1. Начало

      Грейнджер молчит. Почти месяц прошёл с начала восьмого курса, а она не проронила ни слова.       Она не подпрыгивает на стуле, не тянет руку, не выкрикивает с места, чтобы блеснуть перед профессорами знанием о применении редких ингредиентов для зелья или о тонкостях рунических переводов.       Она не придирается к Шрамоголовому и Рыжему за то, что те не в силах справиться с простыми задачами, или за отвратительные манеры за столом.       Больше не бормочет приветствий Лонгботтому и не просит вежливо передать её любимый мармелад — апельсиновый со специями, который эльфы Хогвартса довели до совершенства. Она просто молча заваривает себе крепкий чай, без слов призывая молоко и мёд.       Она даже не смеётся, когда Уизли проклинает Маклагена летучемышиным сглазом, и тот носится по коридору, спасаясь от мышей. Даже он усмехнулся этому, но не она.       Нет, она хранит тишину. Иногда Драко кажется, что он ловит в её глазах тоску, замечает дрожь пальцев, когда она знает ответ, но не позволяет себе ни звука. Она не хнычет, не смеётся, не кричит и даже не ругается.       И все же она колдует без слов — подлинное мастерство, владение магией на высшем уровне. Любой в стенах этого замка должен был бы восхититься ею, но, похоже, никому нет до этого дела.       С тех пор как её нога переступила порог Хогвартса, чтобы закончить восьмой курс, с её губ не сорвалось ни слова. Но Драко Малфой хочет — нет, обязан — понять почему.       Сначала он не придавал значения. Это же Грейнджер — наверняка это новая акция протеста. «Молчание во имя кентавров» или ещё какая-то нелепость, придуманная ради спасения всех невинных существ.       Но потом, словно ядовитый плющ, этот вопрос пророс в его сознании и стал тянуться к нему снова и снова — стоило лишь закрыть глаза, и её образ настойчиво всплывал перед ним. Теперь это тайна, которая гложет его день за днём.       Он скучал по её голосу. Часто пытался восстановить его в памяти. Помнил, с каким превосходством она выкрикивала на уроках законы трансфигурации, и, почему-то думая об этом, он хотел услышать её вновь.       Неужели никто, кроме него, этого не замечал?       «Да кому какое дело, что ты думаешь? В этой школе всем плевать», — огрызнулся он на самого себя.       Она может говорить, но предпочла этого не делать по каким-то причинам. Или она больна?       «Салазар, да ведь уже два часа ночи».       И почему его это вообще волнует?       В памяти всплывает картина: она на полу, кричит — животный вопль боли; тело выгибается в судорогах, холодный мрамор гостиной особняка обжигает кожу… Это невозможно забыть. Он даже не пытался.       Драко поднимается с кровати, открывает сундук и достаёт склянку со сном без сновидений. Откупорив крышку, он судорожно осушает её до дна.       Ложась обратно, на пороге блаженной пустоты, он успевает подумать лишь одно:       «Почему меня это волнует?.. Мне ведь всегда было не всё равно».

***

      Суд по делу Драко Малфоя.       Ему даже не дали нормальной одежды. Старая мантия висела на плечах серыми лоскутами, прикрывая поношенный, пыльный костюм, который он не снимал уже месяц.       Его адвокат, некий мистер Бергам, как Драко был совершенно уверен, ненавидел его. Бесстрастное, уродливое лицо этого человека не оставляло Малфою ни малейшей надежды.       Процесс затянулся, и он уже был почти не против сидеть привязанным к деревянному стулу посреди Визенгамота, лишь бы не возвращаться в камеру — в холодную комнату без окон, где даже дементоров не было. Сейчас он почти рад был оказаться здесь, но всё же не поднимал глаз, разглядывая чёрную плитку под ногами.       Лишь шорох шагов между скамьями, приглушённое покашливание, чьё-то бормотание под нос подсказали ему: шоу начинается.       — Драко Люциус Малфой, — раздалось над ним. — Визенгамот предъявляет вам обвинения в следующих преступлениях. Вы обвиняетесь в том, что состояли в рядах Пожирателей смерти, последователей покойного тёмного волшебника, ранее известного как Том Реддл. Кроме того, вам вменяется вину умышленное покушение на жизнь Альбуса Дамблдора и содействие проникновению Пожирателей смерти в школу Хогвартс.       Адвокат выступил вперёд, сцепив руки за спиной. Драко краем глаза заметил на нём коричневый костюм, явно малый на размер. Видимо, сегодня плохо выглядел не только он. Мерлин, неужели ему и правда не удосужились дать достойного адвоката?..       — Мой подзащитный отрицает свою вину, — начал Бергам. — Все его действия были совершены под принуждением. На момент вступления в ряды Тома Реддла он оставался несовершеннолетним…       Драко внутренне усмехнулся. Конечно, теперь все дружно называют его по имени, будто ещё несколько месяцев назад не прятали головы в песок, как страусы, едва слыша «Воландеморт». Но их там не было. Это не в их домах жил безумец с манией величия. А теперь именно они решают, что было на самом деле…       Но эти хмурые лица — лишь песчинка в бескрайней пустыне. Он уже стоял на коленях, готовый отсчитывать секунды до смерти, пока Реддл держал наготове палочку. Он пережил худшее, и гнев всего магического мира был ему безразличен.       — Более того, — продолжил Бергам, — прямая угроза жизни и благополучию его матери предопределила все действия, предпринятые им после окончания всего лишь пятого года обучения. Мой клиент был ребёнком. И даже сейчас его едва ли можно назвать взрослым.       Драко вёл внутренний спор. Возможно, адвокат не так плох, как казалось вначале. Возможно, сегодня его не отправят обратно в Азкабан. Но глаз он не поднимал. Не хотел смотреть.       Министр магии Кингсли наклонился вперёд, пристально глядя на него. Строгий человек, но, насколько знал Драко, справедливый.       — Сам мистер Малфой хочет что-то сказать в свою защиту?       Серебристые глаза Драко вспыхнули. Он хотел бы сказать многое. Кричать так, чтобы услышали все, чтобы содрогнулись звёзды. О несправедливости. О том, что было на самом деле. Перед глазами вспыхнуло лицо матери, её испуганный взгляд, слёзы, дрожащие руки.       Он должен был бы умолять, просить, давить на жалость… Но не станет.       Он не подарит им такой чести.       Но факт оставался фактом: они подвели его. Подвели всех детей, над которыми поиздевалась война. Драко поднял голову и посмотрел на министра, позволяя тому увидеть всё, что от него осталось: злость, боль, удушающую горечь. Он не произнесёт ни слова.       На лице Кингсли невозможно было ничего прочесть. Губы поджаты, брови расслаблены… Возможно, он был разочарован?       Этот немой поединок прервал адвокат, неловко прочистив горло:       — Министр, у меня есть свидетель в защиту подсудимого.       Драко резко мотнул головой в сторону, изумление исказило его черты.       Кто в здравом уме, чёрт возьми, стал бы его защищать?       Кингсли кивнул и жестом указал на вход. Мистер Бергам продолжил:       — Защита вызывает мисс Гермиону Джин Грейнджер для дачи показаний.       Кровь отлила от лица Драко.       Нет.       Это невозможно.       Они издеваются над ним. Какая-то изощрённая пытка.       Он заметил движение позади — и вот она.       Гермиона Грейнджер.       Первое, что бросалось в глаза, — её худоба и бледность, такие же, как у него. Но в остальном она выглядела… нормально. И осознание, что с ней всё хорошо, что она вырвалась, накрыло его, немного приглушив яростную тревогу.       Она вышла к трибуне с привычно высоко поднятым подбородком. Спокойно, без стеснения обвела взглядом каждого члена Визенгамота, затем кивнула министру.       — Сейчас я зачитаю письмо мисс Грейнджер, в котором она просит о смягчении приговора и условно-досрочном освобождении в качестве наказания за вышеупомянутые преступления, — объявил адвокат, доставая из папки пергамент.       Почему письмо?       Она же, блядь, прямо здесь.       Почему она не может сказать это сама?!       Драко кипел внутри. Всё это шоу с каждым мгновением становилось всё более нелепым. Он перестал слушать, улавливая лишь отрывки из её письма.       «…отказался называть наши имена, хотя и опознал меня, Гарри и Рона».       «… во время сражения бросил палочку — без этого манёвра мы могли погибнуть».       Но финал письма заставил его съёжиться. Зубы сжались, дыхание сбилось.       «Драко Малфой посредством легилименции проник в мой разум, пока меня калечила и пытала Беллатрикс Лестрейндж, чтобы получить информацию. Он уменьшил мою боль, защитил мой разум своим собственным и не дал раскрыть секреты, которые могли изменить ход войны. Его действия в тот день спасли нас всех».       Адвокат закончил свою речь, подчеркнув последние слова.       Зал затих.       Единственным звуком оставались приглушённые всхлипы.       Грейнджер так и не взглянула на него.       Он уловил какие-то слова: «досрочно освобождён», «Хогвартс», «Ж.А.Б.А»… Затем раздался глухой удар молотка.       Драко уже не мог думать ни о чём.       Он был слишком поглощён воспоминаниями о том прекрасном, что больше не принадлежало ему.