Часть 3. Осколки реальности

      Гермионе казалось, что она не спала уже несколько дней. Возможно, так оно и было — время потеряло значение, превратившись в бесконечный кошмар. Ее разум больше не принадлежал ей одной. Мысли Барти просачивались в ее сознание, как ядовитая дымка, отравляя воспоминания, подбрасывая не принадлежащие ей фрагменты, искажая реальность.       Страх — вязкий, липкий, заползающий в каждую клеточку тела — стал ее постоянным спутником. Но еще хуже был другой страх: что скоро она перестанет бояться, что это состояние станет нормальным. Словно лягушка, которую медленно варят, Гермиона чувствовала, как постепенно привыкает к тому, что раньше показалось бы немыслимым.       Она металась по квартире, срывая ткань с зеркал, которые сама же занавесила. В каждом отражении она видела не только себя — растрепанную, с воспаленными от недосыпа глазами, — но и его, все более реального, все более материального. Иногда она ловила себя на мысли, что его присутствие становится… привычным. И эта мысль пугала ее больше всего.       «Это не нормально, я не должна к этому привыкать», — твердила она себе, но голос разума становился все тише, тонул в шепоте, исходящем из зеркал, из отражающих поверхностей, из ее собственной головы.       — Вон из моих мыслей! — крикнула Гермиона, обращаясь к пустой комнате — она знала, что он слышит. Он всегда слышал. Ее слова отразились от стен, вернулись эхом, насмешкой над ее бессилием. Даже ее голос звучал непривычно — надорванный, хриплый, с интонациями, которые не принадлежали ей.       «Кто я теперь?» — этот вопрос преследовал ее, не давал покоя. Если каждая мысль, каждое воспоминание могло быть отравлено его присутствием, где проходила граница между ней настоящей и тем, что он заставлял ее чувствовать?       Из ванной комнаты донесся звук капающей воды. Медленно, почти в трансе, Гермиона направилась туда. Каждый шаг требовал осознанного усилия, будто ее ноги стали чужими. Кран был закрыт, но с него все равно падали капли — густые, темно-красные. Они разбивались о белую эмаль раковины, растекаясь алыми узорами. Кровь.       Сердце замерло. Она моргнула, и наваждение рассеялось — обычная вода, прозрачная и безобидная. Галлюцинации от недосыпа. Граница между ее разумом и сознанием Барти истончалась, и образы из их общих кошмаров просачивались в реальность.       Облегчение было мимолетным. Усталость давила на плечи, на веки, превращала кости в свинец. Гермиона не помнила, когда в последний раз нормально спала. Боялась закрыть глаза — там, в темноте, он ждал ее, еще более настойчивый, еще более реальный.       Ее взгляд упал на треснувшее зеркало над раковиной — то самое, в которое она бросила флакон шампуня. Сквозь паутину трещин проступало искаженное лицо Барти. Он улыбался, но в этой улыбке не было ничего человеческого — оскал зверя, предвкушающего вкус крови жертвы.       — Разве тебе не любопытно? — его голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Шепот непосредственно в сознании, минуя уши. — Разве ты не хочешь узнать, на что мы способны вместе?       Голос — бархатный, гипнотический — обволакивал. В нем звучало обещание: знаний, силы, переживаний за гранью обычного опыта. Все то, что всегда манило Гермиону, что всегда было ее слабостью.       Гермиона вцепилась в края раковины, ее ногти скрипнули по фаянсу. Внутри нее что-то откликалось на его слова, тянулось к ним.       «Нет, это ловушка. Он манипулирует мной», — мысленно сопротивлялась она.       — Я не хочу ничего узнавать. Я хочу, чтобы ты исчез, — сказала она вслух, но даже для ее собственных ушей эти слова звучали неубедительно.       — Лжешь, — его смех отдавался эхом в ее черепе, отражался от стенок сознания, множился, заполняя каждый уголок. — Я чувствую твое любопытство. Оно как зуд под кожей, как голод, который невозможно утолить. Ты всегда была такой, Гермиона.       Слова попадали точно в цель, вызывая болезненный резонанс внутри. Они были правдой, и от этого становилось еще страшнее. Часть ее — та самая, что толкала ее к запретным книгам в Хогвартсе, заставляла нарушать правила ради высшей цели — действительно хотела узнать больше. Понять природу этой связи, исследовать возможности, найти способ помочь и другим людям.       Эти рационализации — такие разумные, такие привычные — еще больше пугали ее. Она всегда умела убедить себя, что нарушает правила ради благой цели. Сколько раз она рисковала — собой, друзьями — ради информации, ради ответов?       — Нет, — прошептала Гермиона, скорее себе, чем ему. — Только не так. Только не с тобой.       Прикосновение к плечу было ледяным и обжигающим одновременно. Точно охлажденный металл, оставляющий морозный ожог. Она резко обернулась — в ванной комнате никого не было, но ощущение чужой руки осталось, как фантомная боль.       «Он становится сильнее, — с ужасом поняла Гермиона. — Скоро он сможет не только говорить со мной, не только показываться в отражениях — он сможет касаться меня, воздействовать на физический мир».       Мысль была подобна молнии, прорезавшей темноту неведения. Ясная, ослепляющая своей очевидностью: пока он заперт в зеркалах, он не может по-настоящему навредить ей. Но если он найдет выход…       Что-то сломалось внутри нее в этот момент. Паника, копившаяся неделями, наконец перелилась через край. Гермиона схватила с полки тяжелый флакон духов и с размаху ударила по зеркалу. Стекло разлетелось осколками, каждый из которых, падая, отражал искаженное лицо Барти.       Он не кричал, не выражал страха или гнева. Он улыбался — улыбкой, которая говорила о том, что все идет по плану. И это было страшнее всего.       Инстинкт выживания, древний и примитивный, взял верх над логикой. Гермиона выбежала из ванной. В гостиной висело старинное зеркало в резной раме — подарок на новоселье от Молли Уизли. Не задумываясь, схватила настольную лампу и швырнула ее прямо в центр зеркала.       Звон разбитого стекла. Осколки посыпались на пол, отражая свет десятками бликов.       «Если я уничтожу все зеркала, все отражающие поверхности — он не сможет добраться до меня».       С каждым разбитым зеркалом что-то менялось в атмосфере квартиры. Воздух становился плотнее, тяжелее, словно насыщенный невидимыми частицами стекла. Гермиона чувствовала, как ее силы иссякают, но не могла остановиться. Она должна была разрушить все отражения, чтобы разорвать связь с Барти раз и навсегда.       В спальне стояло высокое трюмо. Схватив тяжелую бронзовую статуэтку с прикроватной тумбочки, Гермиона с размаху ударила по зеркалу. Оно не разбилось сразу — пошло трещинами, исказив ее отражение так, что казалось, будто в зеркале стоят несколько Гермион, смотрящих друг на друга с ужасом и недоумением.       Она встретилась взглядом со своим отражением и почувствовала странное раздвоение: она одновременно была собой и наблюдала за собой со стороны. Часть ее стояла по ту сторону стекла, глядя на нее с испугом и жалостью.       Остановиться? Позволить ему остаться в ее голове? Нет. Она снова и снова била по зеркалу, пока оно не рухнуло с подставки, разлетевшись на сотни осколков. В каждом его глаза смотрели прямо на нее, пронзительно и жадно.       На кухне разбила маленькое настенное зеркало и даже смяла заклинанием металлический чайник, в котором могло отразиться его лицо. Что-то подсказывало ей, что этого недостаточно, что связь не разорвана, но она продолжала, движимая отчаянием и яростью.       Последнее зеркало — небольшое овальное, висевшее на стене в прихожей, — оказалось необычайно прочным. Гермиона била по нему кулаком, не чувствуя боли, пока стекло наконец не треснуло, оставив глубокий порез на ее ладони. Кровь закапала на пол, смешиваясь с осколками.       Она смотрела, как алые капли впитываются в дерево, как они скатываются по граням разбитого стекла. Странное удовлетворение охватило ее. Боль была реальной, осязаемой, принадлежала только ей. Не ее разуму, отравленному присутствием Барти, а ее телу, все еще полностью подконтрольному.       Наступила оглушительная тишина. Ни звука капающей воды, ни шороха ветра за окном, ни гула проезжающих мимо маггловских автомобилей. Абсолютная, неестественная тишина, будто весь мир замер в ожидании.       Тяжело дыша, Гермиона опустилась на пол среди осколков, чувствуя странное облегчение и одновременно — опустошение. Все кончено, она наконец-то избавилась от наваждения. Усталость — тяжелая, всеобъемлющая — накрыла ее с головой. Хотелось лечь прямо тут, на битое стекло, закрыть глаза и забыться сном без сновидений.       Но затем воздух вокруг нее начал сгущаться, мерцать, пространство искривилось, как будто невидимая рука мяла саму ткань реальности. Прямо перед ней, среди осколков разбитых зеркал, начала формироваться фигура. Сначала размытая, как отражение в мутной воде, затем все более четкая и материальная.       Ужас — чистый, первобытный — сдавил ее горло. Парализовал. Он был здесь — Барти Крауч-младший, реальный и осязаемый, стоял перед ней. Его кожа была бледной до синевы, словно он провел годы вдали от солнечного света, волосы — всклокоченными и влажными, будто он только что вынырнул из темных вод Стикса. А глаза… они горели знакомым безумным огнем.       — Ты освободила меня, — сказал Барти. Его голос был хриплым, как если бы он не использовал голосовые связки долгие годы. — Разбив все пути назад, ты создала единственный путь вперед.       Внутри Гермионы столкнулись два противоречивых чувства: ужас от осознания собственной ошибки и странное облегчение — почти удовлетворение — от того, что наконец все разрешилось, пусть и не так, как она планировала. Бесконечное ожидание, постоянное напряжение, неуверенность в собственном рассудке — все это было хуже, чем определенность, даже если она означала поражение.       Гермиона попыталась отползти, но осколки зеркал впились в ее ладони, заставив отдёрнуть руку. Барти опустился рядом с ней; его движения были странно плавными, нечеловеческими. Будто его тело подчинялось другим законам физики, а гравитация имела над ним меньшую власть.       — Я был там так долго, — прошептал он, глядя на свои руки, словно видел их впервые. — В пустоте между мирами, где нет ничего, кроме отражений. Знаешь, что самое страшное в зазеркалье, Гермиона? Не холод и не одиночество. А то, что ты всегда видишь себя — искаженного, расщепленного на тысячи версий, но всегда себя.       Его слова пробудили в ней непрошеное сострадание. Гермиона попыталась подавить это чувство. «Он манипулирует мной. Играет на моем сочувствии. Не поддавайся», — приказала она себе, но часть ее уже откликалась, представляя этот вечный кошмар.       Его пальцы дотронулись до ее щеки, и Гермиона вздрогнула от неожиданности — его прикосновение было теплым. Живым. Не ледяным, как она ожидала, не эфемерным, как призрачное касание. Настоящим.       — Но потом я увидел тебя, — продолжил Барти, его взгляд стал отрешенным, словно он заново переживал это воспоминание. — В одном из бесконечных отражений. Ты стояла перед зеркалом в Министерстве, и в твоих глазах была такая… ясность. Такая сила. Я понял, что ты можешь видеть сквозь иллюзии, сквозь границы между мирами.       Он наклонился ближе, и Гермиона почувствовала его дыхание на своей коже — запах озона и что-то еще, древнее и чужеродное.       — Только ты могла спасти меня, — прошептал Барти, его губы почти касались ее уха. Тихие слова, интимные, как признание. — Только человек, чей разум был достаточно силен и чья воля была достаточно решительна, чтобы разрушить границу между мирами.       Гермиона хотела оттолкнуть его, закричать, позвать на помощь, но что-то удерживало ее. Невидимые нити притягивали ее к нему, не позволяя разорвать этот жуткий контакт.       — Что ты со мной сделал? — прошептала она, не узнавая собственный голос. Слабый, дрожащий.       Барти улыбнулся, и в полумраке комнаты его лицо приобрело демонический оттенок. Тени подчеркивали острые скулы, делали глаза глубже, темнее, бездоннее. Он поднял один из осколков, рассматривая с деланным интересом.       — Я показал тебе истинную природу реальности, — ответил он. — То, что большинство волшебников никогда не увидят. Границы между мирами не железные — они хрупкие, как стекло. И их можно разбить.       Его рука с зажатым в ней осколком зеркала приблизилась к ее шее, и Гермиона нервно сглотнула. Но Барти всего лишь коснулся тонкой кожи острой гранью, не причиняя боли, но намекая. Он скользнул по ее шее, спустился к ключице, оставляя за собой след из мурашек. Она должна была сопротивляться, но тело отказывалось подчиняться разуму. Каждое прикосновение Барти вызывало странную реакцию — смесь страха, отвращения и… желания. Не физического, но ментального — жажды познать то, что он мог показать ей, узнать то, что он знал.       — Я чувствую твои мысли, — сказал Барти. Зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в черные колодцы. — Они перепутаны с моими. Ты боишься, но не меня. Ты боишься того, что чувствуешь сейчас.       Проницательность его слов ужасала. Он был прав, и это пугало больше всего. Недели на грани сумасшествия, недели, когда их сознания создавали между собой связь, которую невозможно было разорвать простым уничтожением зеркал. Она чувствовала его не как постороннего, вторгшегося в ее жизнь, а как часть себя — темную, искаженную, но неотъемлемую.       «Когда это случилось?» — спрашивала она себя.       — Мы две части головоломки, — прошептал Барти, его лицо было так близко. — Наконец нашедшие свое соединение.       Его губы коснулись ее, и Гермиона вздрогнула. Поцелуй был как прикосновение к оголенному проводу — болезненный и одновременно наполняющий тело электрическим жаром. На языке — привкус металла, крови, железа. Она хотела отстраниться, но мышцы отказывались подчиняться. Или, может быть, она не хотела отстраняться?       Что-то в глубине ее существа, что-то темное и жадное, отзывалось на его прикосновения, на его близость. Он разбудил ту часть ее натуры, которую она всегда отрицала, запирала в самых дальних уголках сознания. Соблазн, любопытство, желание выйти за пределы обыденного — все это всегда было в ней, просто хорошо скрытое под слоями рационализма и самоконтроля.       Барти целовал ее с голодом человека, слишком долго лишенного физических ощущений. В его поцелуе не было нежности — только животная потребность. И странным образом это находило отклик в ней самой — в той части, которая всегда хотела быть чем-то большим.       — Ты моя, — выдохнул он, разрывая поцелуй, но не отстраняясь. — Моя с того самого дня, когда я впервые увидел тебя в классе. Единственная, кто смотрел мне прямо в глаза, не замечая ужаса фальшивой внешности.       Его руки скользнули под ее футболку. Гермиона вздрогнула — пальцы Барти обжигали, будто он горел изнутри лихорадкой. Это прикосновение было одновременно приятным и пугающим.       — Я знал, что ты почувствуешь меня, — шептал он, прикусывая мочку ее уха. — Что твой разум откликнется на мой зов.       Его слова звучали угрозой и комплиментом. Опасным признанием того, что он видел в ней то, чего другие не замечали, — способность переходить границы, нарушать правила, видеть то, что скрыто от обычных глаз. Гермиона попыталась оттолкнуть его, но ее руки будто потеряли силу, став безвольными, застыли, упершись в его грудь. Мышцы отказывались подчиняться, словно чужая воля вытеснила ее собственную.       — Я не звала тебя, — прошептала она, ненавидя дрожь в своем голосе. — Я никогда не хотела этого.       Барти тихо рассмеялся, его дыхание обжигало ее шею. Он склонился ближе, его губы почти касались ее кожи, а язык — быстрый, влажный — очертил линию пульса на ее горле.       — Лгунья, — выдохнул он, прикусывая нежную кожу до боли, а затем успокаивая укус легким поцелуем. — Я был в твоей голове, помнишь? Я видел твои сны. Те, в которых ты просыпалась с мокрыми щеками и влажными трусиками.       Стыд — горячий, липкий — поднялся внутри, заливая лицо краской. Стыд перед собой, перед своими желаниями, перед тем, что она могла представлять такое, даже во сне. Особенно с ним, с Пожирателем Смерти, с безумцем, пытавшим людей, наслаждавшимся их болью.       И все же инстинкты откликались на его слова, на его прикосновения. Что-то глубоко скрытое, но всегда присутствовавшее — желание опасности, риска, запретного.       «Я всегда была такой, — осознание пришло с пугающей ясностью. — С самого первого курса, когда нарушала правила ради того, чтобы помочь Гарри. С третьего курса, когда манипулировала временем. С пятого, когда планировала нелегальные собрания. Я всегда была на грани, всегда рисковала. Просто убеждала себя, что делаю это во имя высших целей».       Его пальцы скользнули по ее щеке, и Гермиона невольно подалась навстречу прикосновению. Барти улыбнулся шире, заметив эту реакцию. Его рука опустилась ниже, пальцы играли с резинкой ее домашних шортов, поддевая, но не снимая — дразня, обещая.       Предательская волна жара растекалась по телу. В ней просыпалось что-то темное, жадное — то, что всегда было частью ее, но дремало, погребенное под слоями правил, условностей и морали. Дверь, которую она держала запертой, внезапно распахнулась, и за ней оказалась бездна, манящая своей неизведанностью.       «Это не я», — подумала она, но ее тело говорило иное, подаваясь навстречу его прикосновениям. Ее кожа горела под его пальцами, каждая клеточка жаждала большего.       Смутные образы из снов — тех самых, о которых говорил Барти — всплывали в сознании, становясь все более яркими, все более реальными. Она и он, в классе Защиты от Темных Искусств. Его руки на ее талии, его губы на ее шее. Другой сон: они в Запретном лесу, он преследует ее, а она убегает, и сердце заходится не от страха, а от предвкушения.       «Нет, это не настоящие воспоминания, — понимала она. — Это фантазии, созданные им, внедренные в мое сознание».       Но почему тогда они ощущались настолько знакомыми, настолько… своими?       — Ты всегда останавливала себя, ограничивала рамками правил, — продолжил Барти, будто читая ее мысли. — Тебе не хватало… меня.       И глубоко внутри часть ее признавала, что да, всегда чего-то не хватало. Всегда была эта пустота, это ощущение неполноты, неудовлетворенности, будто она жила лишь частью своего потенциала, а настоящая Гермиона пряталась где-то глубоко внутри, запертая, подавленная, задыхающаяся.       Его руки скользнули под ее футболку, пальцы чертили невидимые дорожки на коже живота, поднимаясь выше, к ребрам. Гермиона затаила дыхание, когда его ладони остановились в сантиметре от ее груди, не касаясь, но обещая.       Он рывком стянул с нее футболку, обнажая грудь. Ткань затрещала по шву, зацепившись за плечо, и Барти, не церемонясь, дернул сильнее. Гермиона едва заметила это — все ее внимание было приковано к его глазам, пожирающим каждый сантиметр обнаженной кожи. Зрачки Барти расширились настолько, что почти поглотили радужку, оставив лишь тонкое кольцо лихорадочного блеска. Прохладный воздух комнаты скользнул по разгоряченной коже, вызвав мурашки и заставив ее соски напрячься. Гермиона инстинктивно повела плечами, но не успела почувствовать неловкость, как горячие ладони Барти накрыли ее грудь, сжали, будто он хотел забрать ее целиком, поглотить.       Вспышка паники быстро утонула в волне ощущений. Его прикосновения были одновременно грубыми и нежными, словно он не мог решить, хочет ли сокрушить ее или боготворить. Барти наклонился, его дыхание обожгло кожу, а затем его губы сомкнулись вокруг соска, втягивая его в жаркий плен рта. Язык описал круг, а зубы слегка сжались, посылая разряд вниз по позвоночнику Гермионы. Она выгнулась навстречу, невольно подставляясь, ее руки сами собой вцепились в его плечи, ощущая под пальцами узловатые мышцы, твердые, как железо.       Барти чередовал легкие укусы с круговыми движениями языка, его левая рука тем временем сжимала и массировала вторую грудь, не позволяя ей остаться без внимания. Вспышка острого удовольствия прокатилась по телу Гермионы, вырвав из горла сдавленный стон. Звук, казалось, только подстегнул Барти — его движения стали более настойчивыми.       — Я так долго ждал, — бормотал он, покрывая поцелуями ее шею, грудь, живот. Он переключился на второй сосок, оставив первый влажным и ноющим от прохладного воздуха. — Так долго смотрел на тебя сквозь стекло, не в силах дотронуться.       Его зубы снова прикусили чувствительную плоть, на этот раз сильнее, балансируя на грани боли. Гермиона вздрогнула, но не отстранилась. Что-то в этой грубой нежности отзывалось в ней на примитивном уровне, пробуждая инстинкты, о которых она даже не подозревала. Его слова проникали под кожу, как тонкие иглы, впрыскивая яд желания прямо в кровь. Они говорили ей, что она желанна не вопреки своему уму и силе, а благодаря им. Что она — не просто книжный червь, а объект одержимости, фантазий, страсти, героиня собственной истории.       Барти оторвался от ее груди и начал спускаться ниже. Его язык оставлял влажные следы на ее коже. Он прочертил дорожку между грудей, спустился к животу. Каждое прикосновение его языка было как укус пламени — острое, жгучее, но заставляющее жаждать большего. Он добрался до пупка, обвел его по контуру. Дыхание щекотало кожу, создавая странный контраст между теплом его рта и прохладой воздуха на влажных следах. Гермиона запустила пальцы в его волосы — непослушные, жесткие. Они покалывали ее ладони, словно крошечные разряды тока, передавая часть его безумной энергии.       Барти поднял голову, встречаясь с ней взглядом. В его глазах плескалось безумие — теперь направленное, сфокусированное на ней одной. Взгляд идолопоклонника, дорвавшегося до запретного божества. Какая тонкая грань между страхом и возбуждением, между ужасом и восторгом. И Барти каким-то образом смог пройти по этой грани, превратив ее ночные кошмары в темные фантазии.       Не разрывая зрительного контакта, Барти провел языком по ее животу, спускаясь все ниже. Руки тем временем скользнули под ягодицы, сжимая их с собственнической силой. Пальцы впились в мягкую плоть, оставляя белые следы.       Он подхватил ее, поднимая с пола, усыпанного осколками. Гермиона обвила его талию ногами, чувствуя, как его возбужденный член прижимается к ней через ткань брюк. Твердый, горячий даже сквозь слои одежды, пульсирующий в такт его сердцебиению. Его сила казалась нечеловеческой — он держал ее без особых усилий. Мускулы на его руках напряглись, вены вздулись под бледной кожей, покрытой россыпью веснушек и старых шрамов. Осколки зеркал хрустели под его босыми ногами, но он, казалось, не замечал боли.       — Смотри, — прошептал Барти. Он прижал ее спиной к стене и повернул лицо к одному из уцелевших фрагментов зеркала на полу. Пальцы впились в ее подбородок, фиксируя голову в нужном положении. — Смотри на нас.       В искаженном отражении Гермиона увидела их — сплетенных, слившихся в единый силуэт. Ее растрепанные волосы смешались с его, ее бледная кожа контрастировала с его, покрытой шрамами. Губы, припухшие от поцелуев, приоткрытые в полувздохе-полустоне. Щеки выделялись румянцем, какого она никогда не видела в зеркале. Они выглядели существами из другого мира — полуобнаженные, окруженные осколками разбитой реальности.       — Что ты делаешь со мной? — прошептала она дрожащим голосом. В горле пересохло, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот пробьет грудную клетку.       — То, чего ты всегда хотела, — ответил Барти. Его губы скользнули по ее горлу, задерживаясь на пульсирующей венке. Она чувствовала его улыбку на своей коже — острую, хищную. — Выйти за пределы обыденного. Познать то, что скрыто от других.       Его зубы ощутимо прикусили мочку уха, горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. Кончик его языка проследил контур ушной раковины, проникая внутрь, имитируя более интимное вторжение. По позвоночнику прокатилась волна дрожи.       — Разве не за этим ты шла в Министерство? Разве не поэтому ты изучала чужие воспоминания? Ты всегда жаждала знаний, запретных для других. И вот он я — твое запретное знание.       Каждое слово било точно в цель. Он читал ее самые сокровенные мысли. Гермиона попыталась возразить, но слова застряли в горле, когда его рука скользнула между их телами, пальцы проникли под резинку ее шортов, нащупали влажное тепло. Подушечка его среднего пальца прошлась по чувствительной плоти, собирая влагу, а затем круговым движением обвела клитор, не касаясь напрямую, но создавая мучительное давление. Гермиона выгнулась, прикусив губу, чтобы не застонать. Это было неправильно, извращенно, но ее тело отзывалось на каждое его прикосновение, будто он знал ее лучше, чем она сама.       Его пальцы двигались уверенно — то погружаясь внутрь, то выскальзывая, чтобы снова дразнить снаружи. Он чередовал ритм: быстрые, почти грубые движения сменялись медленными кругами. Барти наблюдал за ее реакциями, подмечая каждый вздох, каждую дрожь, каждое непроизвольное движение. Его глаза горели триумфом, восторгом и чем-то еще — обожанием.       «Он боготворит меня, — осознание пришло внезапно, поразительное в своей очевидности. — Не просто хочет, не просто пытается контролировать — он поклоняется мне. Как идолу, как богине».       И эта мысль была пугающе приятной. После стольких лет в тени, после стольких лет, когда ее ценили за ум, за знания, за полезность, но никогда — за саму сущность, за то, чем она была… быть объектом поклонения, быть желанной — это оказалось опьяняюще.       — Я был в твоей голове, — шептал Барти, его пальцы двигались медленно, мучительно точно. Один палец скользнул внутрь, заставив Гермиону закусить губу. Второй присоединился к нему, растягивая, заполняя, создавая ощущение вторжения, которое было одновременно чужеродным и правильным. — Я знаю каждую твою фантазию. Каждый темный уголок твоего сознания.       И это знание — то, что он видел ее насквозь, что для него не было секретов, — было одновременно пугающим и… освобождающим. Больше не нужно было притворяться, скрывать, подавлять. Он уже знал все самое худшее, самое темное, самое постыдное в ней. И все равно хотел ее. Может быть, благодаря этому.       Его большой палец нажал на клитор, создавая идеальное сочетание давления и движения. Гермиона почувствовала, как внутри нарастает волна удовольствия, как мышцы начинают непроизвольно сокращаться вокруг его пальцев. Она была так близко, так мучительно близко… И тогда Барти замедлил движения, почти останавливаясь. Его пальцы остались внутри, но перестали двигаться, лишь слегка подрагивая, дразня, но не давая разрядки.       — Не так быстро, — прошептал он, его глаза сверкнули удовольствием от контроля. — У нас впереди вечность.       Он прижал ее крепче к стене, его член четко ощущался сквозь ткань одежды — твердый, настойчивый, требовательный. Каждое движение его бедер создавало трение, которое отдавалось глубоко внутри, усиливая ощущение неудовлетворенности, незавершенности. Гермиона почувствовала, как последнее сопротивление тает, как разум затуманивается желанием, которое было одновременно ее собственным и чужим, навязанным.       — Я хочу тебя, — прошептал Барти, его глаза горели лихорадочным блеском. — Всю. Без остатка.       Его голос звучал хрипло, словно наждачная бумага по дереву, в нем смешивались жажда и власть.       Он рывком стянул с нее шорты вместе с нижним бельем. Его собственная одежда — странная, полупрозрачная, словно сотканная из тумана и теней — упала рядом, обнажая бледное, жилистое тело. Каждая мышца, каждое сухожилие выделялись под кожей, создавая впечатление, что он состоит из проволоки и стали, без единой унции лишней плоти.       Гермиона невольно протянула руку, проводя пальцами по одному из шрамов, пересекающему его грудь — длинному, белесому, похожему на след от проклятия. Барти вздрогнул от ее прикосновения, словно оно обжигало.       Он поднял одну ее ногу, закидывая себе на бедро, и Гермиона ощутила его — горячего, пульсирующего — у самого входа. Головка члена скользнула по влажным складкам, дразня, обещая, но не проникая внутрь. Барти смотрел ей прямо в глаза, его взгляд был как физическое прикосновение — обжигающий, проникающий в самую душу. Его глаза впились в ее лицо, словно он хотел навсегда запечатлеть в памяти этот момент. В них читалась жажда обладания, триумф и капля недоверия, словно он не мог поверить, что она реальна, что она здесь, с ним, в его власти.       — Скажи, что хочешь меня, — потребовал он. Его свободная рука скользнула по ее шее, слегка сжимая, контролируя, но не причиняя боли. — Скажи это.       Гермиона молчала, ее грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Часть ее — та, что все еще пыталась сопротивляться — кричала, что это безумие, что нужно остановиться. Но другая, та, что неделями жила на границе между явью и кошмаром, та, что чувствовала его присутствие в своих снах, — эта часть жаждала завершения, слияния, освобождения.       Барти терпеливо ждал, его глаза не отрывались от ее лица, изучая каждую эмоцию, проходящую по нему. Его пальцы на ее шее усилили давление, напоминая о его контроле, о том, что он может взять то, что хочет, не спрашивая разрешения. Но он ждал — ждал ее капитуляции, ее признания, ее согласия.       — Скажи это, — повторил Барти, его пальцы сжали ее бедро. — Или я уйду. Оставлю тебя с этой пустотой внутри. Навсегда.       В его голосе звучала угроза, но Гермиона чувствовала, что это блеф — он не мог уйти, не сейчас, когда был так близок к цели. Он нуждался в ней так же сильно, как она — в завершении этого кошмара, в разрешении этого невыносимого напряжения.       Но сама мысль о том, что он может исчезнуть, оставив ее в этом состоянии — обнаженную, возбужденную, балансирующую на грани — вызвала почти физическую боль. Словно часть ее существа уже принадлежала ему, и его уход означал бы потерю этой части. Его язык скользнул по ее шее, поднялся к уху. Гермиона задрожала, чувствуя, как последние остатки сопротивления тают.       — Я хочу тебя, — прошептала она, и эти слова были одновременно капитуляцией и вызовом. В них звучало признание поражения и одновременно — обещание борьбы. Признание не только физического желания, но и более глубокой, более опасной потребности — познать то, что он мог показать ей.       Барти торжествующе улыбнулся и одним резким движением вошел в нее до упора. Гермиона вскрикнула от внезапного вторжения, ее ногти впились в его плечи.       Ощущение заполненности было почти болезненным, но в этой боли было что-то очищающее, словно через нее уходило все напряжение последних недель. Все сомнение, весь страх, вся неопределенность — все это растворилось в простоте физического ощущения. Барти замер на мгновение, давая ей привыкнуть, его глаза не отрывались от ее лица, изучая каждую эмоцию, проходящую по нему.       Затем он начал двигаться — сначала медленно, почти мучительно, давая ей почувствовать каждый сантиметр, каждую вену, каждый изгиб. Его руки держали ее крепко, одна на бедре, вторая — на шее, пальцы слегка надавливали на пульсирующую артерию, контролируя, не позволяя упасть, но и не давая свободы движения. Деревянная панель стены впивалась в спину Гермионы при каждом толчке, добавляя острые нотки боли к симфонии ощущений. Старые доски поскрипывали в такт их движениям.       Барти двигался в ней яростно, неистово, словно пытался стереть границу между их телами, проникнуть не только в плоть, но и в самую суть. Каждый толчок отдавался в ее теле электрическим разрядом, каждый выдох превращался в сдавленный стон. Гермиона чувствовала, как внутри нарастает волна удовольствия.       — Ты моя, — хрипел Барти между толчками, его слова были больше похожи на рычание. — Всегда была моей. Просто не знала этого.       Осколки зеркал под их ногами вспыхивали при каждом движении, отражая свет единственной лампы, создавая вокруг них ореол из бликов и теней. Гермиона видела их отражения — сотни искаженных версий их переплетенных тел, каждая под своим углом, каждая показывающая другую грань. В одном осколке она видела свою руку, вцепившуюся в его плечо; в другом — его губы, прижатые к ее шее; в третьем — их бедра, двигающиеся в едином ритме. Словно весь мир состоял только из них, умноженных до бесконечности, а реальность свернулась в точку, в которой существовали только они двое и их отражения, искаженные, но от этого не менее реальные.       — Смотри на меня, — приказал Барти, обхватывая ее лицо ладонями. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть тебя. Всю тебя.       Гермиона подчинилась, встречая его взгляд — горящий, безумный, полный жадного восторга. Зрачки расширились до предела, превратив глаза в черные дыры, затягивающие ее сознание.       И в этот момент что-то произошло — словно последняя преграда между их сознаниями рухнула. Она почувствовала его мысли, его ощущения, его наслаждение от обладания ее телом. Она ощутила, как ее собственная теснота и жар обволакивают его, как каждое движение отдается в нем волной удовольствия. И он почувствовал ее — ее смятение, ее страх, ее темное, запретное удовольствие от происходящего.       Это напоминало замыкание электрической цепи — энергия текла между ними, усиливаясь с каждым движением, с каждым вздохом. Гермиона почувствовала, как ее сознание расширяется, выходит за пределы тела, сливается с его, создавая нечто новое, большее, чем сумма частей.       — Вот так, — выдохнул Барти, его движения стали еще более отрывистым. Его дыхание стало тяжелым, а на висках выступили капельки пота. — Теперь ты понимаешь? Теперь ты чувствуешь?       Гермиона чувствовала — каждой клеткой своего тела. Это было похоже на падение в бездну, на растворение в чем-то большем, чем она сама. Барти прижал ее крепче к стене, его руки скользнули под ее ягодицы, приподнимая, меняя угол проникновения. Гермиона ощутила приближение волны — не просто физического удовольствия, но чего-то большего.       — Да, — прошептал Барти, и она не поняла, произнес ли он это вслух или в ее голове. Его глаза горели триумфом. — Отпусти себя. Позволь этому случиться.       Волна накрыла — ослепляющая, оглушающая, выворачивающая наизнанку. Гермиона закричала, ее тело выгнулось дугой, пальцы впились в его плечи, оставляя глубокие царапины. Каждая клеточка ее тела вибрировала от удовольствия, каждый нерв пел от экстаза. Это было больше, чем физический оргазм — это было растворение границ между телами и мыслями.       В этот момент она почувствовала, как Барти тоже достигает пика. Его тело напряглось, голова запрокинулась, из горла вырвался хриплый крик. Пальцы впились в ее бедра с такой силой, что наверняка останутся синяки. Осколки зеркал вокруг внезапно взлетели в воздух, поднятые невидимой силой, закружились вихрем, создавая калейдоскоп из плоти и отражений света.       Затем все осколки одновременно обратились в пыль, в облако частиц, зависших в воздухе. Они серебристым дождем осыпались на их тела, оседая на коже, в волосах. Гермиона ощутила перемену — в воздухе, в пространстве вокруг них, в самой ткани реальности.       Барти прижал ее к себе, его сердце билось так близко к ее собственному. Руки, только что жесткие и требовательные, теперь гладили ее спину с почти нежной осторожностью. Гермиона чувствовала его внутри себя — не только физически. Его мысли текли сквозь нее темной рекой, но теперь не пугали, а казались частью ее самой. Словно всю жизнь ей не хватало этого — этого чувства абсолютного понимания, абсолютного принятия.       Барти улыбнулся — странной, почти нежной улыбкой, которая не вязалась с его обычным безумием.       — Я сделал тебя своей, — произнес он, проводя пальцем по ее щеке, стирая слезу, которую она даже не заметила. — А себя — твоим. Теперь мы связаны.       Его слова отозвались внутри нее странным эхом. Он поднес палец к губам и слизнул ее невольно выступившую слезу. Его язык медленно скользнул по подушечке пальца, собирая соленую влагу, а глаза прикрылись от удовольствия.       — И теперь мы можем…       — Можем что? — спросила Гермиона, чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия.       Барти наклонился к ней. Его руки обвились вокруг, словно змеи, притягивая ближе, не позволяя отстраниться. Но Гермиона и не хотела отстраняться — она подалась навстречу.       — Изменить мир, конечно, — прошептал он, и в его голосе звучало обещание. — Разбить все зеркала. Открыть все двери.