанна... Он такой жалкий. Он должен был бы быть намного злее, чем это.   Поджигатели должны. И они должны были быть злыми: Заун затаил дыхание, ожидая, что сапог Пилтовера снова опустится ему на шею, даже если все они знали, что это будет повторяться снова и снова, пока один из них не будет полностью исключён из уравнения.   Все в ужасе, все злятся, а Экко просто в шоке.   Тогда ему не стоило недооценивать её слова. Потому что Силко? Силко бешенный. Его дикая собачка сорвалась с поводка на неделю, и теперь он намерен показать, насколько она верна; насколько смертоносной она всё ещё может быть. Бомбы Джинкс взрываются громче, бои становятся кровопролитнее, потери — выше. Она делает заявление, он знает, но все равно не слушает.   И всё же Экко не может заставить себя зацикливаться на этой детали, когда он открывает люк и чувствует, как затхлый воздух заброшенного логова оседает на его коже, словно тяжёлый порошок.   Он не уверен, почему он продолжает приходить сюда. Глубоко внутри, он знает, часов тут нет. Но он не может найти в себе смущение, чувство вины. Не тогда, когда он так уверен, что чувствует слабый запах пороха и мерцающих лепестков повсюду, потому что…как такое возможно?   Когда они уходили, его там уже не было, он уверен в этом. Но, с другой стороны, Экко, возможно, сводит себя с ума, продолжая приходить сюда снова и снова, как будто он вдруг найдёт именно то, чего ему не хватает, — безнадёжно.   Экко безнадежен.   Он знает, что сводит себя с ума, знает, что предает свой народ и всё, за что выступает, даже просто приходя сюда снова и снова. Экко не смог бы смотреть на себя в зеркало, если бы они знали, что он продолжает возвращаться сюда, столько раз, в надежде найти именно то, чего ему не хватает; что она ждёт его, свернувшись в простынях, которые он принёс из их центра, всё ещё грубые и яркие, как в тот день, когда он потерял…   Нет. Экко не должен даже думать об этом.   И всё же его сердце сжимается каждый раз, когда он осматривает это место и не находит ту, кого ищет. Все остается таким, каким он его оставил. Каждый раз безошибочно.   Письменный стол по-прежнему стоит вертикально у стены, прямо рядом с люком, а простыни, которые он принёс сюда из центра Поджигателей, всё так же аккуратно сложены под подушками, нетронутые. Бумаги, обрывки, бесполезные безделушки по-прежнему лежат там, где они их оставили. И в пыли на полу и поверхностях нет никаких новых следов, абсолютно ничего, что могло бы свидетельствовать о жизни призрака. Тогда почему Экко не может избавиться от ощущения, что он не один в этом логове?   Было бы нелепо думать, что она тоже вернётся?    

***

— Ты оступаешься, брат.   Скар прав. Но неужели ему действительно нужно было вызывать его в семь утра из-за сидра из дубовой коры?   — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — уклоняется Экко, так же быстро опуская губы в стакан.   Скар усмехается: - Не надо, чувак. Ты устал, расстроен, зол, и ты постоянно исчезаешь. Ты уже несколько недель выглядишь всё хуже и хуже, неужели ты думаешь, что я этого не замечаю?   Скар - хороший друг. На самом деле, потрясающий друг. И прямо сейчас Экко ненавидит его за это — совсем чуть-чуть.   Экко выдыхает, с глухим стуком ставя свой стакан обратно на стол. - Я просто волнуюсь, Скар. Это огромная неразбериха, и они все рассчитывают, что я как-нибудь ... исправлю это. Но я знаю, я не могу позволить этому забить мне сейчас в голову. Я— он сделал паузу. Провел рукой по лицу, чувствуя, как напряжение сковывает его плечи. - Я буду лучше, обещаю.   Проходит мгновение, и тишину между ними заполняют шорох листьев и щебетание птиц. Шрам внимательно смотрит на него, размышляя, а затем говорит: - Я тебе не верю.   К черту его жизнь.   Серьезно.   Экко трясётся от нервного смеха, берёт свой стакан и наклоняет его в сторону Скара, прежде чем ответить: - Да, ну, на самом деле всё не так, брат, — и допивает остатки, ставит стакан на стол, собирается встать и уйти.   Скар хмурится из-за его странного поведения, и Экко замирает.   Да, он действительно ведет себя странно.   — Ради Жанны, чувак. Что на тебя нашло? — спрашивает Скар, в его голосе слышится крайнее недоверие. — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, верно? Теперь мы семья, я серьёзно.   И Экко ненавидит, что это правда. Ненавидит еще больше за то, что он…не может.   — Ничего особенного, Скар. Просто последние пару недель были странными, — вместо этого говорит Экко.   Скар смотрит на него с подозрением, явно не веря в притворство Экко, но кивает в знак согласия. — Я имею в виду, да, быть взаперти с Джинкс из всех людей было бы странным для тебя, — он понимающе усмехается —слишком понимающе.   Жанна, неужели он настолько очевиден?   — Дело не только в этом, — бормочет Экко, потягивая напиток с отсутствующим видом.   Скар откидывается назад, скрещивает руки на груди, и на его губах появляется почти извиняющаяся улыбка. — По крайней мере, можно было сделать что-нибудь с этим - он давит, оценивая его реакцию.   Экко смотрит на него, напряжённый, как натянутая струна. — Скар, ради Жанны, чёрт возьми, забей на это, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы.   Скар выдыхает, по-видимому, сдаваясь, поднимает руки и встаёт со своего места, медленно направляясь к выходу без особого сопротивления. Но затем он замолкает, открывает рот, и Экко понимает, что скоро ему придётся разобраться с этим.   — Послушай, брат, я понимаю. Я доверяю тебе. Но тебе нужно привести мысли в порядок. Ты нужен нам здесь, особенно сейчас. Не там, куда ты, чёрт возьми, постоянно исчезаешь. Не таким рассеянным, каким ты был. Так что, если ты когда-нибудь захочешь поговорить и выговориться, ты знаешь, где меня найти.   И вот так просто Скар исчез.   Да, Экко не может продолжать возвращаться.  

***

В чулане воцаряется тишина, когда он открывает люк. Экко даже не спотыкается по пути к выключателю, успешно находит его и включает с первой попытки.   Сначала он думает, что это просто игра света или, может быть, жестокая иллюзия, созданная его уставшим, измученным разумом. Однако он присаживается на корточки, и его пальцы скользят по половицам, пока карие глаза изучают их.   В швах половиц застряли длинные голубые волосы: одна, две, три, четыре, — считает Экко.   Раньше их здесь не было. Он знал это. Экко почувствовал бы это, как притягивание магнита.   Его грудь и горло сжимаются, дыхание перехватывает, и воздух наполняется чем-то, что Экко отказывается — не может позволить себе назвать.   Он берёт каждую прядь, скручивая их вместе, чтобы пропустить между пальцами, подносит их ближе к лицу и… Они тоже пахнут так же, как она.   Резкий, тихий вдох - и Экко раскачивается. Он встаёт, засовывает их в карман, старается не думать, старается забыть; падает на матрас и засыпает. Экк пытается не обращать внимания на остаточное тепло с той стороны, где она обычно спала, — и терпит неудачу.   Его желудок скручивает.   Это не должно быть возможно.    Он отказывается думать об этом слишком много.   Поэтому, когда он переворачивается на бок и замечает, насколько сильнее стал её запах, он притворяется, что не замечает этого. Он притворяется, что просто зарывается в подушку, которая пахнет сладко-дымным запахом без всякой причины. И он терпит неудачу... снова. У Экко поднимается температура; он уже давно борется с этой вялотекущей, ядовитой болезнью. И всё же он притащился сюда, сам не зная, почему решил, что это его успокоит; так ли это на самом деле?   Тишина пульсирует вокруг него, у него кружится голова; разум затуманен психоделическим ароматом, витающим в комнате, пока его нервы расслабляются, а жар окутывает его, словно тёплое тяжёлое одеяло. «Матрас никогда не был таким мягким и уютным», — думает Экко. И вскоре он засыпает, измученный, страдающий… избитый.   Должно быть, прошло всего час или два, когда тело Экко в тревоге вздрагивает. Он тяжело дышит, полностью обезвожен и задыхается, сердце бешено колотится, кровь бурлит, поднимаясь к ушам. Ему требуется титаническая сила, чтобы снова открыть глаза и удерживать их открытыми больше секунды.   В комнате есть тень, словно богиня в затмении смотрит на него сверху вниз, словно решая, уничтожить ли его окончательно или позволить ему продолжать бежать. Экко напрягается, волосы на его шее встают дыбом; он поворачивает голову, а затем…   Бледная кожа пульсирует слабым опаловым сиянием, которое, кажется, переливается при каждом вздымании и опускании её груди, при каждом вдохе, когда она на мгновение надувает впадинку на шее; излучая манящее, жутковатое сияние, которое Экко не может не заметить.   Она сидит спиной к стене, вытянув ноги на столе, и смотрит на него. Она выглядит какой-то маленькой, измождённой и уставшей; её гибкое тело слегка дрожит, она напряжена и худа.   Мерцающие лепестки, которые она, должно быть, смахнула со скул и кончика носа, отражаются в её ресницах, когда её тёмные глаза расширяются, и внезапно — едва заметное, жутковатое свечение отражается прямо в её чёрных зрачках, придавая знакомый пудрово-голубой оттенок, который он знает, вспышку пурпурного, от которой у него кружится голова.   На мгновение Экко думает, что его воспалённый лихорадкой мозг создал жестокий, мучительный сон наяву, но она здесь… — Джинкс, — хрипит он, словно в последней мольбе из окровавленного, булькающего кровью рта павшего солдата. Затем у него перехватывает дыхание — у него или у неё, он не знает, — и Экко чувствует, что ему нужна передышка. Он закрывает глаза, не в силах осознать, что видит её такой, что она присутствует здесь, несмотря ни на что; просто потому, что он болен… уязвим.   Что-то давит ему на грудь, дрожит, напрягается, а потом всё разлетается на куски, которые разлетаются по всему его телу, заставляя его морщиться и хныкать.   Экко моргает пару раз; сильно, а затем— Она ушла.   Должно быть, лихорадка заставляет его видеть всякие вещи.   Джинкс бы этого не сделала. Джинкс никогда бы этого не сделала.    

***

После этого бомбы взрываются громко и чётко. Лёгкие Экко обжигает едкий токсичный дым, а глаза слезятся из-за новой маски совы. У него раскалывается голова, когда ховерборд, прикреплённый к его спине, от удара о стену в результате недавней детонации врезается в позвоночник, вызывая тупую пульсирующую боль во всём теле.   Предполагалось, что все будет так просто ... снова.   Он даже не думал, что Силко отправит её за чем-то, кроме оружия или мерцания, но он ошибался. Она была там только из-за тех самых секретных документов, которые он с ужасом читал: в них подробно описывались планы Пилтовера по затоплению туннелей, перекрытию поставок продовольствия и отправке хексдронов для отслеживания и уничтожения сопротивления.   Он должен был сжечь их, он знает, потому что теперь она вырвала их у него из рук, взорвала эти дурацкие бомбы, и Жанна знала, что Силко может сделать с таким количеством информации, большую часть которой Экко даже не успел прочитать.   Большинство его подопечных пытаются забраться на свои ховерборды и сбежать — хорошо; именно этому он их и учил. Но не Скар, нет. Он никогда.   К нему протягивается рука, голова чирианца в маске обеспокоенно склоняется, и Экко хватается за неё, поднимаясь на ноги. — Ты в порядке, шеф? — спрашивает он искажённым, но всё равно добрым и настойчивым голосом.   Экко отряхивается, оглядываясь по сторонам в поисках признаков новой надвигающейся атаки. — Бывало и похуже, — усмехается он, решив сохранить свою гордость — особенно если она где-то там, наблюдает.   Скар усмехается, качая головой, но его хватка на рукояти меча не ослабевает. — Да, ну, нам не стоит слишком сильно испытывать судьбу, не так ли? Она уже сбежала с документами, но, по крайней мере, мы все живы, верно?   Экко напрягается, резко выдыхает, но в конце концов неохотно кивает. — Да, наверное, — признаёт он, оглядывая комнату в поисках хоть каких-то следов её присутствия — ни одного, и это странным образом отзывается в его груди. — Нам придётся попытаться вернуть их в другой раз или найти другую стратегию, — сожалеет он, ставя перед собой ховерборд.   — Что случилось, то случилось, — рассуждает Скар, немного мрачнея, когда он садится на свой ховерборд и поворачивается к разбитому окну, через которое они вошли. - Мы должны сосредоточиться на будущем, изменить своё мышление… — он замолкает, когда они вылетают через окно в воздух. — Никогда не думал, что Силко заинтересуется стратегическими документами, но мы ошибались. Мы должны пересмотреть всё непредвзято, это не может быть просто... - Он резко останавливается, резко поворачивая голову в сторону Экко.   Экко напрягается, замедляясь и останавливаясь. - Что-то не так?   — Шеф, это не Джинкс случайно? — Он показывает пальцем вниз, где синие косички исчезают в переулке.   У Экко перехватывает дыхание; Джинкс не совершает ошибок. Не ... обычно.   — Чувак, да ладно, — фыркает он, пытаясь игнорировать щемящее чувство в груди. — Это явно ловушка. Нам нужно идти.   Шрам сразу напрягается, явно выражая неодобрение. — Если бы это было так, она бы убила нас обоих там, в лесу, и избавила бы себя от ожидания, не так ли?   Экко сжимает кулаки и стонет, маска искажает его голос до степени крайнего, тёмного возмущения. — Серьезно, Скар—   Он резко обрывает его, раздражённо цедя сквозь зубы: - Экко, она и раньше убивала наших людей, и она продолжит взрывать нас. Ты можешь остановить это сейчас, так что же ты делаешь?   Экко отшатывается назад, его рука беспомощно падает, и он колеблется.   Он знает, что Скар прав. На самом деле, он уже должен был бы нырнуть вниз, чтобы напасть на неё, но Экко знает, что в лучшем случае он сможет только взять её в плен, что станет пыткой для них обоих и, вероятно, не понравится его народу…   Но он просто ищет оправдания, чтобы не выполнять свой долг как лидер, не так ли?   Стыд пронзает его до мозга костей, пока он пытается заставить себя поступить правильно. Это не мешает ему вздрогнуть, когда он видит, что Скар собирается уйти, и прежде чем он успевает осознать, что делает, Экко протягивает руку и хватает его за плечо, чтобы остановить. — Эй, что ты—   Он тут же приходит в ярость. - Брат, ты что, с ума сошел? Мы не можем просто позволить ей сбежать!   Экко чувствует себя так, будто его ударили. На секунду он благодарен маскам совсем по другой причине. Он думает, что если бы сейчас увидел выражение глаз Скара, то снова превратился бы в маленького мальчика, каким был, когда потерял всё.   Он закрывает глаза, сжимает кулаки и выдыхает, прежде чем наконец сдаться. — Хорошо, но я пойду. Это должен быть я, Скар. Ты знаешь почему.   Плечи Скара опускаются в знак покорного понимания, но он качает головой и кладёт руку на плечо Экко. - Я не могу отпустить тебя одного, — нерешительно говорит он, и его тон, окрашенный незнакомым беспокойством, становится ещё более жутким из-за искажающего голос динамика маски. - Это слишком опасно.   Экко фыркает, стряхивая его с себя, и срочность ситуации берёт верх над его сочувствием и благодарностью за заботу друга.   — Скар. - Теперь он указывает на темный переулок, местонахождение Джинкс с каждой секундой становится все более и более расплывчатым. - Я буду осторожен. Я отступлю, если понадобится. И если я не вернулся через пять минут, то тебе разрешено прийти и принести мою задницу и тянуть меня за уши, понял?   Скар замолкает, и его тело напрягается сильнее, чем когда-либо, по мнению Экко, и затем; — Жанна, — вздыхает он, проводя рукой по своей маске. — Не могу поверить, что позволяю тебе делать что-то настолько безрассудное, но иди!   Экко благодарно кивает, а затем ныряет в переулок, даже не оглянувшись.  

***

Воздух свистит у него в ушах, адреналин бурлит в венах, а сердце бешено колотится, когда Экко приближается к тому, чего он боится больше всего на свете. Он отклоняется назад как раз в тот момент, когда земля появляется в поле зрения, чтобы его ховерборд не задел грубый бетон, и наклоняется, перекидывая устройство через плечо и закрепляя его на спине.   Ее там нет.   Но Экко знает её лучше, чем кто-либо другой; поэтому он оглядывается по сторонам, стараясь не шуметь, когда идёт по переулку, и кладёт руку на дубинку — на всякий случай. Он проходит мимо старых строительных лесов, смотрит вверх, ничего не видит и продолжает идти. В стенах нет трещин, через которые можно было бы проскользнуть. Здесь нет ни люка, ни широких труб, и где же она может быть, Жанна?   Только когда он доходит до конца и сталкивается лицом к лицу с кирпичной стеной, на которой ярко-розовыми граффити нарисована обезьянья голова, он понимает, что попал. Воздух сгущается, внезапно становясь тяжелее, словно невысказанное проклятие. Прежде чем он успевает осознать это, из его лёгких выбивает воздух, и Экко падает на что-то — на… тело?   Да, на него только что упало тело. Или, ну, может быть, скорее прыгнуло прямо на него.   Его грудь прижата к земле, ладони уже лежат на бетоне, когда он пытается оттолкнуться и нанести ответный удар; но его тут же прижимают обратно, когда женская фигура грубо садится ему на спину, сильно надавливая руками на плечи.   Джинкс.   Экко зажмуривается и готовится к чему-то; к чему угодно. Но то, что она делает дальше, заставляет его застыть. Она наклоняется к нему, прижимаясь грудью к его спине, а бёдрами ещё плотнее обхватывая его бока. Одинокая прядь синих волос касается его щеки, когда её губы приближаются к его уху, обдавая тёплым дыханием, от которого по его спине пробегает дрожь.   Смешок, затем шепот: - Уже скучаешь по мне, мальчик-спаситель?   Экко рычит и протягивает руку назад, нащупывает одну из её косичек и дёргает изо всех сил. Она шипит, резко откидывая голову в сторону, шея вот-вот сломается, когда её стаскивают с его спины и она падает на бетон.   В её глазах блестят непролитые слёзы боли, но ухмылка на лице говорит ему, что она и не собирается сдаваться. — Тебе действительно нужно быть более изобретательным, красавчик. Выдёргивать волосы — это мило первые три раза, но на четвёртый это уже перебор, — выдыхает она, и в её голосе слышится веселье, когда она потирает рукой основание шеи.   Экко стонет, переворачиваясь на бок, и выдавливает сквозь зубы: - Не моя вина, что ты не знаешь, что такое личное пространство.   Джинкс сердито смотрит на него. — По крайней мере, я не гоняюсь за тобой по переулкам, как бездомный щенок, — подначивает она, улыбаясь одними губами и начиная садиться, без сомнения, чтобы нанести ещё один удар.   Прекрасно.   Я тебя укушу.   Через несколько секунд Экко пытается прижать её к земле, но она уже на ногах, её косы развеваются в воздухе от скорости её реакции, и ему ничего не остаётся, кроме как блокировать удар, который она направляет в его маску.   Она едва не теряет равновесие, когда его руки хватают её за ботинок и отталкивают назад, не замечает, как он морщится, подавляя боль в ладонях от удара, и Экко использует её рассеянность, чтобы подняться на ноги.   Поведя плечами и размяв шею, Экко готовится замахнуться на неё дубинкой, но она уклоняется в тот момент, когда дубинка рассекает воздух, и, безумно хихикая, уклоняется снова и снова, пока он продолжает замахиваться — что вообще с ней не так?   — Ты собираешься вечно меня обходить, чудо-мальчик? — Она делает вид, что уклоняется, кружась на месте, и тут же раздается звук взводимого курка. — В чём дело? Уже стареешь и начинаешь ржаветь? — Снова насмехается она, делая предупредительный выстрел, который свистит у него над ухом.   Экко напрягается, у него перехватывает дыхание, а затем он без раздумий бросается на неё с рычанием. Она снова стреляет, промахивается, уклоняется. Этот танец он знает слишком хорошо, но на этот раз Экко намерен довести его до конца. Это должен быть он, верно?   Смех Джинкс разносится по этим стенам, эхом отдаваясь в ночи, словно дурное предзнаменование, и Экко очень скучает по тем дням, когда этот звук наполнял его чем-то другим, а не страхом. — Полагаю, у него всё ещё две левые ноги, а, Пау-Пау? — ворчит она, обращаясь к своему пистолету, и делает вид, что снова уворачивается от его дубинки, кружась на месте.   Экко тяжело дышит, раздражённо наблюдая, как её косы колышутся при каждом повороте, а её пистолет снова промахивается, словно он не знает, что Джинкс никогда не промахивается, если не хочет этого. — И ты всё ещё смеёшься, пока остальные из-за твоего выбора истекают кровью, — язвительно замечает он, надеясь вывести её из себя.   Она стонет, хмурится, взмахивает рукой и пытается ударить его пистолетом. Экко хватает её за запястье, прижимает к стене и загоняет в угол, прежде чем приставить дубинку к её горлу.   Джинкс извивается, кряхтит и пыхтит, и Экко во второй раз швыряет её о стену, и её голова ударяется о стену с глухим, оглушительным треском. На мгновение её взгляд затуманивается, как будто она не ожидала такого поворота событий, но затем её взгляд темнеет, и она смотрит на меня, слегка сморщив нос.   Экко ухмыляется, наслаждаясь своей грядущей победой, и насмехается: - Может, если бы ты меньше болтала со своим оружием и больше сосредотачивалась, то не оказалась бы здесь, а?   В её глазах вспыхивает жар и тревога, и она издаёт низкий, мурлычущий смешок. — В чём дело, коротышка? Ты правда ревнуешь меня к пистолету?   У Экко сводит живот, и на секунду его глаза расширяются. Прежде чем он успевает придумать ответ, она использует его замешательство как преимущество и бьёт коленом прямо ему в пах, отчего он сгибается пополам, а она выскальзывает из его рук.   — Ну же, Жук-мальчик, — насмехается она, и из её горла едва не вырывается хищное рычание, когда они начинают кружить друг вокруг друга. — Давай, мне скучно, — скулит она, и в её голосе слышится эльфийская насмешка.   Экко снова замахивается, едва задевая её, когда она уклоняется, и их старый знакомый танец начинается снова.   Он искренне считает, что тратит время и силы впустую и может выйти из этой ситуации в худшем положении — если вообще выйдет. Но затем что-то меняется: её взгляд стекленеет, она поворачивает голову в сторону чего-то, чего он не видит, и случайно натыкается на острый край ржавых, опасных строительных лесов.   Она вздрагивает и тут же отстраняется от источника боли — хотя ей не следовало этого делать.  Кровь тут же хлынула из раны на боку — широкой, глубокой, он видит её очертания даже в темноте.   Она хватается за бок, кряхтит, рычит, целясь в него из пистолета в попытке отпугнуть; но Экко знает, что она сейчас наиболее уязвима, и что она, скорее всего, не сможет дать отпор.   И всё же какая-то его часть сомневается, но Джинкс — нет.   На этот раз она целится точнее. Пуля, которая царапает его руку, едва не застряв в ней, говорит ему, что в следующий раз она не промахнётся. Он морщится, потирая ноющее плечо, пошатываясь от боли, но не отступает.   — Осторожнее, милая, — усмехается он, насмехаясь и самодовольно. — Ударь меня ещё раз, и я могу подумать, что ты мягка ко мне, — подначивает он, крепче сжимая дубинку и сотрясаясь от мрачного, торжествующего смеха.   В эту игру могут играть двое, Джинкс.   Через несколько секунд Джинкс рычит, с её губ срывается почти звериный крик, и она бросается на него, но падает на полпути. Экко вовремя подхватывает её, его дубинка падает на пол, а она всхлипывает, отчаянно хватаясь за бок.   — Здесь много крови, — замечает Экко. Так много, что резкий запах железа ударяет ему в нос и кружит голову. Его грудь вздымается, пока она борется, пытается подавить дрожь в теле и удивление в глазах, когда он приходит ей на помощь.   Экко укладывает её, радуясь, что его маска скрывает беспокойство во взгляде, когда она смотрит на него полуприкрытыми глазами. Он срывает с шеи шарф и прижимает его к ране изо всех сил, заставляя её ахнуть.   Она снова поднимает на него взгляд, на этот раз более пылкий, решительный. — Какого черта ты делаешь? - Она рычит, пытаясь сесть и сбросить его с себя, но это бесполезно, когда она снова морщится и падает обратно.   Экко не отвечает, не знает, как объяснить свою странную заботу о враге, с которым он только что сражался, и она больше не настаивает, закрыв глаза, пока Экко продолжает прижимать руку к ране.   В конце концов, однако, характерный звук парящего в воздухе ховерборда предупреждает его о скором прибытии Скара, и Экко замирает. Джинкс замечает это и переворачивается на бок, сжимая шарф там, где только что были руки Экко.   Секунду они просто смотрят друг на друга, не двигаясь, но затем взгляд Джинкс смягчается в тихой благодарности, и она прикладывает два пальца ко лбу в знак приветствия — чертовы кроличьи уши— и быстро взбирается по лестнице на эшафот, которую Экко действительно должен был заметить. Может быть, на самом деле он этого не хотел.   Прямо у его ног взрывается дымовая шашка, и когда Экко врезается спиной в опускающийся ховерборд Скара, ему остаётся винить только себя.   Но она ведь поблагодарила его, верно?   Он же не выдумал себе это ... Верно?  

***

  Когда Экко возвращается в логово четыре дня спустя, на полу лежит стреляная гильза, блестящая в углу, словно она случайно закатилась туда и была забыта.   Но Джинкс ничего не забывает, не так ли?   Разве это не все, что она должна помнить?   Цепляться и цепляться за каждую мелочь?   Неприятное чувство зарождается в груди Экко, когда он пересекает комнату, подавляя желание заглянуть в ванную из страха перед тем, что он там увидит. или вообще не увидит. Он наклоняется, поднимает предмет и вертит его в пальцах. На его поверхности выгравированы песочные часы с полоской розовой краски, и это заставляет его нервничать.   Это подношение. Один Экко будет с радостью, виновато принимая.   Засовывая гильзу в карман, Экко чувствует покалывание в затылке и не может избавиться от ощущения, что за ним наблюдают.   Он?   Прежде чем он успевает обернуться и осмотреть комнату, что-то колет его в шею, и он теряет контроль над мышцами, медленно наклоняясь вперёд, пока не падает плашмя на холодный деревянный пол. До его слуха доносится отдалённый, приглушённый звук шагов по полу, а затем хлопанье двери люка, и мир погружается во тьму. Позже, когда Экко приходит в себя и поднимается на ноги, разъярённый и униженный, тупая боль в шее и вмятина от гильзы в кармане говорят ему, что он ничего не придумал.   Странное ощущение присутствия в ванной комнате полностью исчезло, её дверь широко распахнута, словно насмехаясь, и тогда Экко понимает. Призраки не хотят, чтобы их видели, — не должны быть видимыми, но их всё равно будут чувствовать.   Первое, что он делает, — это направляется к люку, убеждая себя, что дрожь в руках — это просто последствия того наркотика, который ему ввели, и ничего больше. Он преклоняет колени перед дверью , как перед алтарем, и, может быть, так оно и есть. И Экко задерживает дыхание, закрывает глаза и наконец вдыхает сладкий, пьянящий аромат… Жанна.   Когда он наконец снова открывает глаза и проводит пальцами по швам люка, его внимание привлекает что-то мягкое и синее. Пальцы Экко замирают, сжимаются, а затем он хватает две длинные пряди её волос. Его сердце бешено колотится в груди, а глаза наполняются всем, что он хочет сказать и сделать.   Джинкс была здесь, и она хотела, чтобы он знал это.

***

Экко передает кое-что в следующий раз, когда приходит, и оставляет кое-что из своих вещей: крошечную шестерёнку, старую и немного ржавую, но хорошую — всё ещё такую хорошую. Он улыбается про себя, глядя на маленький кусочек металла, достаточно лёгкий, чтобы его можно было забыть в заднем кармане, но достаточно ценный и универсальный, чтобы она не упустила его.   Закрыв за собой люк, он с каждым шагом подавляет чувство вины и медленно, неохотно идёт по туннелю, как делал это сотни раз прежде. Экко позволяет своим мыслям блуждать.   В каком из ее изобретений когда-нибудь окажется этот крошечный механизм?   Будет ли она рада или рассердится, если найдёт его на столе, ожидающим её возвращения?   Потрудится ли она вообще прийти снова?   Экко качает головой, не желая поддаваться сдавливающему грудь чувству вины, которое неизбежно возникает при этой мысли.   Часы, — говорит он себе. Он вернётся только за часами, ни за чем другим. Когда Экко возвращается через два дня, шестеренка исчезла, и в его усталых костях разливается тепло, словно объятия старого друга, которого он считал погибшим в колодце, кажется, целую жизнь назад.   На его месте Экко находит маленький винтик, выкрашенный в ярко-синий цвет. Он кажется новым, таким изящным в его ладони, и Экко не может отрицать, насколько замысловатой и ценной является эта маленькая вещица. Как трудно было бы достать её в Зауне, насколько аккуратнее и проще, чем обычные ржавые гвозди, было бы работать с хрупкими, отлаженными механизмами для таких изобретателей, как они.   Он чувствует, как что-то застревает у него в горле, с каждой секундой сдавливая его, и ему приходится провести тыльной стороной ладони по уголкам глаз, чтобы плотина наконец прорвалась.   Экко качает головой, фыркает. Это глупо. Так чертовски глупо и безрассудно, и всё же; в следующий раз, когда он придёт, он оставит что-нибудь в благодарность — конфету, завёрнутую в зелёную обёртку; любезно предоставленную Джерико в качестве чаши для угощений, в которую Паудер окунала обе руки.   Он проклинает себя, когда уходит, проклинает её и надеется, что ошибается; что она не вернётся, чтобы съесть своё любимое лакомство — если оно вообще осталось — потому что, в конце концов, что он о ней знает?   К счастью К несчастью для него, в следующий раз, когда он приходит, фантик от конфеты лежит рядом с подушкой, на которую он лег, чтобы отдохнуть. Он издаёт удивлённый и радостный смешок, когда чувствует, как смятая фольга задевает его нос, когда он поворачивается на бок. Она так и не перестала есть сладости перед сном, да?   Вай прокляла бы их обоих, если бы увидела: её — за то, что она искушала судьбу, давая ей кариес, который, как она знала, они не могли себе позволить вылечить, а его — за то, что он вообще потакал ей.   При мысли о Вай у Экко сжимается сердце, и он чувствует, как на него накатывает волна тошноты, грозящая выплеснуть желчь из его горла. Они так и не нашли тело, но он, по крайней мере, надеется, что под завалами, под которыми она, должно быть, оказалась, не слишком холодно.   Его рука тянется к обёртке от конфеты, пальцы пробегают по выцветшей фольге, разглаживая складки, и Экко судорожно выдыхает. Он знает, что все это больше не должно иметь значения.   И все же, это так. Поэтому в свой следующий визит Экко аккуратно прячет розовый масляный мелок, который находит под раковиной, и оставляет кое-что от себя: большой кусок металла, достаточно блестящий, чтобы в нём можно было себя увидеть, и легко гнущийся — именно то, что любила собирать его маленькая «крыса-мусорщица», как он её называл, когда они вместе копались на свалке.   Но на этот раз, когда Экко возвращается, он всё ещё здесь. И на следующий день, и ещё через день, и снова, и снова, пока Экко не становится так плохо, что он уже не уверен, стоит ли ему продолжать приходить и проверять.   В течение нескольких дней, может быть, недель — хотя Экко больше не следит за временем, когда каждая минута бодрствования — это гонка со временем в Зауне, где власть Пилтовера продолжает усиливаться, — ничего не происходит.   Больше никаких оберток, никаких маленьких цветных карандашей, никаких синих волос или иглы в шее; только клочок бумаги, который насмешливо смотрит на него, дразнит его и напоминает о её отсутствии.   Сегодня вечером, когда он смотрит на него, кажется, в сотый раз, сжимая кулаки и тяжело дыша, Экко не может отрицать, что его желудок сжимается от чего-то слишком тяжёлого и дорогого, чтобы он осмелился назвать это.   Неужели ему все это показалось? Он что, представлял себе ее присутствие?   Или ее просто перестало это заботить... если вообще когда-нибудь заботило?  

***

  Да, Экко, должно быть, потерял их. Конечно, он потерял, потому что это не может означать то, что он думает; его часы лежат на столе, точно там, где был обрывок, блестящие и новые.   Он не понимает, как ему удаётся дышать, когда он подходит ближе, дрожащей рукой нависая над часами. Воспоминания о том, как он успокаивал Джинкс, когда она паниковала, заставляя часы тикать, подчиняя время их воле — для неё, — наводняют его разум, и Экко приходится закрыть глаза и резко вдохнуть.   Они были у нее, понимает он. Они были у нее все это время.   Он медленно поднимает часы и осматривает их острым, внимательным взглядом. Вес знакомый, но какой-то другой; легче, думает он, как будто механизм заменили, может быть, модернизировали. Цепочка тоже новая и блестящая, и когда он открывает часы, их тиканье становится громче, стекло больше не треснуто; и всё это из-за неё.   Экко выдыхает, прикусывая щеку изнутри, закатывает глаза и снова закрывает часы. Он должен был бы разозлиться.  Она украла их, зная, что он для него значит, и позволяла ему снова и снова возвращаться сюда в поисках, но…   Нет, Экко даже отдаленно не сердится. Вместо этого его переполняют теплота и облегчение, и он открыто улыбается, проводя большим пальцем по новому, более гладкому золотому металлу часов, прежде чем аккуратно положить их на место.   Ей все еще не все равно.   Какое еще может быть объяснение?  

***

На следующее утро, когда он пробирается обратно в центр Поджигателей, Экко направляется прямиком в свою комнату, не обращая внимания на вопросительный и разочарованный взгляд Скара, взбегает по лестнице и закрывает за собой дверь спальни.   Он наклоняется к кровати, протягивает руку как можно дальше под матрас и вытаскивает деревянный ящик из-под кровати. Экко задерживает дыхание, доставая пыльный мешочек, раздувшийся в форме квадрата. Он кладёт его на колени, осторожно и неуверенно, медленно развязывает шнурок, удерживающий его закрытым, и достаёт музыкальную шкатулку, которую искал.   Она маленькая, чуть больше его ладони, и сделана из тёмного, потрёпанного временем дерева; края отполированы годами ожидания. Когда он поднимает крышку, петли слегка скрипят, и комнату наполняет тихая, задумчивая мелодия, а две фигурки птиц, грубо вырезанные из дерева менее опытными руками, вращаются, паря друг над другом, соприкасаясь крыльями, словно в танце.   Выцветшие зелёные и синие тона покрывают фигуры, пока Экко наблюдает и погружается в ностальгию. Он смастерил эту крошечную, жалкую штуковину на день рождения Паудер или, точнее, переделал сломанную музыкальную шкатулку, которую пильти сочли ненужной.   Он помнит, как неделями работал над этой маленькой вещицей, желая увидеть реакцию Паудер, когда она наконец её откроет. Ей так и не удалось даже подержать ее в руках.   Экко хотел дарить его ей каждый год с тех пор, как она пришла к Силко, но в конце концов смирился с тем, что никогда не сможет этого сделать, и спрятал его там, где не мог ее видеть, но и не хотел избавляться от нее полностью. Но теперь она лежит у него на коленях, тяжелее реликвии, и Экко думает, что наконец-то пришло время.   Поэтому он подходит к своему верстаку и делает ее на уровне Джинкс — яркие цвета, аккуратная резьба и надлежащая очистка и смазка старых механизмов или их замена при необходимости. К тому времени, как Экко заканчивает, он уже знает, что Скар отругает его за то, что он пропустил обед и заперся в комнате без объяснения причин, но Экко счастлив — может быть, впервые за много лет.   Когда наступает ночь, он снова уходит под её покровом, чтобы оставить подарок Джинкс в чулане, не забыв вернуть механизм в исходное положение, чтобы музыка звучала правильно, когда она ее откроет.     В следующий раз, когда Экко возвращается, музыкальная шкатулка всё ещё там, и его сердце замирает, пока он не замечает, что заводной механизм повернут.   С тех пор, когда бы Экко ни приходил, для него больше не оставалось ни кусочка, ни пузырька воздуха, ни смятой обертки, но рукоятка никогда не устанавливалась под одним и тем же углом. Каким-то образом это заставляет его чувствовать себя невероятно близким к ней; так странно и в то же время так приятно.   И в этот момент Экко думает, что обещание разорения никогда не звучало так сладко.