Тимоша-хороший

Уже темнеет, когда выходит. Он виснет на турнике во дворе и выжимает до посинения без подходов всё до последней капли. Уматывается. Сбивается со счёта. Уже пятнадцать или двадцать пять, блин? Вдох-выдох. Вдох-выдох. Завтра всё болеть будет. Голос совести, скребущийся когтями прямо в горле, это его собственное? Или смешная девочка опять отсылки даёт, чтоб не косячил где не надо? Первый залёт к Лизке можно списать на глупость. Второй на то, что тропинка осталась проторенной — не обрубил, не перекопал дорогу, чтобы прохода не было, третий со психу. Дальше — по-привычке. И привычка повела снова. Нет вариантов куда. — Знала, что припрёшься, — меряет его взглядом Лизка. — Я тебя жопой чую. Запыхавшийся, злой. Находит силы только, чтобы помыть руки, потому что ладони все в ржавчине, Лизка подпирает косяк двери в ванной, и когда Тимоха оборачивается, то втаскивает её к себе, в узкое пространство, между собой и стиралкой, припирает бёдрами и, добираясь до тела под халатом, понимает, что отыграется сейчас за весь долбанный день. И за Алёнку, и за овцу из фотопечати — особенно за эту губастую. — Вот и ставь жопу сюда свою. Лизка смотрит на него через зеркало и беззлобно возмущается: — Ты жопу-то не трогай. — Надо будет и жопа моя будет. Поняла? — отвечает он отражению. Видимо, на турнике не всё вышло. Или вышло, но не то. Он смутно ощущает, что перегибает, потому что от резкости, с которой Лизка наваливается на машинку, стиралка вскакивает на задние ножки. — Нет бы сказать: Лизон, я тебя люблю! — укоряет Лизка зеркало. — Ты мне скажи, как ты меня любишь. Тимоха шарит руками под халатом, полы распахиваются шире, зеркало транслирует открывшуюся грудь и ладони поверх. Никакой порнушки не надо, просто: побольше доверия. Почему нельзя всё и в одном флаконе? Почему приходится собирать по крупицам то тут, то там? — Тварь ты последняя, Тима!.. — выдыхает Лизка тише и откидывает голову ему на плечо. — Я Тимоша, я хороший, — уговаривай себя, ага, может, поверишь. — Помолчи маленько, а?

***

— Тебе не много? — Эта третья. — Вот я и спрашиваю: не много ли? Где ты находишь? — Хорошим девочками знать не положено. — Я не хорошая девочка. Дай попробовать. — Ногти пили свои лежи и не бухти. — Пошёл в разнос? — Лизка перекатывается с живота на спину и укладывается головой ему на колени, осматривает пятерню с тыла и продолжает править пилочкой ноготки. — Я периодически в разнос хожу. — Так что случилось-то? — интересуется между прочим. — Овца из фотопечати мозги вытрахала. Ты бы знала, как её нагнуть хотелось. И все крашеные пакли повырывать. — Так чё не нагнул? — Ну я сказал пару ласковых. — Только пару? — Отвянь. Ты же знаешь, что у меня челлендж. Я мирный воин… Учусь, но нихрена не выходит! — Только челлендж, Тим? — Чё ты прикопалась? — Прикопалась, потому что не договариваешь. Я же чувствую, что-то ещё было. — Алёнка мозг выносит. — Алёнка всегда мозг выносит. Тимоха поправляет под головой подушку, вынимает сигарету из бутылки, кладёт в пепельницу на грудь, пальцем зажимает сплавленную дырку. — Чудо природы встретил. Не знаю чё за херня, будто баб не видел. Смотрит прямо в душу, аж выворачивает. Ни чё особенного не говорили. Просто смотрела. Спасибо сказала. За то что впрягся за неё перед той овцой… — Ну вот, а ты говоришь. — Отвянь. — Почему с Алёной не разбежитесь? — Её устраивает. — А тебя устраивает? Тимоха недолго молчит. Посыл понятен, но ответа у него нет, поэтому предполагает: — Хэ зэ… Нужна, наверное. — Что ты тогда здесь делаешь, раз нужна? — А вот щас подъебала, очень смешно, — он показывает на Лизку пальцем и откручивает крышку с бутылки. — Что смешного? Смешно, потому что сам не больше двух часов назад говорил Алёнке то же самое. Но отвечает другое: — Не пускай, — говорит на задержанном вдохе. — Меня здесь не будет. Чисто на перекосяк бы сказать: реши за меня, а я покорюсь. Типа. — Не ходи — тебя здесь не будет. Я тебя не зову, — Лизка приподнимает голову с коленей, резко приближается и припадает к губам. Подловила, засранка. Зажала щёки, и ему, если и выдыхать, то только в рот. Он шлёпает по заднице, когда она отстраняется. — Это оплата, — комментирует Лизка и снова откидывается на его колени. Нашаривает упавшую пилочку. — Надо же что-то с тебя поиметь. — Тебе мало того, что имеешь? — А тебе мало, Тим? — кидает в него будто шип с ядом — сразу в артерию и наповал. Тимоха завис уже на: «Не ходи. Не зову», а Лизка контрольным добивает. У него все внутренние струны натягиваются фиг знает почему. Человечки какие-то прыгают с транспарантами и скандируют: «Не уйдём! Не уйдём!» Не может не ходить. И ответить не может почему не может. У него в башке сразу: «Связь не установлена. Проверьте соединение». И Смешинка помалкивает, хотя лезла в самый ответственный момент. Он окрестил её так внутренне: смешная, значит, Смешинка. Лизка слишком умело орудует отмычками. Бьёт всегда в точку. Раскатывает его как пласт теста. И вертит как хочет, а он на блюдечке — открыт и беззащитен. Нет, это круто, когда тебя читают, но смотря с каким подтекстом. Если предугадывают желание — сварганить любимые пельмени, когда не ждёшь, или кофе (если б Алёнка всё-таки снизошла) — вот это круто. Читай меня и вдоль, и поперёк! Но когда открывать не хочешь, а к тебе в ворота ломятся — это другое. Лизке простительно хотя бы за то, что давно знакомы. Лизон — это первый нелепый секс по пьяни, первое понимание, что секс без любви тоже нормально. Что можно прийти и тебя всегда встретят. А если занято, что уж, смириться. Где ещё бесплатно достанешь без затрат на цветочки в горшочках и без горшочков? Да и нечасто у неё своя жизнь затягивается настолько, чтоб сильно поджимало. Но её склонность колупать и доколупываться подбешивает, он не хочет показывать, а она ковыряет и ковыряет. — Я фиг знает, что не так. Нормальная она. Руки, ноги есть. Симпатичная. Пусть где-то не топ. Топ в интернете, если надо — найти можно. Волосы у Алёнки свои, каштановые. Красивые, медью на солнце переливаются, глазищи огромные карие. Удобно — простая в доску. Рожу сильно не камуфлирует, когти не отращивает. Как-то раз попробовала и оторвала под мясо с непривычки, больше не рискует. Хотя, если по спине водить, клёво, конечно, мураши бегают. Может, и стоило побольше бы за собой ухаживать — глазки там подвести слегка, губки подмулевать, но у неё какой-то там принцип — не любит, когда внимание обращают, и типа зачем, чтоб другие смотрели, если есть ты. А если любишь, то любить должен без косметики. — Начала увлекаться контентом умным, и зудит постоянно: «Мы, якобы, изначально неправильно отношения построили, права должны быть равные». Тили-тили, трали-валли. «Ты меня абъюзишь своими просьбами, Тима, не имеешь права заставлять». А как жить-то тогда? Пусть не заставлять, но как люди вообще делают что-либо друг для друга? По обоюдному же согласию? Любовь там это, или чё? Пытаюсь скрашивать, чтоб всё в ажуре было. Красоту рисую: открыточки-цветочки. По инициативе. Собственной. «Тима, ты недостаточно чуткий и понимающий. У меня ПМС. Женщины с ПМС в лёжку лежат некоторые, скажи спасибо, что я вообще…» — он теряет слова от негодования. Ладно, может и правда бывает прямым, как доска, терпения не хватает. Но: «Скажи спасибо, что я вообще…» — мозг вытрахивает будь здоров. — Отдачи хочется, а не чувствовать себя использованной тряпкой. Секса хрен допросишься: «Мне так не нравится, Тима, я стесняюсь! Ты не можешь заставлять, это насилие!» А ты сделай по доброй воле! Ну чутка хоть попытайся! Раз сказал: Ты моя. А я твой. Какое стесняюсь? Потом сказал два. Потом три. Потом задолбался. Тимоха махает рукой. Хрен его знает, кто виноват больше, то ли она правда выводит, как ему вечно в уши напевает, реагировать так, как провоцирует реагировать, то ли сам козлина последняя, без всяких оправданий. Он вроде старается вперёд и вперёд, а она будто в каменном веке застряла. И все её «умные» видюшки делают из неё королеву Марго. Ну или принцессу-афигессу, вот ни фига не приукрасил! А продвижений нет. Прибило на побазарить. Это всё трава, не иначе. — Не хватилась ещё тебя? — Засыпает рано. Спит в берушах. Если проснётся — гонял до сортира. Или за сигами. — М-м… Всё? — Всё! — язвит. — Ну вот, а ты боялся. Дай тебя поцелую. Лизка чмокает целомудренно в лоб и пристраивается рядом. Становится как-то тихо. И пусто. Вытащить — вытащил, а пустоту теперь кто заполнит? — Хреновый из тебя психолог. На стену лезть охота. Включи «кошку». — Обойдешься. — Ну включи, плиз! — Тимоха строит просящую моську и мурлычет, пялясь на Лизку и красноречиво приподнимая брови: — «Что ей сни-и-иться, когда слёзы на её ресни-и-ицах». — Отвернись от меня. По щеке несильно прилетает ладошкой, но он возвращает голову обратно. — «Когда в эту ночь опять не спИ-И-Ится»!!! — он повышает голос, но сдувается, берёт недокуренную сигарету с пепельницы на груди и добивает в три затяга. Пока базарил вся стлела. «И так больно курить одну за одной». Это Смешинка подхватывает. Смотрит ясными глазами — грустными-грустными, даже на лбу складочка образуется. Моргает, отворачивается и видно, что уходя, слёзы стирает. Сознание у Тимохи зависает непрогруженной страницей — колёсико крутится и картинку больше не показывает. Зато на люстре появляются осенние листочки. Заплетаются в золотые узоры. Лампы идут кругом, снег сыпет. Ноги куда-то плывут, тело растекается как кисель. Он не засекает, как из рук мягко вынимают бутылку, а с груди убирают пепельницу.

***

— Попросить хотела… — Мгу, — издаёт Тимоха равноценное «слушаю», когда обувается. — Не хочу, чтобы ты приходил больше. — Не понял… — Тимоха вскидывает голову — глаза зашторивает чёлкой. — Не круто это, Тим. Извини. Он резче зашнуровывает кроссовку и выпрямляется. — У меня башка не варит, можно поподробнее? Лиза складывает на груди руки. Вздыхает и какое-то время молчит. — Что тебе поподробнее? Ты сюда, или туда, — показывает она ладошкой направление. — Так понятнее? Он следит за рукой и не врубается. — Ты мне мстишь, что ли? Обидел тебя? — Зачем мне мстить? — Откуда я знаю, что у вас в голове? — Это не месть. Мне надоело просто. — Я тебе надоел? — Не тупи, ну пожалуйста, — Лизка устало вздыхает. Как-то не вовремя, а вопрос-то серьёзный! Думал, на сопротивление сработает, а она реально выставить решила. Тимоха смаргивает появившихся человечков с транспарантами: «Не уйдём! Не уйдём!» Он и без их помощи не собирается. — Влюбилась, что ли? — В кого? — дёргает Лизка плечом. — Откуда я знаю в кого, в меня? Лизка облокачивается спиной на шкафчик, подкладывая ладони под зад. Скрещивает ноги. Смотрит выжидающе-красноречиво. — Я устала. Правда, — произносит миролюбиво и склоняет голову к плечу. Ему даже крыть нечем. Вот это точно насилие, если он упрётся. Совсем не то же самое, в чём Алёнка упрекает. — Забьёмся на последний раз. И я свалю… Желание последнее, типа. — Нет, Тим. — Блядь, пожалуйста, — у него руки беспомощно повисают. Чё за херня? Упрашивает как бездомный. — Нет. — Пожалуйста. — А мне в замен что? — А что ты хочешь? — Ты дать не сможешь. — Почему? — спрашивает как осёл. — По кочану, Тима! — Ну вдруг, — упирается он. Хоть за соломинку бы зацепиться. — Всё или ничего, — рубит. Понимай как хочешь. Всё — это вселенную? Весь мир? Не тупи, Тима. Смешинка опять появляется, смотрит из-под бровей. И взгляд какой-то опасный, аж внутренности скукоживаются. Ответ мельтешит вертолётиком клёна — поймать не может — слишком быстро вертится. Но уже доходит по чём редька с хреном. Жили не тужили. Приехали. Вот что не круто — давать надежду, если последствия не потянешь. А он пугается, будто крова лишили. Любили-любили и предали. Тимоха не может ни сюда, ни туда по отдельности. Вот она причина напряжения от того, что Лизка в забор его ломится и штакетник выламывает, чтоб в оградку заглянуть. Потому что «ты сюда!», а «или туда» — ножничками отчикать. В оградку-то она заглянет, расположится, а там не под неё обустроено. Газон не для неё засаживал, лавку не для неё ковал, разбрызгиватель, чтоб цветочки поливать, не для неё устанавливал. Качели тоже — не для неё. Лизка, как вырванный клочок не с этой картины — не вписывается, приштопан наспех, чтобы не пустовало. Как же хреново дела решать, когда в такой ситуации оказываешься. Лизка хмыкает. — Не грузись. Мозги лопнут. Ничего мне не надо от тебя. Забьёмся. На последний раз. Слишком великодушно. Уж лучше бы пинками выгнала, и то бы так погано не было. А тебе надо это почувствовать. Почувствуй каждой клеточкой, пусть тебя замучает до смерти, чтобы не вёл себя как скотина.

***

— Тим… Ти-ма! Тебе интересно вообще? Он откидывается спиной назад и сильнее натягивает капюшон, чтоб скрыться до носа. Замурован руками и для подстраховки закрывается коленом, упирая кроссовку в лавку, только хрена с два поможет — у неё бронебойные. Ну вот спросит она: как ты? Ну ответит он: норм. И что? Много она исчерпает из этого? Так, для галочки. Ну раз норм, значит: «М-м, а я ездила сегодня на концерт, так понравилось». Бла-бла-бла. Или это он уже ничему в жизни не удивляется, поэтому вместо интереса испускает усталый вздох: ну вот опять. Бла-бла-бла — Ничего, что я рассказываю? — Я слушаю. Правда слушает. Ему только и остаётся слушать, чтобы нивелировать затраты энергии, ведь стоит задать дополнительный вопрос — последует дополнительный ответ. — Билеты бесплатные. Костюмы красивые. У девчонки волосы лесенкой. Она так мотнула — в движении прикольно. Собственная щиколотка словно гипнотизирует. Сборка резинки носка чуть замыленная — в катышках. Выбросить нахрен! Как в таком ходить можно? Надел и не увидел! Позорище! Тимоша-говнёша, блин! — Чё ты такой смурной, Тим? — прилетает будто из другой вселенной. Вроде и нежно так интересуется, и можно как-то спокойнее отреагировать, но он сегодня «в говне». Носки, вон, в катышках, капец просто! — Я всю жизнь такой. — Не всю жизнь, а последнее время. Снизошла наконец поинтересоваться, что же с ним не так! А у него перепутье. Или сюда, или туда. Положим, туда он не собирается и хранит свой отвоёванный последний раз на случай полного апокалипсиса. Но не всё так просто. Это полный финиш, когда тебе в глотку вгрызается совесть. Он думал, нет у него ничего такого. А она зудит как пчела, похлеще той же Алёнки. Вот и вырисовывается такая картина, что если он «сюда», то выложи на блюдечке то, что скрываешь, потому что — основание! — фундамент для хороших отношений — это честность. Какой дебил это придумал? Как признаться, что уже месяца три спишь с другой бабой? И нахрена вообще признаваться? Сам с собой примириться не может, а Алёнка вот ни фига не способствует! Но не может он просто забить — чисто, чтоб по чесноку! Ты же за справедливость? Так вроде говорил? Но когда заплываешь в опасные воды, теряешь компас, себя теряешь и мозги тоже где-то волной выносит. Что правильно, что не правильно? Где ориентиры? С чем сверяться? И растягивается как резина — откладываешь в дальний ящик, чтоб решение не принимать. А потом дальше и дальше, а там уже не чистые воды, а болото дерьма, в котором остаётся захлебнуться и потонуть вместе с трусостью, потому что посмотреть правде в глаза не можешь. Тимоха хочет исторгнуть хоть что-то, чтобы начать, набирает воздуха, отставляет ногу со скамейки на брусчатку, но Алёнка, как на иголках, если что-то воодушевило, никогда не умеет ждать. У неё пятьдесят мыслей на миллиметр. Описать до последней детали, какие пуговицы на выступающих, как переливались пайетки, что аж слепило, как вырубили свет, и все испугались. Сопли, слюни. «Аххаха, так забавно!» Всё выложит, и нужное, и не нужное. Он спросил на свою голову, что такое пайетки. «Блёстки такие, как рыбья чешуя», — ответила Алёнка. И теперь девчонка с «лесенкой», на голове которой воображение благодушно нарисовало стремянку, а ниже — рыбий, переливающийся чешуёй хвост, ему, видимо, в кошмарах будет сниться. У него единственный сорняк, который пытается с корнем выдрать, и ни фига не вырывает, потому что молчание его расценивается как «нежелание делиться», а значит, можно и не пытаться докапываться, а лучше сменить тему. Вот сюда бы Лизку с её умением выколупывать из самых глубин. Сколько таких ситуаций Алёнка просрала по дурости? Всё просрала. От начала и до конца всю их жизнь совместную, пусть недолгую. — Мне идёт эта юбка? … … … — Ты пятый раз спрашиваешь. — Ну при свете, может, по-другому выглядит. — Нормально выглядит. — Ну там просто целлюлит… — Под колготками не видно. — Значит, всё-таки есть? — Вот ты кому это говоришь? — он устало глаза прикрывает. — Само вырывается. — Бери и контролируй. — Это ты можешь контролировать! Ты парень! Мгу. Я парень. А ты дура. Вздыхает. — Всё при тебе! Крошка-лапочка! — Вот именно: крошка. Рост маленький. — Можно на руках носить! Лёнь, ну серьёзно! Прекращай! — Тебя напрягает? — Ты сама напрягаешься и меня напрягаешь. — Ну вы же должны девушкам комплименты говорить. Опять это «вы». И не замечает, что попадается на свою же удочку. Должны. Мы тебе нифига не должны, — режет внутренний голос. — А вы должны не зависеть. Сколько не усирайся, человеку не докажешь, что он красивый, пока он сам себе не докажет. А Алёнка не пытается. Только выводит на тупое препирательство. — Ну девушкам же приятно, когда им комплименты говорят! Посыл-то вроде нормальный: даришь комплименты, чтобы расцветала — да он не против! — но вот подача лишает желания на корню! — Мне тоже много чё приятно. Может, пойдём уже домой и нормально, смачно потрахаемся, а? Выныривает из укрытия, распахивает глаза и смотрит на это невинное создание, которое «наверное нужна». Может, кому-то кого-то просто очень жалко? — Да иди ты в жопу! — Просто подумай на досуге, чего я могу хотеть. — Подрочи, если невмоготу! — Подрочить… Не интересно. — Тебе только это и надо, маньячина. — Ну, как бэ… да-а! — дёргает он плечами. Не только, но ситуация вынуждает говнючить. Алёнка ограничивается недовольным фырканьем и смотрит в сторону. А у Тимохи подступает к горлу: — Достали все твои: «Ничего, что я рассказываю?» Вот зачем так вопрос ставить? Рассказывай, если считаешь нужным, если чувствуешь, что доканала почему просто не заткнуться? Про целлюлит ты кому говоришь? Я тебе не подружка! Зачем на этом мое внимание заострять? Нормальные ноги! Отменная жопа! Чтобы я смотрел на целлюлит и думал, что не идеальная? — Ну мне же хочется, чтобы ты сказал, что я красивая! — А мне хочется, чтоб ты не канючила. — Разговаривай нормально! Не мне одной надо! — Мне ничего скоро не надо будет такими темпами, — извергает Тимоха по привычке тише положенного, чтобы, если Алёнка переспросит, то он быстренько выехал на: «Ничего, забей». А она и пользуется. Ты или туда, или сюда — проще некуда. Простой вопрос. Простой ответ. Страшно как-то и без Лизки, и без Алёнки остаться. Но в этот раз Алёнка слышит, потому что зверь вырвался, и заглушить его не удалось. Теперь не отмотаешь, брат Тима. — Ты шутишь или прикалываешься? — Серьёзней некуда. Алёнка пугается. Видно, как глаза неуловимо отражают невысказанную панику. Сейчас начнётся стадия: мы канючим. Следом должна появиться принцесса: ах так, тогда подотрись, я тебе ничего не должна. Чаобамбиносорри. А следом должны быть слёзы, но до них редко доходит, потому что он не вывозит и махает рукой раньше. — Ну чего ты? Ну что случилось-то? — теребит его за руку, расталкивает. Бля-я-я, сердце кровью обливается… На что подписался? Как это вывезти? Куда вся сталь подевалась? У него одно действие — сгрести поперёк спины и выдохнуть: «Ладно! Нормально всё!» и погрести вулканы, засыпать валунами. Ну не умеет он долго на неё злиться! А она и пользуется. Чьи надежды боишься не оправдать? Кому не угодить? Тебе пример подали, как говорить прямое «нет». Не пожалели. Ты на чьей стороне, Смешинка? Где твоя бабская солидарность? Просто взгляни, кто в твоём саде-огороде на качелях качается: та, что «вроде нужна», или кто-то другой. Поможет решиться. Тимоха покладисто всматривается в себя, щурится от закатного солнца — у него там вечер и теплые цвета неба: красный, оранжевый, розовый. Кто-то на качелях действительно качается. Он подходит со спины, вязнет босыми ногами в прохладной траве газона. Всё ближе-ближе-ближе. Ещё шаг, и дотронется до заветного плеча. Он заслоняется ладонью, чтобы солнце не слепило, и на него оборачивается «рыженький затылок». — Нормально же у нас всё! — рассеивает Алёнка белёсую дымку и приземляет его на жесткую лавку. — Звездец у нас полный, а ни нормально! Когда таблетку глотаешь, а она тебе поперёк горла встаёт, то вот нихрена не думается в тот момент о микро-макро элементах, потому что кони двинешь, если не отхаркаться! Ну нихрена ты мысль выдал, братан! — Я, выходит, поперёк горла у тебя застряла? — Тока не реви, блин! — Тимоха глаза прикрывает. — Знала я, — вот они, пошли интонации, идеально ровные с дебильными истерическими смешками. Испугался, что сейчас слезами давить начнёт, а она из упрямства наоборот. — Сразу же знала, что с твоим: «любви как такой не существует» пути отхода себе оставляешь. Капец ты козлина. По джинсам прилетает шлепок. Ему становится смешно. Эти перемены настроений вообще несопоставимые. Зато когда ревёт — ревёт как все, не по-другому. Ни величественности там уже нет, ни высокомерия. — Я Тимоша, я хороший. Он снова баррикадируется коленом, устанавливая кроссовку на лавку. — Козлина, — ровно распевает Алёнка. — Ладно. Окей. Пусть так, — кивает. — Планета круглая, жопа скользкая. — Мгу. После надрывных Алёнкиных умозаключений уже на всё похер. Она начинает бить. Сначала атакует редко, потом чаще. У него губы растягивает вопреки, сидит, как идиот лыбится, не может остановиться. Он не разбирает слов, только сплошное желеобразное: «бла-бла-бла», будто в уши воды залили. Ощущение, что Алёнка язык, как плёнку зажёвывает. Машет чё-то руками, рот беззвучно открывает. Сюрреалистичная картина. По джинсам снова прилетает, но больнее, хотя и это, как бомбардировка комарья — не опасно, хоть и позудит какое-то время. Но смех смехом, а границы знать надо. — Кончай уже, харэ! — Я тебе кончу! Я тебе щас так кончу! — угрожает Алёнка и лупит его наотмашь. — Тише звук! — перехватывает он её руки. — Ненавижу тебя, урод чёртов! Отпусти! — Волуми убавь! Люди ходят! — Мне пофиг, понял! — бла-бла-бла. — Кончай руки распускать! — Да пошёл ты! — Алёнка вырывается, подскакивает с лавки и кричит уже с расстояния: — Чтоб ты сдох! — Мгу. Тимоха выглядывает из-за колена, чтобы проверить не подхватит ли она с земли какое-нибудь бревно, чтоб по башке заехать — мало ли чё на ум придёт. Но Алёнка злостно топает прочь в своей дурацкой юбке. А ведь ноги и правда не очень.