Курица и дед

— Я злой, не выспался. Ещё матери надо срочно помочь. Женя не в состоянии ответить — слова режут, как по живому. Матери надо, работе надо, ещё каким-то посторонним людям надо, а ей не надо? Она сникает, и всё настроение испаряется. Даже возражать сил нет, потому что знает, чем такие перепалки заканчиваются. «Ну ты же жена, можешь войти в положение?» Это не вопрос, а бескомпромиссное утверждение, раз жена, значит, войди. Допустим, она, как мудрая жена, стерпит и подожмёт губы. Дождётся подходящего момента и скажет после. Но если дна под ногами не осталось? Если сама не может стоять и ей бы опору? А опора считает её существование чем-то естественным, забывая, что супругов вообще-то должна отличать особая нежность, которая и делает их супругами, а ни соседями по квартире. «Ты сказала предупреждать, что я злой, я предупредил». Сегодня злой, завтра злой — сколько это продлится? Это только в моменте — предупредил, чтобы сориентироваться и не попасть под горячую руку, а дальше — всё должно быть в ажуре. Предупреждать — не правило. А лишь исключение. «Ну я такой. Это черта характера». А я такая, блин! Потом не задавай вопросов — почему курить тянет, хотя договорись, что в нашей семье этого не будет, почему бухать тянет и на всякие тусни-праздники, которые ты терпеть не можешь. Тут Жене хочется подумать: Поэтому расплачивайся. Да только расплата всегда с неё: кашель, мутная голова с похмелья и прожигающее чувство вины, будто до сих пор она — девочка лет двенадцати, и её носом за все ошибки мира тыкают. В здоровье сама вкладывается — гимнастика, питание, сон. Пытается ухватиться за чувство, что нет в том прелести — упиваться в хлам, разве только смаковать в удовольствие — полстакана-стакан, пока во рту не перестанет ощущаться блаженство крафтового пива. Организм не раз оборачивал подлянкой её «расплачивайся». И сидя у разбитого корыта Женя причитала: «Да как так можно было, будто сама не своя!». Она сдерживается и ничего не говорит. Ни хорошего, ни плохого. Уже ритуалом стало — скрывать. Всё скрывать. Раз не снизошли, чтобы выслушать, значит справится сама. «Ну я такой. Это черта характера». Внутри перемалывает на куски, там — буря, что рвать и метать, бить посуду, истерить, орать… Но не может. Мешает вколоченное в подкорку «нельзя». Потому что: «Хочешь жить по другому — живи отдельно». А как? Если муж вроде для этого и нужен, чтобы жить отдельно. В голове пазлик не складывается. Да и глупо это как-то. По-детски, что ли? Ну что она скажет, если по-нормальному? Давно время вместе не проводили. «Я злой». Давай, может, съездим на пикник? «Времени нет. Сил нет». Ясно. А почему нет? Может, потому что кто-то взял на себя не свои обязанности и приоритеты неправильно расставил? Говорилось раз пятьсот уже. Или идиот он, в самом деле, что совсем не понимает? У Жени настроение сегодня супер-класс, она на ажиотаже перебрала шкаф со шмотками, нашла куртку, о существовании которой забыла, отрыла зелёные тени, подводку, накрасилась, как раньше, посчитала, что муж придёт — удивится, заразиться позитивом. А сама держится на сопельках — попытка быть храброй, показать, что не идёт у унылости на поводу, а создаёт в доме погоду, несмотря на шторма извне. Да только по факту ощущает себя использованной тряпкой. Старается-старается, а в ответ только унылость и «я злой». У неё сразу сердце оборвалось. А дальше — всё в лес и в лес. Всё больше дров. Тут — не обнял, там — прошёл мимо. Уткнулся в тарелку, Женя как памятник рядом поприсутствовала. То ли накосячила, то ли чё? Разговаривать вообще можно? А дышать? Или исчезнуть? У тебя право злиться есть. А у меня реагировать на твою злость? Я её не вывожу. Мне душно. Некомфортно. Страшно. Обидно. Ранит до глубины души. Я разве не единственное, что дороже всего на свете — ради чего присмиряют и злость, и усталость, и дела? А раз не единственное, то… Нафига ты мне такой нужен? Это помутнение, потому что одной фразой можно всё порушить, а собирать-то — года. Женя отводит от мужа глаза, который свои даже не поднимал, и крутит кольцо на пальце. На такую голову лепится и остальное: и музыку её не послушает, потому что: «такое говно нормальные люди не слушают». И глаза закатит, когда покажет новый наряд, потому что вкус у неё говно — ему подавай английскую леди, а Женя пошлая и взбалмошная. Хоть заусирайся, хоть танец с бубнами, хоть с балалайками, хоть в присядку, хоть вальс. — Я на воздух. — Мгу… Я спать сейчас ложиться буду. — Ясно. Свет на кухне оставь. Крепится, чтобы ни одного чувства не просочилось, а сама думает в сердцах: Не можешь меня спасти, спасёт кто-нибудь другой. Украдут — сопротивляться не стану.

***

— Сижу как-то. Решил быть нормальным человеком — сварганить курицу в духовке. Мариную её с каким-то адским набором специй, ну я же гений, думаю, ща буду шеф-поваром. Ставлю в духовку. Сел ждать, думаю: «Вот она — взрослость и порядок». Проходит двадцать минут — запах не идёт. Тридцать — тишина. Открываю духовку — а она холодная. Оказалось, я её вообще не включил. Стоит курица, смотрит на меня грустно и говорит: «Ты идиот, Тима». Я психую, включаю духовку. Ставлю снова. И забываю. Спохватываюсь, когда чувствую — странно пахнет. Открываю — духовка включена на гриль сверху. В итоге верх у курицы чёрный, как моя жизнь. Дым везде, запах горелой жизни. Зато — мастер! Женя смеётся и изучает обозначения. — Тут не сложно. — Ага. Я проверил, — недоверчиво изрекает Тимоха. — Сюда — два раза, сюда — раз. У меня такая же. — С тебя курица! Блин! — А есть? — Женя выпрямляется от созерцания плиты. Тимоха зависает, потому что хотел отшутиться, а она по серьёзке. Что за непосредственность? — Щас будет. Так легче — интегрировать в энергию. По крайней мере занят. Системы сбоят, прыгает, как пацан. Как ты это делаешь, Жека? Я разве так умею? А если умел, то забыл. Он успевает прочитать на её лице ошарашенность и эмоцию сопротивления. Поэтому подмигивает, чтоб наповал, чтобы не успела отговорить, иначе будет стрёмно. Да и не остановится он. И он уже хлопает дверью. Будто курица из круглосуточного — смысл жизни, с которым он познает счастье, заземлится и найдёт точку опоры. Как герой? Или как наивный идиот? Его рубит прямо в сердце, на лету, когда уже выскакивает из подъезда. Помимо Смешинки, оказывается, ещё голоса бывают. Этот не привычный — сидит какой-то дед-пердет, по сторонам озирается и злато-серебро в мешочках перебирает. Мелочный. Скупой. Этому всех золотых рудников мира мало будет — за каждую копейку вгрызётся, чисто из принципа. Оставил едва знакомую девку одну в квартире. «Да не. Она не такая», — даёт Тимоха отмашку подозрительности. Но разрастающаяся тревожность захлопывает челюсти, и из пасти не выбраться, если только с базукой, но её ведь нет. А если такая? «Я уже вышел, блядь!» Он кидает взгляд на окна — да хрен там что увидишь на шестнадцатом-то этаже! Долго ли надо квартиру вынести? «У меня брать нечего!» Полтишок лежит на чёрный день. Специально с карты снял, чтоб не профигачить. Тимоха дёргает плечами и поддаёт ходу по хрустящей подмёрзшей слякоти, отмахиваясь. Назад не пойдёт. Не его это — подозревать и мелочиться. Осторожничать — да, может, но оно в другом проявляется. В магазине он останавливается у шоколадок — в первый заход хотел, когда Женя в машине ждала, а он за пивом гонял, да не решился, а щас уже дело принципа — и деду нос утереть, чтоб наперекор, и приятное сделать. Он любит это «наперекор» и от него же страдает. Критичных последствий не огребал, но когда от «перекора» на «не мучай сестру», он шёпотом продолжал: «Юлька-дулька» и тыкал её в бок пальцем, отец давал ремнём пиздюлей, и иногда по случайности прилетало и пряжкой. Не так уж и больно, стерпит, но Юльке не спустит: «Предательница!» — обидится Тимоха, а та потом будет бегать вокруг и искуплять. «Тима, ну не обижайся, Тима, ну прости, Тима-Тима-Тима!» Потому что с ним куда интереснее! Потому что он утирает слёзы, смешит, возится, утешает: «Не грусти, а то тити не будут расти!» А он хоть и пообещает себе быть каменным и наказывать её до вечера, но растает уже на первых нелепых обнимашках и снизойдет с великодушием царя: «Ладно, отцепись только!» Сейчас взрослая уже. Тити выросли. Красотка. Хотя смотря как мерять. Для него — такая же малолетка. Уехала жить с родоками на море — есть где разгуляться. Они так решили — воздух, природа-погода. Созваниваются раз в три месяца — нормас. А он разгуливается тут — в купленной частично на кровные, частично с батиной подачи — однёшке-студии. А что ещё надо: кровать, комод, гарнитур кухонный, шкаф встроенный, балкон. В тридцать квадратов всё умещается. Слышимость правда — будто стены картонные, это минус, но Тимоху не смущает, а Алёнка всегда в берушах спала. Сверху по башке не топают, потому что последний этаж — уже отлично. Наперекор сунуть ложку, испачканную кофе в сахарницу, когда Алёнка кричит: «На ней кофе!» — это как обосраться — терпел-терпел и выдал — кайф. Смотреть в глаза с улыбкой, разводить руки в стороны. А что ты хотела, Лёнь? Не ори. Смотри на вещи проще. Тимоха находит и курицу. Под пальцами шуршит чек, а под ногами хрустит снова. Телефон в кармане штанов глухо всхлипывает, напоминая, куда Тимоха планировал отправиться, если бы не пылающее «но», которое сожгло к чертям всю память. «Что случилось?» «Ничего. Отбой». «Я забыла, что у тебя сегодня днюха! Прости. С днём рождения, Тим! Как ты?» «Я в ажуре, всё топ. С родоками щас буду созваниваться», — привирает в ответ и для верности вырубает звук, чтоб не беспокоила. А то эта ведь докопается — хоть замуруйся! — все кирпичи по штуке выложит, но доберётся до плоти. Параллельно читает ещё поступившие, которые решил не просматривать, чтоб от Жеки не отвлекаться. «Братан, с днюхой! Мы с Натуськой отчалили, так что без обид, бро, потом наверстаем!» Ну конечно, Натуська же рулит, а старых друзей в сток можно отправлять. Да только: что удивляться — жизнь разбрасывает. Там почти семья с Натуськой. Тимоха лишний. У самого вот была с Алёнкой. Почти. «С днём рожденья, когда гулять будем, чё не приглашаешь?» А этому бы только гулять. Хрен он его пригласит, у Тимохи квартиры потом не останется. Как и предполагалось — ничего не потерял. «Прости, котёнок, забыли поздравить!» — придёт, наверное, позже от мамки. Его сегодня все забыли, если смотреть масштабно и быть честным. Лизка — вариант. Ответила наконец. Но зачем ему Лизка, если он накрыт дозой поинтересней? Может, тревожность — не в Жеке вообще? Чё к чему он подумал, что она хату вынесет? Бред какой-то. Она сейчас больше походит на спасение, чем на злоумышленницу. И Тимоха склонен с распростёртой душой и объятьями скупить весь холодильник мороженного, всю полку с тортами, а сверху посыпать магазином игрушек — зайчиками, котиками, мишками, если Жеке они придутся по вкусу, а ни подозревать. Тимоха даже не хочет, чтобы кто-то ещё лез со своим «забыли поздравить». Даже мама. Даже Юлька. Он, конечно, обижен, но уже пофиг. Детский сад какой-то с этими праздниками. Кому они нужны? Деньги в подарок отправят позже. Да только и деньги, кажется, поперёк горла встали. Он входит в квартиру, снимает куртку, Жека, как бельмо, сразу в глаза бросается — не сбежала, за подозрительными действиями не застукана. Она отстраняется от подоконника — смотрела на соседнюю многоэтажку. Он тоже любит так залипать. От улыбки, с которой Женя подходит и принимает пакет, у него сводит меж рёбер. Слишком тепло. — Ну ты даёшь, конечно! — качает Женя головой. Да, я такой. Хвали меня, хвали. Хвали-хвали-хвали… — Я тогда похозяйничаю? — Валяй. Даёт добро и достаёт из холодильника пиво, вскрывает, подпирает столешню задом. Женя к пиву пока не притронулась — все бутылки, что вместе закупили рядком стоят. Женя открывает шкафчики, находит разделочную доску, херачит тесаком курице в грудину. И Тимоха комментирует: — Видимо, с тобой надо быть осторожным? — Возможно, — пожимает она плечами. — Не знаю. Прикидываешься, лиса! — Помочь? — Можешь посыпать перцем или паприкой, если есть. — Только без перца. — Не любишь острое? — Да задолбался эти переперчённые крылья жрать, — режет он категорично. — От них потом срака в драконью пасть превращается! — Тимоха ловит Женину улыбку и добавляет: — И пофиг, что откровенно — что естественно, то не безобразно! — Я вообще ничего не сказала, — усмехается она, и глаза у неё тоже смеются. — Соль добавишь? Можно солить? — Издеваешься, да? — он прищуривается, отставляя пиво, и с недоверием продолжает коситься на Женю, пока посыпает курицу солью, а Женя жамкает и натирает. — Кто ж тебя заставляет переперчённые жрать? — Потому что такие продают. — Полей маслом… — Стока хватит? — Да, нормально… Заказывай другие. Можно вообще свежие брать и самому мариновать. Отсылка к Алёнке стопорит все процессы — Тимоха выпадает из происходящего. — Можно. Тут ты в точку. Не поспоришь, Жека. Резервуар с бескрайней нуждой пробивает — она сочится через взгляд и интонацию. Потрескивают залатанные швы — Женя всё видит со своим взглядом-рентгеном. А он всё показывает — тяжело смотрит в ответ. Не специально — отчего-то несёт. Нет бы разрядить шуткой, а у него непроходимость в горле, мышцы губ онемели и пустота в голове — только ветер гулко шумит. У-у-у. У-у-у. Пусть такое не преподносят первому встречному, только внутреннее не спрашивает, оно уверено, что не второй раз видятся — Жека вышла, как из сна, разве что ноги не босые, но долго ли дорисовать фантазию? Газон зелёный, качельку. Сам шашлычок на мангале стоит крутит, Жека хозяйничает — руки в масле от курицы, мыть пошла. И… гармония. Похоже на какую-то, блин, гармонию. — Прикольная у тебя причёска, — выходит из оцепенения Тимоха. — Это не причёска, — поясняет Женя, закрывая кран. — Просто голову помыла и в две косы заплела. Расплела — получился кипишь. — Крутой кипишь. Женя накрывает курицу фольгой, ставит в духовку. Отходит — садится на кровать. — Кто-то обещал «догоню», а к пиву не притронулся! — Задумалась, — отмахивается Женя. — Серьёзные, видимо, думки, что пиво по боку пустила! — Тимоха берёт из холодильника бутылку, вскрывает и подаёт Жене. — Не отлынивай! А сам возвращается к насиженной столешне, смотрит оттуда — ничего бы не упустить из невербального. Потому что… как там говорится? Сколько процентов информации считывается с жестов и позы? Женя отстраняется, это заметно — слишком много показал, — но недалеко, потому что пиво приняла, руками не закрылась, пробу сняла с наслаждением, глаза даже прикрыла. А что отошла, так он теперь её разглядеть получше может. Ткань молочной водолазки никчёмная — прорисовывает изгибы, обрамляет в бюстгальтере грудь. Жёлтый пояс режет талию. Джинсы облепляют бёдра, катятся синевой к щиколоткам, как водопад, стекают в белые носки. Вроде ничего особенного, а красиво. Или тут смысл в акцентах? Губы, ремень, волосы. Беднее не стала от того, что куртку сняла. — Любишь пиво? — интересуется Тимоха. — Только пиво. — Вино? Шампанское? — Нет. — А как же посидеть с бокалом при свечах? Романтика, все дела? Или это сказки, что девушкам нравится? — Смотря какая девушка, наверное. — Какая ты девушка? — Не курю, не пью, с мальчиками не гуляю, — чеканит Женя, будто готовилась. — А бутылочка пива раз в три месяца… Это почти пьянка. — Ещё скажи, что ни разу не напивалась в хлам. — Я слишком часто напивалась. В хлам. И не только пивом. — Водка? — Не только водка. — А что ещё? Спирт? — И спирт тоже. Сейчас организм не вывозит. Поэтому так. — А я подумал было: какая хорошая девочка, — зачем-то подкалывает он. И пиво-то она пьёт, и с мальчиком гуляет, когда он ещё с первой встречи руки её чекнул. — А я подумала было: какой хороший мальчик, — Женя приподнимает бровь. — Да я шучу, Жека, чё ты? — Тимоха делает в мозгу отметку, что надо осторожнее. Что там под панцирем — не известно же. А он — умный, типа — выводы сделал. — У меня сестра алкоголичка. Была. Поэтому я с двенадцати в теме. Мама — в ночь на работу, а она с мужем за спиртоганом к соседке. Сидят потом надо мной угорают, что я не запивая фигачу. Типа проверяют сколько вывезу. — Офигеть. Чё за дебилизм? — Я из-за неё и школу музыкальную бросила, потому что вместо того, чтобы отвезти меня, она уговаривала: а давай не поедем, а на деньги выпить купим. И водила меня по бичёвникам, где все вшивые и вонючие. — Капец, блин. Чё за сестра такая? Морду такой набить надо было! — Морда у неё часто бита была, да толку не много. Тимоха повержено замолкает. То ли пожалеть, то ли подраться — крутит пиво по столешне и не знает, что сказать. — Фигово, наверное, — подытоживает он. — Наверное, — пожимает плечами Женя. — Я больше не чувствую. Не понимаю градус проблемы. И меня сложно удивить. — После такого не удивляются, видимо, — заключает Тимоха. — Зато скилл накоплен на всю жизнь. — Это точно, — посмеивается Женя. Тимоха вспоминает про шоколадку, находит взглядом — Женя выложила и не тронула. Он кивает головой. — Это тебе. Не знал, что выбрать. Не будешь щас, забери с собой. — Заберу. Спасибо, — подтверждает Женя. — Подсяду? — Садись, я не кусаюсь. — Кто тебя знает. Тимоха и раньше бы ринулся, да не мог с якоря сняться — боялся спугнуть. Он бурит льды, приближаясь, садится. А Женя смотрит ясно и хлопает ресницами: раз два, раз два. И он смотрит, не проигрывать же в самом деле в гляделки. Пьёт пиво и смотрит. Да только пауза затягивается, и молчать неловко. Если неловко, значит, не твой человек? Или это поначалу со всеми так? Молчание же, типа, должно быть комфортным? Или это позднее? — О чём думаешь? — интересуется Женя. — А ты? — отбивается Тимоха, а Женя возвращает его же фразу: — Не переводи стрелки! Он усмехается — очевидно же, что прилетит такой ответ, можно не удивляться. Смотрится как в зеркало. С самого начала понятно было, она только «Тимоша» забыла продекламировать по слогам с выражением. — О чём думаю? Не поверишь, Жека! Сижу вот гадаю, о чём думаешь ты! — Аххах. О многом. — Так рассказывай. А то молчишь, всякую фигню про меня думаешь! — Не-е-е! — заверяет она. — Просто… — Просто? — Тимоха внимательно следит за мимолётными изменениями на её лице: хмурится, моргает, смотрит в сторону. — Просто. Всё непросто. — Знаешь такую фишку: замажь «не», и посмотри, что получится. Женя задумывается и выдаёт результат: — Просто, всё просто? — Всё просто, Жека. Не усложняй. — У меня всё сложно, — обречённо настаивает она. — Почему? — Потому что ты мне уже нравишься. Распахивает глазищи и ресницами махает: хлоп-хлоп. — Это взаимно, — изрекает Тимоха под нос, но звучно, ставит бутылку между коленей на пол и завешивается чёлкой. Закостенел уже во всём старом, а новое бьёт наотмашь — он анализировать не успевает. С Алёнкой как-то сразу склеилось и, типа, насовсем. Там и думать не надо было. Подходит? Подходит. Ну вот и живи, не парь мозги. Но чтобы особые флюиды, или как там это называют? Чё-то было, конечно, но они больше на общении сцепились, Алёнка нашла свободные уши, а ему по первости нравилось быть особенным — открываются, делятся личным, доверяют. Алёнкино «про любовь» вообще не тронуло, почудилось кабалой. От Жениного «нравишься» сердце не на месте — ты только дай знак, и я твой. В чём прикол? — Вот и расскажи мне, как это происходит, — Тимоха поворачивает голову к Жене. — Что происходит? — С чего люди начинают друг другу нравится. Твоя теория. — Напоминают кого-то. — Кого я тебе напоминаю? — Это обоюдный опрос или односторонний? — настороженно улыбается Женя. — А то в ответ банальность не приму. — Я тебе без банальностей отвечу. — Тогда начинай. — Дамы вперёд. — Ты съехать пытаешься? — возмущается Женя. — Не катит. Начнём с тебя. Мне надо понять объемы искренности, чтобы я знала, как ответить. — Странная ты. — Ты диалог поддерживаешь или отвечаешь? — Отвечаю. — И-и? — Вот такой ответ. От сердца, — Тимоха не сдерживает улыбку, прикладывая к груди ладонь. — Не банально? Не банально. Так что жги! — Капец, ты съехал! — Это искренне! — возмущается он. — И что в этом может нравиться? — Вдохновляет. — Странность вдохновляет? — Странность заинтересовывает. Хочется изучить. Женя переваривает ответ довольно долго. Тимоха невинно приподнимает брови, поджимает губы, намекает, что внимает с подобострастием — когда уже ответ? Женя отводит глаза. — Я тебе щас наговорю, слушай меня больше! — отмахивается она. Тимоха цепляется за спрятанное под ресницами — там-то самое интересное. — Наговори. Услышу, и там решать можно будет. — Ладно. Любовь с первого взгляда зачтётся? — Грешно над слабым человеком издеваться! — роняет он голос. Меж лопаток начинает зудеть. — Я серьёзно. Стрекотание со спины переходит на шею и затылок, но где уж тут разобрать: предостережение это или заливший голову хмель? — Опасная ты, Жека. Похлеще наркоты. На её лице мелькает подтверждение — в скользнувшей улыбке, в кокетливом взгляде: «да, есть такое», но перекрывается печалью и усталостью. — Сам сказал: всё просто. Вот тебе моё «просто», которое как плаха над шеей. Вот и у него над шеей. Тимоха помнит, как впервые появилось это стрекотание, переходящее со спины на голову, — перед тем, как первый раз дунуть собирался. Права она: что он хотел услышать? Не это ли? Чтобы вштырило, и в глазах вместо Лизкиной люстры завертелись сердечки розовые. Но он устал от сложностей и непоняток, поэтому отгоняет сложное и откатывается к простому — если сильно хочется, потрахаться не сложно. Сам так делал. В чём вопрос? А все его совестливые терзания утоплены в пиве или в желании больше не усложнять. Задолбался. — У меня днюха сегодня, — переводит он тему, потому что чувствует, что Жека закрывается. — О, поздравляю! Ничего себе! — Вот так, — цыкает он, созерцает и попутно «показывает» объёмы разрухи — почему бутылки по квартире можно лопатой грести. Съезжает в «несложно» — ни думать, ни решать. Вдруг Жека лояльность какую проявит, расположится. Преподнесёт «подарок». Тимоха не знает, чего от неё хочет и хочет ли чего-то. Но наэлектризован до взрывоопасного, и невольно выискивает брешь, чтобы довести до расслабления — скинуть напряг. Нельзя же так накидывать веса: нравишься, любовь с первого взгляда, а потом сливаться! — Ты мне сегодня снилась, — говорит будто невзначай и поднимается с кровати. — Дала мне ключей связку, — Тимоха пожимает плечами и пихает ладони в карманы штанов. — Может, это знак, кто знает? — Сомневаюсь. — Ладно. Не хочешь — не верь. — Я не сказала, что не верю. Тимоха опять плечами пожимает — чё теперь. Он достаёт пару пакетов из выдвижного ящика и оформляет в них бутылки на выброс. Пересекает комнату, берёт из куртки сигареты и, не взглянув на Женю, возвращается обратно и выходит на балкон. Дверь за собой прикрывает. Вокруг — размытые огни окон и шум редких машин, а со спины — Жека смотрит. Определённо. Хватит мне затылок прожигать, блин! Высмотрел за сегодня все глаза — ни разу так долго выстаивать не приходилось. Он поворачивает голову после пары глубоких затяжек и кивает на балконную дверь. Иди уже сюда! И Женя поднимается с кровати и выходит. Будто без приглашения не могла. Тимоха оборачивается навстречу. Лицо её затенено, но черты видно. — Я просто люблю искренне. Поэтому говорю. — Я тоже так люблю, — возвращает Женя эхом. — Поэтому говорю. Это круто. Да только что с этой искренностью делать? Если ни тронуть нельзя, ни поиметь… Во всех смыслах. — И что тогда дальше? — Я не знаю, — Женя пожимает плечами. — Перекурить это дело? — Ты же не куришь. — Я и не собираюсь, — она отводит глаза, потом снова смотрит. Выдаёт: — Твою. И наклоняется. Он раскрывает ладонь машинально. Всё движется слишком быстро — на рефлексах. Закручивает. Раскручивает. И это почти интим, когда Женя захватывает ртом фильтр у пальцев — кончики начинает колоть — задевает. Губы мягкие. Глубокая такая у неё затяжка выходит — не придраться. Даже по губам не настучать за то, что не в затяг. Хорошая, блин, девочка. Женя цепляется за перила, видимо, повело с непривычки. Его грудь ближе, а она — в обход. Самостоятельная. — Теперь типа поцеловались, — говорит Тимоха, когда снова затягивается. — Типа. То ли сокрушается, что не целовались, то ли радуется… Надо позитивно мыслить, поэтому пусть будет, что сокрушается. Вот он я. Бери! — транслирует Тимоха всеми доступными невербальными средствами. А она стоит как истукан и только взглядом гладит — испытывает терпение. Тимоха и так на иголках, уже и глаза от дыма слезятся, но он только прищуривается. Щас реально только целоваться. Свербит всё. Ноет. Логично же так. Или как? А Жека какая-то неподдающаяся. Но поцелуй подарила — в пальцы, блин. В конце концов Женя вздыхает и отворачивается. Возвращается в квартиру. Проверяет курицу. Вертит, крутит, щёлкает, переключает. Вынимает. Фольгу снимает. Ставит обратно и уходит в ванную — Тимоха провожает её взглядом сквозь стекло. Он, зажимая сигарету зубами, проводит большим пальцем по среднему и указательному, стирает отпечаток помады и думает про сон: там не далась, значит и здесь не дастся? Или это он плохо старается? Он докуривает, входит и берётся собирать оставшееся — надо порядок изобразить, а то зарастёт так. — Я пойду, — подаёт Женя голос, когда возвращается из ванной, и всё рушит. — Ещё пятнадцать минут, и готово. Я выключу. Дойдёт. — Мгу, — покоряется он. Рассинхронизация между желанием и действиями заставляет его подтормаживать, Тимоха следует за Женей к выходу, за спиной остаётся запах запечённой курицы и духовка «как у меня», а причина готовится выйти за дверь и вынести с собой весь воздух. Как-то не по сценарию. — Дай позвонить, — кидает Тимоха на пробу. — Деньги кончились. Женя достаёт телефон из куртки, вводит код-ключ и протягивает. Ты чё такая наивная? Тимоха пилит её взглядом и не решается начать кнопки тыкать от ошалелости, потому что ни намёка на подозрение — одевается, будто собственноручно не открыла двери в сокровенное, и даже не смотрит. Наивная? Опасная. Вся какая-то непонятная, загадочная, странная! Тимоха даёт отсылку парой гудков и сбрасывает. — Не, уже поздно, не подумал. И тянет аппарат обратно. — Спасибо за вечер, — Женя сдержанно улыбается. Натянуто — так это выглядело. Он теперь читает между строк. Пытается читать, потому что не видит букв, или не понимает значения — замешано в анаграммы и ребусы. — Тебе спасибо, — отбивает он пас. — Скрасила. Да только благодарить ли? Или проклинать? Однако — лучший вечер из всех последних. Он возвращается за шоколадкой, потому что Женя забыла, качает плитку в пальцах, и когда Женя смотрит, принимает, благодарит, Тимоха сурово приподнимает брови. — Ты в курсе, что одна не пойдёшь? — Не надо провожать. — Как, блин, не надо? — у него дёргаются плечи. — Какого фига тебя вообще одну ночью отпускают? И не надо мне лыбиться! — Серьёзно, — Женя не сдерживает улыбки, но склоняет голову к плечу. — Не надо, правда. Её уверенность слишком весомая, как и взгляд, и Тимоха тушуется. Внутренний ураган готовности стихает так же быстро, как образовался. Но сам факт «да как так можно?» приносит бризом: — Я просто пойду позади. Будто нет. Для тебя ничего не изменится. А мне спокойнее будет. Он безапелляционно сдёргивает с вешалки куртку, впрыгивает в кроссовки и подхватывает пакеты с бутылками на выброс. Как ты это делаешь, Жека? Если и умел, то забыл.

***

Так легко потянуться, когда протягивают руку, взяться, сжать. Рука — одно. Сердце — совсем другое. Сердце так сразу не принимают. Но и откинуть нельзя — повредишь же! А она разве предлагала сердце? Ну, сказала, что влюблена. С первого взгляда, типа. Фигня это всё, но всё же. И: почему бы нет? Каковы причины для отказа? Занята она? Так если сама идёт? Сказала, чтоб не провожал, но это мелочи. Видно же, что на лице написано. А что написано на её лице? Сейчас — нечитабельная. К тому же он — со спины. Но тянет невидимыми нитями. Окутала дымкой, оплела паутиной. Это с виду путы безобидные — тоненькие типа, а на деле — фиг выпутаешься. И Тимоха трётся за спиной почти впритык, чтобы найти, где у Жени край, и когда она оборачивается и видит, что он никуда не делся, на лице у неё отображается набор эмоций, отдающий мучением. Тимоха не понимает хорошо ему от этого или плохо. Но хочет ближе — до тела, до губ, до объятий, хоть до чего-то, чтобы проверить, каково оно? Что там вообще, почему тянет? Будто много различий — все одинаково целуются, одинаково обнимаются, одинаково трахаются. Что она может дать иного? — Для меня всё может измениться… — подаёт Женя голос. И его спасает выдержка или нерешительность, потому что Женя прокалывается: тянется с сомнением, но в итоге практически дёргает. — Говорила же: не провожай! С мольбой и ужасом у неё под фонарём блестят глаза, а Тимоха, схваченный холодными пальцами под курткой в районе рёбер, стоит не касаясь — руки вдоль тела, голова лишь слегка наклонена. Помада у Жени совсем стёрлась, и он снова вспоминает сон — вещий, блядь! Вот тебе брешь — бери. Целуй. Обнимай. В чём проблема? Но Тимоха не может шевельнуть даже пальцем, будто руки, как есть по швам, так и примёрзли. — А зачем ты обернулась? — А зачем ты подошёл? Довести до грани, но не переступить. Он смутно понимает, что так не надо, но мутность — беспросветная. Да, подошёл. А дальше — не его ответственность. Тонет тут не он, а из-за него. Так как-то попривычнее. Да только кому это надо и зачем? Чтобы не усложняла. У Тимохи закрадываются сомнения, что не будь её сегодня рядом, никто бы не придал ситуации такой значимости, значит, всё это херня и провокация. Что напридумывал, то и увидел. — Это ты меня трогаешь, — выкидывает он козырь. Женя отводит взгляд, и руки из-под куртки плавно выскальзывают. Тимоха задирает подбородок и с ухмылкой смотрит вслед. Но уверенный шаг и прямая спина Жени оповещают — больше не повернётся. Хоть заухмыляйся. Мальчик внутри хочет кинуться: «Ну прости, не обижайся. Мир? Ну хочешь побей меня, легче станет!», но Тимоха сдерживает его, создаёт ледяную глыбу: руки в карманах — не выпорхнут, чтобы схватить, ноги примёрзли — не шагнут. Только вот в грудину будто китобойный гарпун всадили и тянут следом. В чувствах сплошная каша. Подсказок нет, голосов нет. Ни Смешинки, ни деда — только маленький неуверенный мальчик, который боится, что не одобрят — посмеются, что слишком открыт, а надо быть суровым мужиком. Женя уже поворачивает к подъезду, и гарпун резко дёргают. — Я позвоню, — срывается паром в воздух. Но Женя не слышит — надрывается писком домофон, дверь хлопает. И Тимоха, как осел, не знает: нужно ли, чтобы услышали или лучше провалиться сквозь землю. Виноват ли дед, который настроил или склонность этому деду противоречить? Поклон ему и фанфары. Или всё-таки взорвать рудники и похоронить урода?

***

На берегу пронизывает. Куртка с капюшоном не особо спасает. Холод странный — будто есть и будто нет. Тимоха просто знает, что ему холодно и ёжится. Садится на поросшее мхом дерево — на нём кое-где уже нет коры, видимо, жгли костры и всю ободрали. Волны сильные — в таких бы закрутило — подкатывают к любимым найкам, не достают и откатывают. Тимоха прячет руки в карманы и сильнее жмёт в плечи голову. Это не плохое одиночество — спокойно, хоть море шумит. А может, за шумом внешнего он просто перестал слышать внутреннее. С друзьями — маски. С родными — маски. Улыбки, веселье, гулянки, ажиотаж. Они — въевшиеся. Без них сам не свой. От тишины начинает колбасить, даром, что шум воды оглушает. Ему бы проораться, но молчит. — Красивый кадр, — раздаётся слева, Тимоха оборачивается. Хмыкает. Песок и камни перекатываются у Жени под ногами — слышно, потому что волна отходит. — Ты такой красивый. И такой грустный… Пришла сказать, что люблю тебя. Тимоха переваривает и комментирует: — Режиссёр с сюжетом подкачал. Тяжёлую артиллерию так не выкатывают. — А это не тяжёлая артиллерия. Это лёгкая. Женя садится рядом, и Тимоха чуть сдвигается. — Кто ты? — спрашивает Женя, пялится на него неотрывно, в ответ невозможно и пары секунд выдержать. — Ты же пришла. Почему спрашиваешь? — Потому что всегда уходишь. Тимоха пожимает плечами. — Твоя любовь? — предполагает. — Не объект. Понятие. — Он вытягивает вперёд ноги и перекрещивает их. — Искра жизни? Неотрывная часть? — Тогда останься со мной. — Не могу. — Почему? — Откуда мне знать? — Ты же уходишь. — А ты отвергаешь. — Как я могу отвергать, если хочу, чтобы был моим? — Вот и мне интересно. К кроссовкам опять набегает вода с пеной. Шум проникает в уши, в душу. Женя пропадает, Тимоха открывает глаза и осматривает комнату — балконную дверь сквозняком открыло, одеяло свалилось, холодно, машины под окнами шелестят по асфальту. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. — Жека, блин! — психует он и подскакивает. — Это месть, что ли? Он захлопывает дверь — тишина. Да только внутри шумит ещё громче.