Часть 2. Грань миров

      Книги, заметки и пергаменты покрывали каждый сантиметр пола в гостиной Гермионы. Три дня непрерывных исследований, и темные круги под глазами стали настолько глубокими, что казалось, тени впечатались в ее лицо навсегда. Окна плакали дождевыми слезами, а тиканье часов на стене отмеряло время, которое ускользало от нее.       Она потянулась за чашкой чая, стоявшей на краю заваленного бумагами стола, и обнаружила, что жидкость давно остыла. На поверхности образовалась тонкая пленка. Впрочем, это ее не остановило — Гермиона сделала глоток и поморщилась от горечи. Вкус напоминал о том, что происходит с вещами, оставленными без внимания слишком долго — они умирают, превращаются во что-то иное.       Она перерыла всю библиотеку Министерства в поисках упоминаний о подобных случаях. Нашла древний трактат о зеркальных проклятиях — «Спекулум Малефикус» — и провела часы, разбирая архаичный латинский текст. Одна фраза запала ей в душу: «Если долго смотреть в зеркало, зеркало начинает смотреть в тебя». Такая банальная, почти пошлая мысль, но сейчас, после всего, что случилось, она приобретала новое, зловещее значение.       Древний том «Зеркальные миры: теория трансцендентного существования» лежал раскрытым на выцветшей иллюстрации. Рисунки, выполненные чернилами четырнадцатого века, изображали зеркальные арки и застрявшие между мирами души — искаженные человеческие фигуры с пустыми глазами. Они будто смотрели прямо на Гермиону, проникая сквозь века, а их пустота вызывала зябкое чувство.       В квартире стояла тревожная тишина — только дождь стучал по крыше да старые трубы порой издавали долгий, утробный стон. Эти звуки, раньше бывшие привычным фоном, теперь казались Гермионе наполненными смыслом и намерением, как будто дом пытался предупредить о чем-то.       — Поцелуй дементора не уничтожает душу полностью, — прошептала Гермиона, водя пальцем по шероховатым строчкам. — Он вытягивает ее из тела, но куда она девается потом?       Ее собственный голос звучал странно в тишине квартиры — надтреснутый, хриплый. Звуки слов растворялись в воздухе, будто их пожирала невидимая сущность, прячущаяся в тенях по углам комнаты.       Согласно трактату, души жертв дементоров могли застревать между мирами, если в момент поцелуя происходило что-то необычное. Вмешательство сильной магии, например. Или если умирающий разум цеплялся за что-то — или кого-то — с достаточной силой.       А в случае с Барти…       Гермиона застыла, вспоминая детали. Барти Крауч-младший получил поцелуй дементора после того, как год пил Оборотное зелье, а перед этим длительное время находился под действием Империуса. Его разум и душа уже были искажены темной магией до такой степени, что, возможно, обычные правила к нему не применялись. Каждый глоток Оборотного зелья немного изменял его сущность, делал ее текучей, неопределенной. Это могло создать идеальные условия для того, чтобы его душа не исчезла полностью, а раскололась, частично застряв в зазеркалье.       Ее пульс участился при мысли о Барти — смесь интереса и первобытного страха, как в детстве, когда она зачитывалась страшными историями под одеялом с фонариком. Только теперь ужас был реальным, сидел за ее спиной и дышал ей в затылок.       Звук капающей из кухонного крана воды вывел ее из задумчивости — мерный, ритмичный. Кап. Кап. Кап. Она могла поклясться, что закрыла кран перед тем, как сесть за книги. Гермиона подняла взгляд и замерла — в оконном стекле напротив стола четко отражалось лицо Барти. Не смутный силуэт, не мимолетное видение в уголке глаза — он стоял прямо за ее спиной.       В отражении Барти выглядел почти материальным — бледное лицо с заостренными чертами, запавшие глаза, нервно подергивающийся уголок рта. Его волосы, когда-то соломенно-светлые, теперь имели пепельный оттенок, словно выгоревшие на каком-то внутреннем огне. Он был одет в то же, в чем она его видела в последний раз, когда его забирали авроры — кожаный плащ Грюма, висящий на худощавой фигуре.       — Ты начинаешь понимать, — его голос был тихим, но отчетливым, как будто он шептал ей прямо в ухо. Голос звучал иначе, чем она помнила — более хриплый, исцарапанный изнутри.       Гермиона резко обернулась. В груди стало тесно, а горло сжалось, превращая каждый вдох в болезненное усилие. Комната была пуста. Тени лизали стены, складываясь в странные фигуры, но никого не было. Ладони моментально вспотели, а по рукам побежали мурашки.       — Как ты это делаешь? — спросила она, глядя на свое отражение в окне, за которым снова проступил его силуэт. Его фигура казалась темнее ночи за окном, вырезанная из самой тьмы.       — Учусь, — ответил Барти, и его губы изогнулись в кривой улыбке, обнажая зубы — чересчур белые, острые для человеческого рта. — С каждым разом, когда ты смотришь на меня, граница между нашими мирами становится тоньше. Как стенка мыльного пузыря перед тем, как лопнуть. Ты — мой якорь в вашей реальности, Гермиона.       Гермиона поймала себя на том, что наклоняется к окну, пытаясь разглядеть его лучше. Сквозь одежду она чувствовала, как холод от оконного стекла просачивается в комнату, заставляя воздух густеть.       — Почему я? — спросила она. — Почему не Гарри, не профессор МакГонагалл, не…       — Потому что ты видишь иначе, — перебил ее Барти, и его глаза, до этого лихорадочно-блестящие, на мгновение стали серьезными. — Твой разум… он как открытая книга. Как распахивающаяся в обе стороны дверь. Я видел тысячи отражений, прежде чем нашел тебя. Скользил от зеркала к зеркалу, от окна к окну. Люди смотрят в зеркала, но видят только себя. А ты… ты способна смотреть глубже. Только ты могла почувствовать мое присутствие.       В его голосе звучала такая тоска, что Гермиона невольно ощутила укол сострадания. Она быстро подавила это чувство — Барти был Пожирателем Смерти, пытавшим и убивавшим людей. Он заслужил свое наказание.       Он был здесь, с той стороны стекла, смотрел на нее и пытался дотянуться. Она сосредоточилась на фактах, отбросив эмоции, как делала всегда, сталкиваясь с неконтролируемыми ситуациями. Страх — плохой советчик, он затуманивает разум. А ей сейчас нужна была полная ясность мышления.       — Ты существуешь только в отражениях? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Научный подход. Сбор данных. Ничего личного.       — Пока да, — кивнул Барти, его пальцы коснулись невидимой преграды между ними. — Но граница истончается. С каждой нашей встречей, с каждым твоим взглядом, с каждой мыслью обо мне. Скоро я смогу сделать больше, чем просто говорить с тобой.       Слова, произнесенные им, повисли в воздухе комнаты, обретая физическую форму — тяжелые, пропитанные обещанием или угрозой. Гермиона представила, как Барти протягивает руку и хватает ее за горло, как его пальцы смыкаются на ее шее, сдавливая, перекрывая воздух. Эта картина была настолько яркой, что на секунду ей показалось, будто она действительно ощутила нехватку кислорода.       Гермиона инстинктивно отступила от окна, чувствуя, что сердце бьется так быстро, что, казалось, вот-вот разорвется, не выдержав темпа. Она увидела, как в отражении Барти наклонился ближе, будто пытаясь разглядеть что-то в ее глазах.       — Не сопротивляйся, — прошептал он, и его голос проник сквозь кожу прямо в ее кровь, растекаясь по венам ледяными ручейками. — Позволь мне войти глубже.       Гермиона ощутила странное давление в висках, будто кто-то пытался пробиться сквозь ее ментальные барьеры. Ощущение, похожее на то, что она испытывала, когда изучала окклюменцию, но более грубое, жадное. Что-то скреблось и царапалось о стенки ее сознания, пытаясь найти трещину, через которую можно проникнуть внутрь.       — Нет! — она зажмурилась и отвернулась от окна, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, а в голове пульсирует боль. — Убирайся из моей головы!       Смех Барти, тихий и хриплый, эхом отозвался в ее сознании, хотя она больше не смотрела на его отражение. Звук огибал углы реальности, проникая через все преграды. И это было хуже всего — осознание того, что он уже проник глубже, чем она думала. Он уже был внутри, искал способ укорениться, вцепиться крепче.       — Посмотри в зеркало, Гермиона, — прошептал его голос, теперь отовсюду и ниоткуда одновременно. — Посмотри, и ты увидишь нас обоих.              

***

      Гермиона решила принять радикальные меры. Вечером того же дня она закрыла все окна новыми плотными шторами, занавесила зеркала тканью и даже перевернула чайник, чтобы его блестящая поверхность не могла отразить комнату. Ее руки дрожали, когда она забивала гвозди в стену, прикрепляя ткань, закрывающую настенное зеркало. Она уже дважды промахнулась, раз попав по пальцам — багровый синяк под ногтем начал наливаться кровью, пульсируя в такт ее обезумевшему сердцу.       Квартира погрузилась в полумрак, освещаемый лишь несколькими свечами. Гермиона расставила их в стратегически важных местах, чтобы на стенах не образовывались тени, напоминающие человеческие фигуры. Но даже в таком тусклом свете она постоянно замечала боковым зрением какие-то движения. Лампа? Или, может быть, занавеска, колышущаяся от невидимого сквозняка? Или что-то другое, более зловещее?       Дождь барабанил по крыше, точно кто-то настойчиво пытался достучаться. Гермиона сидела на полу в центре гостиной, окруженная защитными рунами, нарисованными мелом прямо на паркете. Те светились слабым синим светом, создавая круг, который, как она надеялась, не пропустит ничего извне.       Древний ритуал очищения пространства, который она нашла в одной из книг, требовал тишины и концентрации. Но как сосредоточиться, если каждая тень на стене кажется зловещей, каждый скрип половиц — шагом невидимого гостя?       «Соберись, Гермиона», — приказала она себе, закрывая глаза и выравнивая дыхание. Она была одной из лучших ведьм своего поколения, ради Мерлина. Она сражалась с Волдемортом и его последователями. Неужели она не справится с призраком, застрявшим в зеркале?       Она закрыла глаза и начала медленно читать заклинание на латыни, чувствуя, как магия концентрируется вокруг нее, образуя подобие купола. Если все сработает правильно, ни одна внешняя сущность не сможет проникнуть через этот барьер. Ни призрак, ни демон, ни… чем бы ни был Барти Крауч сейчас.       — Sigillum arcus, tegmen luminis, — произносила она, ощущая, как магия покалывает кончики пальцев, образуя невидимые узлы и петли вокруг защитного круга.       Пламя свечей дрогнуло, затем выпрямилось, вытянувшись неестественно высоко. Воздух в комнате похолодел — с губ Гермионы срывались облачка пара, похожие на призрачные цветы, распускающиеся и тут же увядающие. Она продолжала читать заклинание, хотя ее голос начал дрожать, а кожу покрыли мурашки. Ощущение чужого присутствия не исчезло — наоборот, оно усилилось, сконцентрировалось, став почти осязаемым. Будто кто-то стоял прямо перед ней.       Ее пальцы, сжимающие маленький ритуальный нож, побелели от напряжения. Последний элемент ритуала — капля крови в центре защитного круга. Гермиона сделала маленький надрез на ладони и проследила, как темно-красная капля скатывается и падает на пол, мгновенно впитываясь в дерево.       Руны вспыхнули ярче, засияли почти нестерпимым светом, и по комнате прокатилась волна магии — теплая, пульсирующая, как биение живого сердца. Воздух завибрировал, колыхнулся, а затем раздался тихий звук, похожий на отдаленный вздох. Свечи затрепетали, едва не погаснув, но устояли, вернувшись к обычному, спокойному пламени.       Гермиона замерла, прислушиваясь. Ничего. Ни шепота, ни движения на периферии зрения, ни ощущения чужого присутствия. Холод, сковывавший комнату, рассеялся, позволяя теплу вновь заполнить пространство. Она медленно выдохнула, только сейчас осознав, что задерживала дыхание.       — Получилось, — прошептала она, чувствуя, как напряжение покидает ее тело, сменяясь изнеможением. — Наконец-то.       Все выглядело иначе — стены не казались зловещими, тени перестали дрожать и извиваться. Обычная квартира, ее квартира. Барти больше не наблюдал за ней из стекол и зеркал, не шептал в ее сознание. Она была одна, по-настоящему одна.       Гермиона осторожно поднялась на ноги, ощущая легкое головокружение — ритуал отнял больше сил, чем она ожидала. Медленно, стараясь не нарушить защитные руны на полу, она вышла из круга и подошла к занавешенному зеркалу. Рука дрогнула, когда она потянулась к ткани — а что, если все это самовнушение? Что, если он все еще там?       «Нет, — твердо сказала она себе. — Ритуал сработал. Я чувствую это».       Одним решительным движением она сорвала ткань. В зеркале отражалась только она сама — бледная, с темными кругами под глазами, но с облегчением на лице. Никакого Барти Крауча, никаких теней, никаких искажений. Только Гермиона Грейнджер, уставшая, но победившая.       Она проверила каждое зеркало и окно в квартире. Нигде не было и следа его присутствия.       — Я выиграла, — пробормотала она, опускаясь на край кровати. — Ты больше не доберешься до меня, Барти Крауч.       Усталость накатила внезапной волной, почти физически придавливая к постели. Гермиона даже не стала переодеваться — просто упала на подушки и закрыла глаза. Впервые за долгие дни сон пришел легко, без тревоги и страха. Она провалилась в него, точно в глубокую, темную воду.              

***

      Она стояла посреди знакомого кабинета. Тяжелые бархатные шторы на окнах приглушали дневной свет, который пробивался тонкими лучами, наполняя помещение золотистым сиянием. Странные приспособления на полках — детекторы темной магии, мерцающие сферы, банки с заспиртованными существами — отбрасывали причудливые блики расплавленного солнца на каменные стены. Массивные тома, выстроившиеся вдоль стен, хранили в себе знания, которые могли и защитить, и уничтожить. Гермиона безошибочно узнала кабинет Защиты от Темных Искусств в Хогвартсе — место, где она провела сотни часов.       Массивный дубовый стол преподавателя, за которым когда-то сидел добродушный Ремус Люпин, потом — как ей казалось — грозный Аластор Грюм… Сейчас за этим столом сидел тот, чье настоящее лицо она узнала слишком поздно.       Барти Крауч-младший откинулся на спинку кресла из темной кожи, изучая Гермиону с легкой улыбкой на тонких губах. Он выглядел иначе — не изможденным и безумным, каким сохранила его память Гермионы, а почти… здоровым. Аккуратно подстриженные светлые волосы отливали золотом в мерцающем свете, чистое лицо с острыми скулами казалось почти благородным, уверенный, прямой взгляд карих глаз держал ее, точно в невидимых оковах. Он был одет в темный костюм с идеально выглаженной рубашкой цвета слоновой кости, дорогой и стильный, как у министерского чиновника высшего ранга. Единственное, что выдавало его настоящую натуру — нервный тик, заставлявший время от времени коротко облизывать губы. Контраст между ее воспоминаниями и человеком перед ней был настолько разительным, что на миг ей показалось — это не он.       — Вот мы и встретились снова, Гермиона, — его голос теплым бренди разлился по кабинету. Он звучал иначе, чем тот хриплый шепот, который преследовал ее в реальности — глубокий, мелодичный, почти гипнотический, с едва уловимыми обертонами, которые заставляли каждый звук отдаваться глубоко внутри. Сердце забилось быстрее.       — Я изгнала тебя, — Гермиона шагнула назад, но спина уперлась в запертую дверь. — Ты не можешь больше преследовать меня. Ритуал…       Барти рассмеялся — искренне, без злобы, словно она сказала что-то забавное. Смех рассыпался мелкими осколками, отражаясь от стен.       — Ты в этом уверена? — он прошелся взглядом по ее фигуре в школьной форме, поднимаясь из-за стола.       Только сейчас Гермиона заметила, что на ней действительно была школьная форма — серая юбка до колен, белая блузка, красно-золотой галстук Гриффиндора. Форма, которую она не носила уже несколько лет. На миг ее охватило замешательство.       — Или тебе теперь меня так не хватает, — продолжил Барти, обходя стол, — что ты видишь меня во сне?       Конечно, это сон. Только во сне она могла оказаться в Хогвартсе, в школьной форме, наедине с человеком, душа которого была высосана дементором. Но почему-то эта мысль не принесла облегчения. Стены кабинета придвинулись ближе, сжимая пространство вокруг нее.       Он обошел стол и приблизился к ней. Гермиона ощутила, как дыхание стало прерывистым. Она быстро скользнула взглядом по комнате в поисках выхода, оружия, чего угодно — но все окна были закрыты тяжелыми шторами, дверь за спиной заперта, а волшебная палочка отсутствовала.       — Чего ты хочешь? — спросила она. Но даже для собственных ушей голос прозвучал выше обычного, выдавая нервозность.       — Преподавать, — он остановился в нескольких шагах от нее, сложив руки за спиной. Поза выглядела обманчиво непринужденной. — Как в старые добрые времена. Только на этот раз я не буду притворяться другим человеком.       Гермиона нахмурилась, не понимая.       — Преподавать… мне?       — Именно, — его улыбка стала шире, обнажая идеально ровные зубы. — У тебя огромный потенциал, который ты даже не представляешь. Я могу помочь тебе раскрыть его.       Внутри Гермионы шевельнулось что-то — искра любопытства, которую она так часто подавляла. Потенциал? Какой потенциал он видел в ней? И почему часть ее жаждала узнать ответ?       — Потенциал к чему? — спросила она.       Барти сделал паузу, наслаждаясь моментом.       — К Темным Искусствам, конечно, — произнес он, и его глаза вспыхнули лихорадочным блеском. — Ты почти идеальна. Твой ум, твоя сила, твоя… решимость. За небольшим изъяном морали.       Гермиона почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения, горячая и жгучая, как расплавленный металл.       — Я никогда не буду практиковать Темные Искусства! — ее голос, звенящий от гнева, заполнил кабинет. — Это противозаконно, аморально и… никто такого не заслуживает!       Барти склонил голову набок, рассматривая ее с любопытством. Его взгляд словно раздевал ее душу, обнажая самые постыдные мысли.       — Никто? — мягко переспросил он, обходя ее и останавливаясь за ее спиной.       Гермиона напряглась. Он стоял так близко, что она ощущала тепло его тела, хотя он не касался ее. Оно, неестественно яркое, просачивалось сквозь ткань и проникало под кожу, растекаясь по венам. Она чувствовала его присутствие всем существом, каждым нервным окончанием.       Его голос, когда он заговорил, звучал ниже, обволакивая.       — Разве? То есть нет людей, которые заслуживают твоей боли, твоей ярости? — прошептал он, и его дыхание коснулось ее шеи, вызвав непроизвольную дрожь, которая прокатилась от затылка до копчика. — Нет людей, которые заслуживают смерти?       Образы вспыхнули в сознании: Люциус Малфой, толкающий дневник Волдеморта в котел Джинни; Долорес Амбридж, заставляющая Гарри резать собственную руку; Фенрир Грейбек, нападающий на детей… Питер Петтигрю, предавший родителей Гарри…       Гермиона хотела возразить, но слова застряли в горле, когда воздух сгустился, затрепетал, и на полу перед ней материализовалась коленопреклоненная фигура. Взъерошенные черные кудри, напоминающие гнездо растревоженных змей, тяжелые веки над безумными глазами, искривленный в ухмылке рот. Беллатриса Лестрейндж смотрела на нее снизу вверх с вызовом и презрением. В ее руке поблескивал серебряный кинжал — тот самый, которым она пытала Гермиону в поместье Малфоев. На лезвии виднелись темные пятна, похожие на ржавчину.       — Моя кровь, — прошептала Гермиона, узнавая. Шрам на предплечье, выведенный этим самым кинжалом — «грязнокровка» — внезапно запульсировал фантомной болью.       — Ее кровь не так уж отличается от твоей, — голос Барти звучал над самым ухом, ядом проникая в сознание. — Она тоже красная. Она тоже может пролиться.       Гермиона ощутила, как что-то темное поднимается в ее душе — давно подавленная ярость, желание отплатить. Это чувство походило на волну черной воды из глубин океана — холодное, сокрушительное, неумолимое. Воспоминания о пытках в поместье Малфоев всплыли с новой силой — боль, разрывающая тело, когда заклинание Круциатус выкручивало каждый нерв; унижение; страх, сжимавший горло, когда острие ножа прижималось к коже.       Сколько боли, сколько несправедливости она видела. И всегда оставалась «хорошей девочкой Гермионой». Всегда делала то, что правильно, а не то, чего действительно хотела.       — Ты чувствуешь это, правда? — шепнул Барти, и его голос звучал так похоже на голос ее собственных мыслей, что было трудно отличить, где заканчивается она и начинается он. — Гнев. Праведный гнев. Почему бы не дать ему выход? Почему не позволить себе то, что ты действительно желаешь сделать?       Гермиона почувствовала, как ее дыхание учащается, становится поверхностным. В висках стучала кровь, а в груди разгоралось пламя. Огонь, который она всегда гасила, который не позволяла себе чувствовать. Может быть, он прав? Может быть, она слишком долго скрывала эту часть себя?       Беллатриса ухмыльнулась, демонстрируя неровные зубы, покрытые темными пятнами.       — Грязнокровка, — прошипела она, и это слово, ненавистное, унизительное, отозвалось эхом в кабинете. — Тебе никогда не хватит силы. Ты слишком… проста для настоящей магии.       Рука Гермионы дернулась — в ней внезапно оказалась волшебная палочка, теплая и живая. Заклинание вертелось на кончике языка — такое простое, такое запретное. Всего слово, и боль, которую она испытала от руки этой женщины, обрушится на нее саму. Справедливость. Воздаяние.       Круцио.       Беллатриса издала пронзительный смешок, глядя на Гермиону снизу вверх. Ее глаза лихорадочно блестели, как два влажных черных камня. Кинжал в ее руке поймал блик свечи, и капля крови скатилась по лезвию, оставляя алый след, похожий на тонкую струйку рубинового вина.       — Давай, милая, — протянула она с издевательской нежностью, и ее голос, скрипучий, как несмазанная дверь, пробирал до костей. — Покажи, на что ты способна. Или ты так и останешься маленькой испуганной девочкой, прячущейся за книгами?       Беллатриса запрокинула голову и расхохоталась — пронзительный, безумный смех, который преследовал Гермиону в кошмарах. Смех, от которого ее шрам на предплечье начинал пульсировать болью, словно только что вырезанный. Смех, который проникал через уши прямо в мозг, как скрежет металла по стеклу.       — Сделай это, — шепнул Барти за ее спиной. — Одно заклинание, и ты почувствуешь облегчение.       Гермиона подняла палочку. Полированное дерево горело в ее ладони, магия внутри откликалась на ее гнев. Воздух в кабинете сгустился, стал тяжелым и наэлектризованным. Беллатриса смотрела на нее с вызовом, как будто не верила, что эта примерная девочка способна на настоящую темную магию.       Внутри Гермионы бушевала буря. Одна часть ее, рациональная, знакомая, кричала о морали, о том, что нельзя опускаться до уровня врагов, что в этом заключается разница между ними. Другая часть, темная, незнакомая, жаждала дать выход ярости, почувствовать власть, как меняются роли — теперь она причиняет боль, а не испытывает ее.       — Кру… — начала Гермиона, чувствуя, как магия собирается на кончике палочки, готовая вырваться наружу разрушительным потоком. Но что-то внутри нее воспротивилось, чувство, что это неправильно, что это не она. — Нет.       Она опустила палочку. Ее грудь вздымалась и опускалась, как после долгого бега. Пот выступил на лбу и над верхней губой, придавая ей солоноватый привкус. Беллатриса скривилась в гримасе разочарования, а затем растворилась в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах отравленного миндаля и гниющих цветов.       — Интересно, — прошептал Барти, и его руки скользнули по плечам Гермионы, легкие, но уверенные, словно он имел на это полное право. — Ты остановилась не из-за морали. Ты остановилась, потому что поняла — это не настоящая Беллатриса. Ты хочешь, чтобы настоящая чувствовала твой гнев.       В его словах была правда, которую Гермиона не хотела признавать даже перед собой. Да, она хотела причинить боль настоящей Беллатрисе. Хотела видеть, как та корчится от боли, как умоляет о пощаде. И эта жестокая мысль не вызывала отвращения. Наоборот, она ощущалась правильной.       Его пальцы массировали ее напряженные плечи, умело находя узлы и развязывая их. Руки, которые пытали и убивали, сейчас дарили облегчение, и от этого контраста внутри рождалось странное, почти болезненное наслаждение. Она невольно подалась назад, опираясь спиной на его грудь. Мысли путались. Она должна была чувствовать отвращение, должна была сопротивляться, но вместо этого ощущала странное облегчение. Как будто тяжелая маска, которую она носила годами, наконец спала, позволяя дышать полной грудью.       — Признай это, Гермиона, — его дыхание щекотало ее ухо, вызывая мурашки по коже. Его голос был шелковым, обволакивающим и терпким. — Ты получила удовольствие от этой маленькой сцены. Видеть ее на коленях перед тобой. Иметь власть. Контроль. Ты запираешь в душе все темные порывы, но они никуда не исчезают. Они растут, питаются твоим отрицанием.       Самое страшное было в том, что она не могла ему возразить. Не могла сказать, что он лжет. Потому что где-то глубоко внутри она знала — он прав.       Гермиона закрыла глаза. Да, она почувствовала что-то — вспышку удовольствия, когда Беллатриса оказалась на коленях. Власть над той, кто когда-то полностью контролировала ее. Месть. Возмездие. Запретное наслаждение. И это пугало ее больше всего — не то, что он знал ее тайные желания, а то, что она сама наслаждалась этим моментом.       Пальцы Барти скользнули по ее шее, оставляя за собой дорожку жара, словно внутри каждого нерва зажигался крошечный огонь. Ее сердце забилось чаще, воздуха внезапно стало мало. Это было неправильно. Противоестественно. И в то же время… неотвратимо. Словно что-то, что должно было произойти с самого начала.       — Ты слишком долго жила только разумом, — продолжал он, и каждое слово отзывалось внутри нее дрожью, будто он касался не тела, а души. — А что насчет других желаний?       Одним плавным движением Барти подтолкнул к ближайшей парте, нажал ладонью на спину, заставляя наклониться. Гермиона почувствовала, как ее грудь прижимается к прохладной деревянной поверхности. Старое дерево пахло чернилами и пергаментом. Его руки опустились на ее бедра, медленно заскользили вверх, поднимая юбку. Прикосновения были одновременно грубыми и нежными, будто он не мог решить, хочет приласкать или причинить боль.       Ее тело пронзила дрожь, настолько сильная, что казалось, она вот-вот рассыплется на части, как статуя из песка под ударами волн. Внутри боролись два противоположных чувства — желание вырваться и бежать и… что-то другое, более глубокое, более примитивное. Желание остаться. Узнать, что будет дальше.       Собственное тело предавало ее, откликаясь на каждое прикосновение сладким томлением. Словно он знал все ее секреты, все точки, где границы между болью и наслаждением размываются.       Она чувствовала, как сердце колотится о ребра, как кровь приливает к щекам, окрашивая их румянцем, как что-то темное и жадное просыпается внутри, разворачивается, как змея на солнце. Барти наклонился, его грудь прижалась к ее спине, его руки скользнули по ее талии, очерчивая контуры тела через тонкую ткань блузки. Жар его тела обволакивал ее, словно кокон, отрезая от реальности.       — Перестань сопротивляться, — шепнул он, и она почувствовала прикосновение его губ к своей шее, легкое, почти призрачное, но отозвавшееся во всем теле, как касание оголенного нерва. — Позволь себе почувствовать.        В этом была какая-то запретная свобода — отпустить контроль, позволить темноте внутри расцвести. Она уже не знала, нравится ей это или нет, она просто… чувствовала. Остро, ярко, на грани боли и наслаждения, балансируя на лезвии ножа.       Его пальцы скользнули выше по ее груди, обжигая кожу даже через тонкую ткань, и Гермиона невольно подалась навстречу его прикосновению, ощущая, как внизу живота разливается тепло, похожее на расплавленный мед. Его дыхание становилось более прерывистым, жадным, а сердце билось так близко к ее спине, что она не могла отличить его удары от своих собственных…       Гермиона резко открыла глаза, вырванная из сна собственным судорожным вздохом. Реальность вернулась беспощадным приливом, смывая образы сна, но оставляя его эмоциональный след. Сердце бешено колотилось. Тело покрывал тонкий слой пота, руки дрожали. Она лежала в своей постели, запутавшись в простынях, одна.       Но ощущение его прикосновений все еще оставалось на коже, а в ушах звучал его голос. Сон был настолько ярким, настолько реальным, что на миг ей показалось — она до сих пор в том кабинете, под его властью.