Жекосики и внутренние голоса

Однажды девочка отдала свое сердце мальчику. Это был самый дорогой подарок, который он когда-либо держал в руках, поэтому посчитал, что непременно должен оставить его у себя. Он помахал и ушёл в сторону заката. А девочка ждала, когда же он вернётся, искала, заламывала руки и громко стенала: «Как же я теперь проживу без сердца?» Со временем его лицо стёрлось из памяти и остался только обрамленный светом заката силуэт, который она вырезала в груди, чтобы не забыть окончательно. Стёрлось из памяти и то, почему она ищет. Встречая других мальчиков, она приставала к ним с требованием быть с ней. Но те не понимали, чего от них хотят. Некоторые крутили у виска, а некоторые хотели забить просвет в её груди фанерой, заклеить скотчем или вставить туда бревно. Когда девочка стала взрослой, то встретила мужчину, который подарил ей своё сердце. Она подумала: «это не то, что я искала, но пусть будет хоть что-то». И повешала чужое сердце себе в грудь, прилепив на скотч. Но сердце не прижилось. Оно задевало края и сильно болталось. И однажды даже выпало, и взрослая девочка едва не наступила на него. Тогда мужчина укорил её: «Как ты обращаешься с таким дорогим подарком? Разве ты не должна ценить его больше всего на свете?» Взрослая девочка испугалась, но потом разозлилась. Конечно, она будет так обращаться с его сердцем, оно ведь совершенно не подходящее! У неё вырезано совсем другое! Поэтому она ушла от мужчины. А однажды, не веря своему счастью, увидела подходящий образ. И чуть не умерла от радости, когда оказалось, что это и правда он — тот же мальчик, который стал взрослым. И он узнал её и был рад увидеть. Она рассказала, как сильно его не хватало, как она скучала, как страдала. Но взрослый мальчик удивлялся, объяснял, что это какая-то ошибка и придумывал разные отговорки, чтобы взрослая девочка перестала упрашивать остаться с ней. Когда она не послушалась, он задумался и достал из-за спины бархатную коробку, которую она приняла в дрожащие пальцы. Та отворилась сама собой, и сердце, которое в ней оказалось, забилось и засияло. Края, рисовавшие вырезанный силуэт в её груди, потянулись к родному и перестроились по давно забытой форме. Теперь взрослая девочка могла попрощаться и уйти, но загрустила. — Как же так? — спросила она. — Ты мне так нравишься, поэтому я и хотела, чтобы моё сердце было с тобой. — Я не смог его нигде применить. Думал, оно мне нужно, потому что никто и никогда не дарил ничего подобного. Но теперь понимаю, что нет. Только для красоты, чтобы стояло на полке, и я мог показывать всем, как меня дорого оценивают. Поэтому хорошо, что мы встретились. Смогу вернуть. Выкинуть не поднималась рука. Но я так и не понял, что с ним делать. Да и у меня есть свое. Эти слова очень сильно ранили её. Она ещё долго причитала и говорила: «Как же так? Как же так? В чём теперь смысл жизни?» Но вдруг вспомнила, как злилась на мужчину, который подарил ей сердце и сильно ругал, что она не умеет правильно с ним обращаться. Она и не заметила, что когда взрослый мальчик снова уходил в сторону заката, в груди больше ничего не ныло. Лишь думала по привычке, что однажды снова придется его искать. Но многим позднее, когда стала жить своей жизнью, то поймала себя на мысли, что стала полноценной, и ей больше не нужно никуда бежать.

Сказка о мальчике, который унёс чужое сердце

***

Фотку с Алёнкой сделать в итоге очередь не доходит. С минуту Тимоха прикидывает: это у него терпение летит к чертям или девка и правда морду воротит? Въезжает не сразу, потому что не слышит, что спрашивает рыженькая, которая стоит перед ним, но от работницы его даже через наушник окатывает недовольным: — Делайте скрин и отправляйте! Тимоха убавляет музыку, меряет взглядом рыженькую со спины, оценивает на четвёрочку (спереди всё равно не видно), меряет работницу — черноволосая, смазливая, с губами, явно накаченными, одета вроде норм, но ногти под ноль обгрызаны, аж кровавые какие-то, будто в шредере перемолола. Тройка. Хотя бы за ногти. Или четвёрка, но с таким минусом, что хвост на соседней улице видно будет. Тимоха машинально кидает взгляд на ногти рыженькой, не отдаёт отчёта, что сравнивает, чтобы по справедливости, отступает на шаг, пробегается взглядом по пальцам, по кольцу на безымянном — вроде и без когтей птичьих, как сейчас делают, но всё аккуратно. И стоит спокойно, не ерошится, порхает пальчиками по экрану. Тимоха вынимает наушники полностью, чтоб больше ничего не пропустить, въезжает в обстановку. Слева школьники галдят — какая-то общая сходка, выбирают печать на футболки, чтоб одинаковые у всех были. Справа на диванчике тётка, наверное, с ними. Грузно поднимается, зовёт птенчиков под крыло, и те с такой же оголтелостью просачиваются к выходу. Становится тише. Скринов у «рыженького затылка», видимо, оказывается много, и когда они натыкиваются и отправляются, и она уточняет сколько будет листов, а ей возвращается от работницы такое же сквозьзубное: — Я ещё не считала! У Тимохи вырывается: — Так посчитайте. Тройка резко скатывается до единицы. Чё за борзота? В замешательство впадают обе: и «рыженький затылок» оборачивается, и черноволосая вперяется в него, опешив. — Я не с вами говорю, — рожает она после паузы. — Ничего страшного. Со мной говорить не надо, — Тимоха театрально прикладывает к груди ладонь и оголяет зубы в натянутой улыбке. И когда не дожидается ничего кроме долгого из-подбровного взгляда, ласково уточняет: — Листов-то сколько в итоге? — Можно, я буду свою работу делать, а ни на ваши вопросы отвечать? — Конечно можно! Чуть вежливее, и всё норм будет. — Я девушку обслуживаю, а ни вас. Пусть мне девушка говорит, если её не устраивает, — бубнит работница в сторону, пряча глаза. Начинает очень деятельно перекладывать какие-то листы с места на место. — Девушка вас жалеет просто, поэтому молчит. Полегче маленько. Чтобы я не начал говорить, что меня не устраивает. — Вот до вас очередь дойдёт, тогда и будете говорить. — Понимаете в чём штука, я просто за справедливость, — Тимоха картинно хмурится. — Сверхъестественное ничего же не попросили? — Я разберусь! Со своей работой! Без вашей помощи! — обрубает. Тимоха заводится: — Так работайте. Раз это ваша работа. — А вы не вмешивайтесь! — А я буду вмешиваться, потому что миссия моя в этом заключается — вмешиваться во всё, что не соответствует моему пониманию действительности. Обслужите человека нормально. И всем будет счастье! — Тимоха разводит руки и всё ещё пытается приправить улыбочкой — тянет края губ. — Я сейчас ни вас, ни девушку не буду обслуживать! — О-о-очень страшно! На двух клиентов меньше будет. — Зачем мне такие клиенты, если от них проблемы, — бросает черноволосая резкий колючий взгляд, а руки, видно, что растерянно замирают. Достала препираться! — Если не умеешь с людьми общаться, то тут не важно какие клиенты. «Я не знаю сколько будет листов», — всё-таки срывается с языка, передразнивает. Терпение даёт крен. — Так посчитай, грёбаный стыд! У тебя спрашивают сколько стоимость обойдётся. Ты всем так отвечаешь? — Хватит меня тыкать! Выйдете отсюда! — Я выйду когда надо будет. Ты нахрена тут стоишь? — Вы почему грубите? — дёргает она плечами. Тимоха щетинится сильнее. — Ты ещё не слышала, как я грубить умею. Лицо попроще сделай, тебе никто грубить не будет. У тебя русским по белому спросили, сколько листов для печати. Чё ты выпендриваешься? — У меня, наверное, есть какие-то другие дела, поэтому я не могу посчитать сколько получится листов, — надрывается она. — Мне посрать какие у тебя дела, если ты с клиентом работаешь. — У меня рабочий день уже заканчивается! — Так ты озвучь тогда, твою мать, что много работы, но корректно и вежливо. Зачем через губу разговаривать? — Не надо меня учить, как мне разговаривать. — Оно и видно, что не научили. Секса давно не было? Тимоха считывает на лице беззащитную растерянность, знает, что удар ниже пояса, но пакостная зверюга, которая просыпается, почуяв кровь, и которую он так и не научился сдерживать, заволакивает сознание окончательно. — При чём здесь это, — черноволосая пытается говорить с наездом, но Тимоха даже перестаёт злиться. — Парень хоть есть? — Не ваше дело! Я не собираюсь обсуждать свою личную жизнь! — Да не надо, — Тимоха усмехается, глядит в ноги, а потом снова на работницу, делает заговорщицкое движение вперёд, чтобы слышала только она и выдаёт ровное: — Можешь просто в рот взять. И нормально будет. Девушка долго таращится на него, в глазах — безбрежная пустота. Видно, что даже злиться не может от наглости. Тимоха ожидает, что последует буря, но черноволосая проглатывает всё невысказанное, если ей, конечно, осталось что высказывать, выходит из-за прилавка, отворяет дверь и машет на улицу. — Вон! — Кошечка, не сдерживайся. Плохо на нервную систему влияет. — Вон! Тимоха усмехается снова, но проходя мимо, склоняется к уху и шепчет: — Скажу на последок, а ты запомни: не выпендривайся. Выглядишь, как закомплексованная чмошница с паклями крашеными. Губищи не давят? Знай место своё. Ты здесь работник. Девчонка тебя в сто раз лучше стоит и не бухтит, хотя ты мозги даже мне успела вынести. Тебе ни губы не помогут, ни прикид с твоими ногтями обгрызанными и недовольной рожей. Парня найди, пусть выпорет тебя, может, выражение лица добрее станет и мозги перестанешь трахать. Он презрительно дёргает губой и выходит. С Алёнкой встреча через пятнадцать минут, а у него ни фотки, ни цветка, и настроение ниже жопы. Ну, в цветочный ещё успеет, а другая фотопечать уже закрыта, эта последняя была. Он даже бумажный клей с собой потащил, чтоб фотку в открытку вклеить. А тут такой облом. Изи-изи, тейк ит изи. С этим бесконтрольным гневом хрен знает, что делать. Всегда одна фигня выходит. Он уже и улыбку натягивает и как-то через шутку пытается разрулить, а один фиг.

У поворота он тупит, прикидывая, как лучше построить маршрут и чувствует, как дотрагиваются до плеча. — Извини… Он оборачивается и видит «рыженький затылок», узнаёт по цвету волос — с золотым отливом. Не рыжая, нет, при уличном освещении именно что золотая. И холодок меж рёбер пробегает, окатывает сквозняком — красивая. Он в моменте даже внимания не обратил, потому что не видел ничего, кроме черноволосой. — Знаешь… Спасибо! — улыбается ярко, капец. — Да задолбала выкобениваться, — Тимоха странно тушуется. — Мне приятно, очень! Порой не хватает решимости. Не хочется грубить, но правильных слов подобрать не могу. Уже уйти хотела, потому что тоже не понравилось, но вот: решила потестить как справлюсь. А тут справляться не пришлось. Так что благодарю. — Пасиб. Губы непрошено растягивает улыбка. Вот и ему грубить не хочется. Только всё наоборот. Он слова знает, но не может их сказать, чтобы вышло помягче. Постоянный поток помоев. И сам вместе с этим потоком плавает и отмывается потом от дерьма вечность. Не с близкими. С близкими он — пушистая котя, потому и Алёнке не умеет сопротивляться со всеми её заскоками, обижать не хочет, хотя иногда и потвёрже надо бы, а не может, лучше уйдёт, но лишнего не скажет. А вот с такими, которые тебе никто, а базарят будто в баню вместе ходили… — бесят до дрожи. Так и хочется схватить за пакли и в унитаз пару раз башкой окунуть. И посрать, что девка. Хотя с этой девкой и по-другому можно. Не в унитаз. — Женя. Она будто спасательный круг кидает. И Тимоха хватается и выплывает. — Тимоха. Его резко отпускает, когда касается ладони. Где-то на задворках кричит голос: «Девушкам руку не жму!», но Женя так доверчиво протягивает ладонь, что он хватается быстрее, чем мысль перерастает в действие. Она вдруг подшагивает к нему, пропуская людей, и оказывается совсем близко. Тимоха оценивает, что она ниже на голову, глаза яркие, улыбка такая, что под рёбрами сводит. Волосы ветер треплет — только картину рисовать. — Извини, — она шагает назад. — Не выношу, когда кто-то посторонний со спины подходит. Я за твоей спиной минут десять стоял, и ты не обернулась. Совпадение? Тимоха пялится прямо, считывает жесты: как в сторону глянула, как рукой на людей махнула, как дёрнулся от эмоций нос. — Я не сразу нашлась, потому что дети орали рядом, а я какую-то опасность ощущаю, и всё ветром из головы выметает. — А со мной безопасно? — Вот, думаю, что-то её во мне триггернуло. Может, я резко выразилась, поэтому она и начала… Слишком много сокровенного. — Тут не важно триггерит или нет, работаешь с клиентами — должна уметь разговаривать! — Всё моё невысказанное озвучил. Всё, что я озвучил, ты ещё не слышала, так бы не благодарила. Но Женя смотрит, кажется, прямо в душу. И благодарит не формально, а с какой-то искренней наивностью. Ладно благодарит, он что, благодарностей не слышал? Тут иная фигня — разливается по клеточкам, надувает, будто в него крутость вкачивают литрами, будто и грудь расширяется, и плечи распрямляются. Тимоха начинает ёрзать от взгляда, впопыхах разворачивается, вспоминая где находится и в какой стороне цветочный, дёргается, будто черви во всём теле копошатся — стоять разучился. Понимает, что не сдерживает засовов. Просто так с такими не общаются, тут или в охапку брать и с собой тащить, либо не разговаривать. В охапку взять не может. И разговаривать — не может. Слишком много реакций каких-то неописуемых. — Ладно, Жека. Можно Жека? Вот вообще ни фига ни Жека. Евгения, Женя, быть может, как и представилась, а у него, как назло какие-то Жекосики, Женюсики, Евгеши и Жендосы с Джонами на языке. Жека ещё самое безобидное. — Можно. — Извини, Жека. Мне пора. Жека. — Хорошо, Тимоша. Можно Тимоша? — передразнивает. Произносит так напевно, играючи, что он будто впервые имя своё слышит и уплывает в нокаут. — Нельзя? — прилетает на его замешательство улыбка ещё ярче первой. Вот и растерял слова, а говорил: красавчик невъебенный, за словом в карман не полезешь. И прежде чем развернуться и убежать, он закусывает губу, сдерживая собственную поползшую улыбку, и только потом великодушно изрекает: — Тебе — можно.

***

— Ты говоришь, чтоб я просил. Я прошу. Ты канючишь: «Ой, а можно, нет?», мне как на это реагировать? Я к тебе больше не хочу с просьбами подходить. Потому что что меняется? Я не хочу на недовольную рожу натыкаться. Я сам тогда могу пойти и сделать. — Ну вот и сделай. — А ты мне нахрена? — Не надо из меня лепить мамочку, которая сопли вытирать тебе будет. — Я тебя сопли попросил вытереть? Я, блин, каплю заботы попросил! Потому что сам зарываюсь. У тебя время есть. — А я должна всё свободное время на тебя тратить? — Да капец! — взвывает он, запрокидывая голову. Внутри надувается здоровенный воздушный шар, который, приправленный фотопечатью, ещё немного и начнёт надрывно пердеть и сдуваться, снося и всё, что попадётся на пути. — От тебя кофе не дождёшься! Доброе утро, любимый! Вот тебе кофе! Можно хоть раз завтрак в постель? Или раз моя хата, то обломись, Тимоша, я принцесса-афигесса! Накорми меня, напои и спать уложи! Здесь не трогай, я стесняюсь. Прыгаю вокруг тебя как конь, то чечётку отбиваю, то турецкий марш, чтобы не грустила. А что мы сегодня такие печальные? — он надувает губы и капризно заговаривает: — У меня апатия. Тимоша, ты же такой сильный, ты же конь, блин, паши за двоих. И за себя, и за бабу. Задолбала! А попросишь трахнуться — у меня апатия, а ещё головка бобо. Подуй, малыш, а то умру, и останешься ты без меня, красивой-несчастной, и жить не сможешь, тебе же нос некому утереть. — Не надо всё переворачивать! И сбавь обороты! Сначала кофе, потом ужин, потом помой окна, потом сделай генералку, я не жена! — Да я!.. — начинает и замолкает. Так и зависает с рукой в воздухе. Дёргается было сказать, а что-то внутри натягивает удила, что он взбрыкивает, передёрнувшись с ног до головы, и сдувается от усталости и безнадёги, что с мёртвой точки они так не сдвинутся. — Ладно, замяли. С тобой сраться — себе дороже. — Тима! Ну Тима! Он морщится. Алёнка меняет тактику. Стоит махнуть рукой, как она начинает надрываться. — Чё ты ещё хочешь? — Тима! Ну не злись, зайчик! Ну всё же нормально, что ты злишься? — Что нормально? — Все живы. Все здоровы. Я крылышки заказала. Я есть. Ты есть. — Терпения нет. — Найди, — Алёнка цыкает. Очевидная же вещь, типа. — До какого момента искать? — он садится на край кровати и вскидывает голову. — Где границы, Лёнь? До неё пара шагов — расположилась у гарнитура, скрестила ноги. И печальная роза за спиной ни фига не скрашивает, что есть, что нет. Лёнька будто забыла. Зачем старался? Даже спрятаться негде в этой студии — только под подушкой, а Алёнка, тем не менее, подопрёт ляжками бок. — Я себя теперь виноватой чувствую. — Виноватой чувствуешь, но один хрен не делаешь. — Сам сказал, что любви как таковой не существует. А теперь просишь! — Ты вообще ни хера в этой жизни не понимаешь? Да, ляпнул как-то, но в тот момент нестабильно всё было, непонятно. Вечность уже прошла. Если честно и слова-то эти ему будто не принадлежали. У него возникают иногда картинки, как из другой жизни. Видит девочку лет шестнадцати, анкету-опросник, которую она читает и выискивает в пункте «кого ты любишь» ответ: «мне нравится смешная рыженькая девушка, которой принадлежит эта анкета». И Тимоха будто рядом присутствует, когда «смешная девочка» стоит с парнем постарше и парень отвечает витиеватое почему написал именно так. А потому, что: «любви как таковой не существует, и любить я могу только свою маму». Вот и вылетело, как своё, и знал ведь, что «смешная девочка» в его воображаемой картинке, вернула фразочку, когда спустя года два, набралась опыта, а тот чел в любви признался. Искренне или нет, тут уж не важно, сам факт. Но Тимоха знает и это чувство как своё — возвышающее, покоряющее: пресмыкайся! Умоляй. Целуй ноги. Кричи о любви, а я тебе отвечу: «Извини, сладкий, но любви как таковой не существует, и любить я могу только свою маму». Может, фильм смотрел или правда кто-то перед носом так сделал. И — нет, не в том дело, что Тимоха собирается пресмыкаться. Он не на этой стороне. Но и на той тоже будто не был. Ляпнул и ляпнул, потому что под ситуацию подходило. Может, обезопаситься так хотел. Но просто обидно — по делам определять надо, а ни по брошенным беспечным словам. — А как я должна понять по-другому? — взвинчивается Алёнка. — Смирись, но любить я тебя не буду, а я должна любить? Я не собираюсь такое терпеть, поэтому сам пожинай плоды своих же поступков. Реагирую только так, как ты провоцируешь меня реагировать. — Раз терпеть не собираешься, почему ты ещё здесь тогда? — Ой, не начинай! — цыкает снова. — Бля, серьёзно. На вопрос ответь просто. — Кончай душнить и не придирайся к словам. — Прямой вопрос — прямой ответ, Лёнь, — он встаёт, пихает руки в карманы, подходит вразвалочку. — Что ты здесь делаешь? — Не докапывайся со своими намёками и умением якобы насквозь меня видеть! — она стукает его по груди. — Я здесь, потому что пока комфортно, когда станет некомфортно, тогда меня здесь не будет. Зарубку сделай, чтоб запомнить. Алёнка шествует к кровати — приготовить себе ложе для просмотра фильма. Шелестит упаковкой с зефирками. — Охренеть комфортно! — язвит Тимоха в сторону. Что ж, артиллерия не помогла. — А если мне некомфортно, то мне куда деться, блин? — бубнит. — Что? — Ничего. — Ну я правда не слышала! — вскидывает она голову, пристраивая зефирки на тумбочку. — Забей, — он вздыхает. — А про секс мы говорили, — комментирует наставительно, сгребая с кровати плед. — У нас пятьдесят на пятьдесят. Я не могу против себя идти. — Пятьдесят на пятьдесят, только я один фиг всегда в пролёте. — Что ты там бубнишь? — Алёнка недовольно хмурится, потому что, вскрывая упаковку с зефирками, опять не слышит. — Ладно! — возвещает Тимоха громко. — Нормально всё! — Он покоряется, хотя бы потому, что не вынесет ещё одного мозгопромывания. Пока лучше со всем соглашаться. — Мир? — поднимает он мизинчик, делая шаг навстречу. — Я с тобой не ругалась, Тим, ты начал, так что мне не надо мириться. Она усаживается, накидывает плед на ноги и возводит сверху ноут. Отхлёбывает из кружки предварительно поставленной на той же тумбочке. — Только что сказала, что вину чувствуешь. Уже не чувствуешь? — Ты меня провоцируешь, чтобы я вину чувствовала. Я не виновата. Еда есть в доме! Тимоха стоит с минуту, прикрывает глаза, но погасить бурю не удаётся. — Ты куда? — удивляется Алёнка. — В зал. Влезает в кроссы, хватает сумку. — У тебя же не сегодня. — Проветрить мозги хочу. Хватает куртку с вешалки. — Ты есть-то будешь? — махает Алёнка ручкой в сторону гарнитура, где лежат злополучные крылышки. — Не, не буду. Спасиб. Хватается за ручку. — Как хочешь. Потом не говори… Он хлопает дверью. Не хочет это слышать. Накидывает куртку уже на ходу. Сумку выносит на лестничную площадку. Новостройки теперь все так делают: лифт — к квартирам, лестница — отдельно. Кидает на подоконник. Проходимость минимальная, шестнадцатый этаж, да и красть там нечего — только пара тряпок. С сексом, как и с завтраком в постель, видимо, логика такая же, если сам умеешь — сделай сам.