Кофе

У солнечной девочки была сестра-алкоголичка, которую лишили родительских прав, а опекунство над детьми сестры взяла мама. Всё бы ничего, если бы мама осознала на что идёт, но её обвинила собственная мать, что родную кровь отдадут в детский дом: «ай-яй-яй, тебя бог накажет!» И от страха быть неодобренной, она взяла на себя ответственность, которую не смогла потянуть и взвалила её на солнечную девочку. Когда все девочки мечтали о том, кого родят первого — девочку или мальчика, солнечная девочка говорила, что дети это зло. А когда ей возражали, что дети цветы жизни, она парировала: так растопчем же все клумбы! Однажды она встретила красивого мальчика. Он показался ей особенным и самым-самым. У него были чистые футболки и отшорканные зубной щёткой кроссовки, а её кроссовки были разорваны внутри и ноги пахли. Ей было стыдно, ведь мама не научила её быть чистой, потому что, разделив любовь, не дала её никому. Поэтому солнечная девочка не верила, что может ему понравиться. Он стал для неё примером — кому она хотела подражать и на кого походить. И позднее, когда она научилась быть красивой и чистой, не побоялась заговорить с ним. Ей хотелось с ним всего, разве что не детей. Но самое главное — быть особенной. Поэтому, в ночь, когда они оказались вместе, она не позволила ему зайти дальше поцелуев. И ушла наутро с его одобрением-флагом — «ты молодец, что не согласилась!». Да только одобрение не принесло ничего: ни его любви, ни счастья, лишь упущенную возможность познать до конца и болезненную потребность найти кого-то похожего и доиграть несвершёное. И она не знала, что позднее мечта всех девочек о детях возродится в ней, но осуществить её она уже не сможет.

***

Победа номер раз: осталась в трезвом уме и твёрдой памяти. Пиво было афигенским. Победа два: сигарету в руки не взяла. Затяжка не в счëт — дала себе право выбора: если хочешь — возьми, не запрещаю. Нет. Победа три: ушла. Собрала свою тушку, которая готова была лужицей растечься, подобрала слёзы, слюни, накрывшие одномоментно здесь и сейчас, и вырвалась. Победа четыре, сомнительная, но все же: даже готовая сорваться, едва-едва не поскользнувшись, пусть спровоцированная со стороны нелепым: «Это ты меня трогаешь», вырвалась. То ли обижаться, то ли благодарить? Обидно, конечно. Всё-таки, когда решаешься на подобное в подобных обстоятельствах, ждёшь одобрения, а ни отказа. Но может, так лучше. Пусть поболит сейчас, пока неглубоко, потом не надо будет ампутировать. Если бы не болело так, что хочется ампутировать уже сейчас. Женя только там — во вчерашнем вечере. Смотрит в окно, но не видит. Хотя смотреть не на что — пасмурно и серо. В этом году зима затяжная была, и весна никак не раскачается. То плюс, то минус. Уже давно пора скинуть остатки льда, снега и чтобы плюс-плюс-плюс… А оно всё никак. А весны хочется. Пусть не за окном, в сердце хотя бы. Но у Жени, как за окном — пасмурно. И качели: то плюс, то минус. Или, вернее: минус-минус-минус. Когда последний раз вообще плюс был? Вчера? Вчера… Очень сомнительный плюс, такой, что всю жизнь опустит в стабильный минус. Сигарету бы. Зависнуть на балконе прямо так, не одеваясь, чтобы пробрало морозцем. Капюшон от кофты только накинуть. Да сигарет в доме нет. Пока только в мыслях — ещё не грешишь, а затяжка сойдëт за случайность, но если Женя нацелится и пойдёт, чтобы купить, то тут уже предумышленное, как ни крути. Ещё и мужа дома нет. Едва ли бы остановил, потому что не узнал бы. Да только хорошо от этого или плохо? Весь день одна пробудит — свекровь понадобилось по больницам везти. И ночью одна останется, потому что муж подменился, и теперь будет отрабатывать. Вот и кто её схватит за руку, чтобы не натворить дел? Куда ей себя приложить, чтобы не порываться? Как встряхнуться, чтоб голова на место встала, и прошло склизкое чувство серости? Ни яркая помада не помогает, ни куртка. И смотреть на себя в зеркало не хочется — чисто поганка, даже волосы не скрашивают. Один только свет в конце тоннеля — запретный, с тремя слогами в имени — Ти-мо-ша. А что? Надо же как-то себя поддерживать, ободрять? Вот пойдёт и свалится ему на голову: «приветик, я запомнила, где ты живёшь!» Бре-е-ед! Женя смахивает со стола несуществующие крошки. Не всё так просто. И Тимоша этот не прост, просто Женя не задаёт вопросов. У неё слишком намётан глаз обращать внимание на незначительные детали. Кроссовки женские видела, тапки, шмотки. Сумка эта дорожная, как есть перед глазами стоит — с уложенной как попало цветастой кофточкой сверху, ещё чем-то. В ванной детали — перчатки, швабра с насадкой — без кричащих надписей: «мной пользуется женщина», но на уровне духа, что ли. Если Тимоха и станет мыть, то, скорее, будет ползать по полу с обычной тряпкой и без перчаток. Вот и вывод: переехала, значит, к нему подружка, отчалила куда-то в гости, а он и рад пьянку устроить, да другую привести. А сама-то? Да нет, не похоже. Другой там дух. Но другой дух Женя не может преобразовать в мысль, оттого ли, что сама корит себя едва ли не за измену. Смешно, что оно вообще возникает — он ей никто, она ему — тоже. Женя роняет истеричный смешок. И вспоминает Максима. Она его уже неделю вспоминает — с первой встречи с Тимохой. Ей восемнадцать было. Ему — девятнадцать. В клубе встретились, познакомились. Дальше не помнит детали, но по итогу она оказалась у него. Другой вопрос, что заочно она его знала ещё с четырнадцати — увидела зимой на горке и запомнила. Потому что у него единственного была такая шапка (обычная, серая), такая дублëнка (серая, обычная). И он был таким обычным — абсолютно совершенно особенным, — которого безошибочно узнаешь в толпе по краю плеча. Удивительные чувства возникли, когда она заметила в его комнате в вазочке на полке презерватив. Ведь такой мальчик, видимо, не должен заниматься сексом! А что, родители ему уже разрешают девочек водить? Её это так поразило, хотя сама она уже года два как вела половую жизнь. И испытала она и какой-то страх, и робость, и стеснение, и предвкушение, и доселе непонятное благоговение. Для чего она сюда пришла? Ну явно не для этого! А что, он разве может рассматривать её в таком контексте? Это же он!!! Такой чистый и красивый. А она сидит и ноги влажными салфетками вытирает, потому что не знает о существовании дезодорантов для обуви, да и денег лишних не водится, чтобы найти и купить. Таскается с сумкой косметики: «Российская торговая компания! Курский таможенный комитет!» и что продаст за день, то и заработает на пиццу да на сигареты. И косарик — на воскресенье, на клуб. 200 р — одна единица товара. 60 р — навар. Как потопаешь, так и полопаешь. Она и топает с утра до вечера шесть дней в неделю в единственных кроссовках, ещё и матери «налог» отдаёт за проживание, раз теперь взрослая. И отдохнуть как-то хочется и потусить. Она и так сумку себе афигенскую купила — выкроила из всех расходов — лаковую, разноцветную, всю из квадратных лоскутов. 800 рублей! Несколько раз поглазеть на неё ездила, и удостовериться, что не купили. Только в сигаретах себе не отказывает перешла с «винстона» на «мальборо» и гордится этим. Не до кроссовок новых, не до дезодорантов, да и не понимает она, что проблема в этом бывает. Не понимала. Пока не увидела, как он перед выходом, когда пошёл проводить, подошву кроссовок зубной щëткой шоркает. Сегодня у неё целые кроссовки и чистые носки. И белые, как у Тимохи, и нежно кремовые, и светло серые. И дезодорантов для обуви может позволить себе вагон и маленькую тележку. И уходовая косметика не из самых дешёвых. Клубов нет. Сигареты вычеркнуты. Всё иначе. Да и нет уже ничего того. Только вот Максим. Тимоха. Будто из одного теста слеплены. И от этого пуще прежнего хочется разгадать и причины, и следствия, и почему так штормит, если и с Максимом, по сути, ничего не было, и с Тимохой — нельзя, чтобы было. Раскопать до недр земли и вычленить наконец почему. Она уже три места сменила: проснулась, посидела на кровати, в окно попялилась. Умылась, пошла в зал, посидела на диване, попялилась в окно. Пришла на кухню воды попить и тоже — пялится. На полотно неба, на проскакивающие снежинки. А пусто-то как внутри! Что видит, что не видит — всё одно. Другой в голове рисунок. И на шмотки женские пофиг, и на дух. Потому что: «Я люблю искренне, поэтому говорю». А объяснение всему найдётся. Умереть и не встать. «Как ты?» — пишет она мужу в попытке заземлиться в правильном и вечном. Может, ответит, пока ждёт где-нибудь в очереди. «Плохо спал» «М-м. Сочувствую» Ни слова в ответ, ни реакции. Кто бы посочувствовал ей? Женю мучает совесть. Как понять насколько критично произошедшее? Можно ли теперь вообще быть чистой, иметь право вот так запросто написать? Пусть обидел, но она-то сама права? Только сказать больше нечего, если сам не спросит, а он спросит? «Обижаешься?» Женя смахивает экран вниз, чтобы посмотреть сообщение, и в замешательстве замирает. Думает было, какой-то странный вопрос для контекста — он так не спрашивает, и в то же время ощущает радость — надо же, спросил! А когда всматривается лучше, то чувствует, что дыхание перехватывает. @TimoSha — 1 мин. Обижаешься? Женя не верит глазам и моргает. Не знает, что делать: то ли войти в чат, то ли смахнуть в сторону, чтобы не маячило. Решение вспыхивает наитивно, непродуманно. Она так и не успевает определиться, что верно, что нет, потому что пальцы действуют на опережение. «Вроде позвонить собирался» «Позвонить?» Вдох-выдох. Вдох-выдох. «Твоё решение. Сам и решай» Телефон оживает, и сердце у Жени заходится так, что в жар бросает. — Ну чё ты, Жека. Обижаешься? Женя вздыхает. Сказать, что не обижается — это не правда, её задело, сказать обижается — на обиженных воду возят, кладут слово из трëх букв, и имеют в непредназначенные природой отверстия. Поэтому, не решив, как ответить она ограничивается тоскливым вздохом. — Извини. Если чё. А голос-то какой приятный! У Жени и в груди, и в животе, и внизу живота разливается осязаемое тепло. Лично такое не заметишь, сейчас же, когда за восприятие собеседника отвечает только слух, открывается несоизмеримо больше, чем можно увидеть глазами. Или это извечная женская беда — развешивать уши? И Женя, как глупая школьница, ведётся на незамысловатую прозу жизни? — Ладно, забыли, — исторгает она и гипнотизирует кружку с водой. — Как ночь прошла? — Ночь прошла во сне. — Молодец. Знал бы он только, какой это был сон — сумбурный, неспокойный. То ли спала, то ли показалось. — Ты как спал? — Спал, — туманно звучит в трубке. — Здорово, — отзывается Женя. — Не обижайся на меня. Я иногда могу ляпнуть… — Забыли. — Звучит подозрительно. — Почему? — Будто ещё обижаешься. — Это не обида. — Я не обижаюсь, но делаю выводы? — предполагает он. — Нет, это просто не обида. Меня задело, да, но не смертельно. Тем более, раз ты извинился. — Точно? — Точно. — Я всегда извиняюсь. — Молодец какой. — Не издевайся. — Я не издеваюсь. Я хвалю, — Женя пожимает плечами и не может сдержать улыбки. — Ладно. Не потеряли тебя? — Не потеряли. — Блин, я не понимаю, как так можно? Женя грустно смеётся и в груди разливается тепло, такое же, как вчера ощутила, когда он сказал, что не пустит одну. — Я тоже не понимаю, как так можно. Но раз бывает, видимо, можно. — Капе-е-ец! — Расслабься. Я привыкла. — Ладно. Чё грустишь? — Я не грущу. — Голос грустный. — Это не грусть. — А что? Расскажешь? Женя замолкает. Слишком много хочется сказать. И не всё предназначено для собеседника. Вернее, предназначено для него. Но нужно ли ему знать? «Просто я люблю искренне, поэтому говорю». «Я тоже люблю искренне, поэтому говорю». Сердце начинает стучать прямо в горле. — Можно провокационный вопрос? — Женя задерживает дыхание. — Давай провокационный вопрос! — оживляется Тимоха. — Если я снова хочу тебя увидеть, и это капец как неправильно в моих обстоятельствах, то как ты смотришь на то, что я пойду на поводу у желания и не стану себе запрещать? — Крутой вопрос, — одобряют на том конце, но молчат долго — два вдоха, два выдоха — вечность. — Твоё решение. Ты и решай. Женя хмыкает. — Вопрос не так звучал. — А как он звучал? — Не хочу повторять… — Нормально я к этому отношусь. Когда? Где тебя встретить? У неё, кажется, пальцы на ногах немеют от решимости в голосе. Если бы он дал ей хоть каплю сомнений, хоть крошечную песчинку нежелания, она, может, и повернула бы назад. Отмахнулась от него, от чувств, от себя, но теперь… — У меня сегодня одинокая ночь. — Отлично. Пусть будет ночь. Сейчас почему одна? — Как ты понял, что одна? — Ну, подозреваю, что не будь одна, разговаривать бы не стала. — Долго рассказывать. — Ладно. Ночью расскажешь. Там же, на площади? — На площади. — В девять тебя встречу. Устроит? — Устроит. Гори оно всё синим пламенем!

***

— Я тонула. Года в три. Помню обрывками: морская пучина, темнота и будто светит что-то сверху сквозь воду — солнце, видимо. Мама за шкирку вытащила. И это ощущение, что нет опоры, вертишься в пространстве — так страшно. Иногда подниму глаза и не понимаю где я, кто я, смотрю вокруг — город, дома — и не вижу. Конца-края нет. Нет опоры. Паника сразу начинается. Будто до сих пор в воде кружусь и не могу дна найти, а руки мамины ещё не схватили… Для меня сигареты, как опора. Глупо. Но когда всё кавардаком идёт, и я не могу повлиять, то сигарета в пальцах заземляет. Я могу. Имею право. Держу под контролем. Эфемерно — да, но по-другому не научилась. — Пока есть возможность, лучше не начинай. Потом хрен бросишь. — Не знаю… Пока не дам себе разрешение на всё, не смогу отказаться. Буду думать, что меня обделяют. Я один раз так делала — голова трещала, так курить хотелось, не от зависимости, потому что на тот момент уже не курила несколько лет, а из-за жести всякой жизненной. Ну и решилась. Попросила закурить у мужика, чтобы целую пачку не покупать. Посидела на лавочке. Предалась греху, — Женя хмыкает. — На следующий день отпало. Уже не было желания. Так что, думаю, что здесь не в сигарете как таковой дело. Тимоха пожимает плечами. Стоит в полушаге лицом к Жене, она — облокачивается спиной на перила. Он даёт ей сделать последнюю затяжку — договорились, что целую не возьмёт, только с ним, — добивает сам и посылает бычок в полёт с ускорением. Что может быть интимнее общей сигареты и «типа поцелуя»? Тимоха возвышается перед Жениным носом, почти задевает чёлкой её лоб. Сегодня он целует вдоволь, хоть и осторожничает, настраивает себя тоньше, чтобы не тупануть опять, как баран, когда она сама тянет руки и касается — по футболке слева, по резинке спортивок справа. Ладонью на её пояснице он отмечает намерения громче губ — губами не увлекается так, чтобы не остановиться, а ладонь — сдавливает. Чувствует, что с Женей что-то происходит — то ли ноги у неё подкашиваются, то ли сознание теряет — её захваты слабнут, руки виснут. После сигареты уже не должно — не первая. Но когда Жека прячется, скатываясь губами по щеке, он не настаивает и не задаёт вопросов. Но задаётся вопросами сам и делает выводы. Черта проложена — до сюда дойдёшь, дальше не пройдёшь. Кто ж ему объяснит, что на контрасте поцелуя и касаний, у неё ухается в низ живота тяжёлый комок, и она тает от правильности и гармоничности происходящего. Пугается этого и бежит как от огня, чтобы не превратиться в пепел. Пляшет на контрасте холода и жара и думает: можно ли выжить? Ведь закостенеть во льду без чувств страшно до смерти. Кто ему скажет, что Жека фантазирует о его подружке, вещи которой так и лежат забитые в сумке в угол, и периодически отстраняется, но решает, что как бы плох он не был, она держит его в руках, грудью слышит сердце, чувствует запах, и обладает, как чëртовой сигаретой — эфемерно, но здесь и сейчас. Кто ему скажет, чего и сама она не до конца понимает, что не готова нырнуть насовсем — завертеться в водовороте, потерять дома, опору, солнце из виду, ведь мамины руки больше не вытянут (нет больше мамы), а тело Жени предательски хочет смертельно-опасного, от чего разрушаются семьи, ломаются жизни. Не чужие — своя под угрозой. И как выжить после всего, когда ориентир смещается, и потерянное под толщей воды солнце светит перед ней ясными глазами, осязаемо и живо — в руках. Совсем не синица, и даже не журавль. Он идëт только на догадках, потому что спрашивать нечего, и так понятно, что муж, семья, все дела. Тимоха ослабляет объятья, но не отступает, опирается на перила через Женю, даёт свободу, и она встает стопами на его ноги. Это неожиданно кажется столь же интимным, как первый поцелуй через сигарету. Они всю ночь танцуют вокруг друг друга, или, вернее, танцует он, а она то подпускает, то отталкивает. Уже утро встретили — восход розовыми полосами растекается по небу, а у них только слова, обнимашки под одеялом да аккуратные поцелуи. И общие сигареты. А ещё и кофта вроде как теперь общая — толстовка с капюшоном — одна на двоих. Потому что его, а в ней Жека. Он отругал её за то, что раздетая на балкон вышла, она не растерялась, улыбнулась загадочно и стянула с него кофту. Ему, в принципе, и в футболке норм. Отругал, что в носках выскочила — она сначала в тапки его балконные влезла, теперь на ноги встала. Видимо, если он сделает замечание про голые ноги, что в одних трусах, то она штаны с него стащит. И Тимоха не говорит, хотя интересно проверить. Но можно долго проверять себя на прочность и разорваться раньше времени. Тогда уже не отделается одним «извини, если чё». — Тимоша хороший. Звучит неожиданно нелогично и непонятно к чему. Тимоха чувствует выдох у щеки. Женя крепче смыкает руки на его торсе. А фраза бьëт под самые рёбра. — Ты спрашиваешь или утверждаешь? — отзывается он в районе уха с деланным безразличием. — Утверждаю, — заявляет тихо, но категорично. — Ну, значит, ошибаешься. — Не вижу проблемы. Она жмëтся мягкой щекой в плечо и расслабляется, а Тимоха напрягается. — Между «не видеть» и «не хотеть видеть» тонкая грань. — Я вижу всë, — Женя выдерживает паузу. — Всё, что мне надо. У него мураши бегут по спине от её заявления и дыхания в шею. Он и сам подозревает, что она его вдоль и поперёк читает, но сейчас поджилки трясутся. В пору уверовать, что Жека ведьма. — Сварить кофе? Я турку у тебя видела. Женя отрывается от его плеча и взирает в глаза снизу вверх. Тимоха рассеянно соглашается: — Свари. Будто кувалдой по башке шарахает. Он пялится на неё и проморгаться не может. Женя дарит ободрительную улыбку, прыгает с его стоп прямо в квартиру и идёт к плите. Он входит следом, солнце рисует блики и тени на её щеках и волосах. А он, как в дымке, проводит рокировку — обходит вокруг, становится против солнца, чтобы не сводила с ума своей яркостью, но окончательно слепнет — грани смазываются, и Жека превращается в сплошное сияние. — Как ты это делаешь? — Что именно? — интересуется Женя. — Ну вот это всё. — Что? Что, блядь? Хрен знает. Просто: почему ты такая? Но если он так скажет, она спросит: какая? Какая? Х з. Неземная. Идеальная. А раз идеальная, почему здесь? — Сколько вы вместе? — переводит он тему и пристраивается на столешню задом. — Шесть лет. — Это срок, — Тимоха складывает на груди руки. — Детей нет? — Нет. — Почему? Женя будто теряется. Вопрос некорректный, сто пудов, но у него свои жертвы, значит и свои условия. — Я не хочу. — Почему? — Потому что хватило. Выше крыши. Он намёк понимает — Жека упоминала о детях сестры. Вспоминает свою Юльку, и думает: да, она засранка, конечно, но даже с ней было круто возиться, что уж говорить о своих. — Своё не чужое, — изрекает он весомо. — Я не отрицаю, — отзывается Женя. — Я правду говорю, и не надо на меня такие взгляды бросать! — Я не знаю какие взгляды бросаю, — лыбиться она. — Будто расчленять собралась. — Нет. Расчленять я тебя точно не буду. «Зато я себя так чувствую». — Ладно, не парься, — сдаёт он назад. — Я не парилась. — Просто, когда своё на руках держать будешь, про чужое вообще не вспомнишь. — Может быть. Тимоха пилит Женю взглядом и чувствует, что во всём ей проигрывает. Кто здесь мужик, блин? Хочешь взять — возьми! Стоит в трусах, провоцирует. Пусть почти до середины бедра толстовка закрывает, но один фиг — ходит перед посторонним мужиком ляжками светит. Были бы дети — хернёй бы не страдала! А не страдала бы, и кофе бы не было. И курицы. И кто знает до чего бы башка его допёрла под градусом, когда он на стену пялился. Юлька-дулька вчера (уже) видео прислала с поздравлением, с ночными салютами — праздник у них какой-то, совпал с его днюхой. Ходили посмотреть. Она наснимала, сделала нарезку, поздно было и из-за разницы во времени он получил только наутро: мать, отец на фоне, ручками машут. Юлька пританцовывает и поёт какой-то стрём из 90х: «Я люблю тебя, Тима, самый лучший брат любимый, не грусти на той земле, мы ведь помним о тебе!» Счёт с утра на двадцать штук пополнился. Можно ещё с полмесяца без работы похалтурить. Кофе вскипает, Женя отводит турку с плиты, и Тимоха приближается. Наверное, он стал много переваривать, когда надо не додумывать, а говорить прямым текстом. Он лезет под кофту на талию, влепляется в губы без осторожности. — Я не доделала. — Мне достаточно. Не достаточно — много. Уже пофиг на всё, у него вскипело и перекипело. Взгляд её меняется — она смотрит с нежностью и надеждой, с такой надеждой будто влюбилась первый и последний раз. Такое срывает тормоза. — Так приятно пахнешь. Он мажет губами по краю челюсти, сползает под ухо. — Ты тоже. — Хочу тебя до сумасшествия. — Я тоже тебя хочу. Это какой-то нокаут — с места в карьер. Выбивает из-под ног землю. — Со-о-олнышко, — распевает Тимоха в ключицу и затаскивает Женю в постель, нависая сверху. Запах приятный. Кожа нежная. Вкус сладкий. Его несёт. До дрожи. Сейчас ничего не надо: ни жопы, ни зеркала — спустить штаны, сдвинуть край трусов и толкнуться. Расстояние — миллиметраж. Тепло и влажно. У него щас крыша расплавится от желания. А чем ещё думать, если башню сорвало? Глаза у неё — озëра нежности! Смотрит так, будто открывает дороги, снимает засовы. Гладит по шее. Задаривает с горкой. У него столько нет, сколько от неё получает. Шарится в его волосах — у Тимохи стекают по спине водопады мурашек. Одна говорит: «Тварь ты последняя, Тима». Вторая — что он маньячина. А вы сделали так, чтобы был нежным? А вы показали как хотите? А вы дали то, что сами желаете получить? Что за несправедливость такая? Почему нельзя в нужное время и в нужном месте? Почему всё через жопу? С этой — полный кайф, и не только в моменте, если не считать всех её перепадов. А, может, не было бы их, и его бы так не штормило — взял и всё закончилось, покурил, забил. Интрига, твою мать. Вот и разгадывай! Но страшно, очко дёргается. Потому что: что там за поц такой, который позволил этим озëрам растечься и приплыть сюда? На мгновение кажется, что его разводят, чтобы потом поиметь. Не бывает так гладко. Женя обрывает стон. У Тимохи в грудине клокочет, самому хочется и стонать, и рычать. Губы магнитом приклеило; от соприкосновения языков тело её будто повело, рвануло ближе, и голени обхватили бëдра, сцепились замком. Рискнуть и проверить? Проверялка не доросла. Окольцована. Обруч на пальце — титановые наручники. В его картине мира что-то не срастается. Всё можно, всё бывает, можно трахаться с одной и иметь под боком другую. А смотрит на эту и: «Связь не установлена. Проверьте соединение». Это внезапно так злит, что Тимоха вытягивается на руках. И уже не понимает были ли знаки, заставившие его затормозить. — Хочу, но не могу! Так ведь? — он подскакивает и садиться на край кровати, опирает локти на колени, запускает пальцы в волосы. — Блин, зачем ты здесь? Тимоха поворачивает на неё всклокоченную голову. Женя растерянно, или испуганно (он ведь надавил, да?) моргает. Но лицо её каменеет, хотя чувствуется, что говорит максимально мягко. — Скоро уйду. И это не вызов, это было обговорено. У него на языке вдруг образуется Лизкин ультиматум: «Ты или сюда или туда», но он не озвучивает, только горько усмехается. — Мучительница! — бросает и поднимается. — Почему мучительница? — слышит в спину. Тимоха топает к холодильнику, выуживает десятипроцентные сливки. Смотрит из-под чёлки, откручивая крышку. — Ты мне скажи почему ты мучительница. Льёт в кружку кофе, сливки — следом. Добавляет сахара, чтоб послаще. Да только и кофе триггерит, и Жека в трусах и его толстовке, на его кровати. Дальше что? Будет вторая Лизка? Кто из вас ещё здесь Лизка? А, Тима? Эта — не Лизка. Жека смотрит, что шевельнуться страшно и надежд не оправдать. Тут не просто Лизкин рентген и жажда доколупываться. Жека не доколупывается, но и как Лëнька не тупит. Тимоха допивает кофе, смотрит на дно кружки, потом на Женю — она поднимается. Снимает кофту, не стесняясь, — безбашенная какая-то. Мозг ему плавит. Чëрный бюстгальтер в цвет трусов. Ноги, грудь, задница — всë красивое. Но Жека тут же прячет картину тела в свои джинсы и водолазку. Он плетётся к ней — слишком безвольный, чтобы контролировать. — Останься, — просит, склоняя голову к плечу. — У нас будет ещё возможность увидеться, — Женя берёт его за ладонь. — Если позволишь.