Глава 21. Возмездие

      — Уизли, на допрос! — вывел Рона из оцепенения голос охранника. Он с трудом поднялся и подошел к двери, которую уже открывал мракоборец магическим ключом. Еле передвигая ноги, Рон вышел из камеры и тут же охнул, ощутив, как охранник сжал его плечо. Сейчас каждая клеточка его тела болела так, будто его избивали несколько часов.       — Полегче, — простонал Рон, едва они покинули зону слышимости остальных заключенных.       — Что с тобой? — забеспокоился мракоборец, вглядываясь в белое лицо Рона. — Тебя, может, целителю показать?       — Нет, думаю, оклемаюсь. Ты только не спеши, — морщась от боли, проговорил Рон, с трудом волоча ноги по лестнице.       К тому моменту, когда они дошли до комнаты допросов, с Рона уже текли капли холодного пота, а от мучительной ломоты в теле немного подташнивало. Он мечтал о жестком стуле, представляя, как опустится на него и не двинется с места. Но еще у закрытой двери он услышал сдавленные рыдания. Страх начал охватывать его тело от мысли, что что-то страшное случилось с Розой, и это там сейчас плачет Гермиона. Забыв о боли, он сам ускорил шаг и ворвался в комнату.       Но плакала не Гермиона, хотя она тоже была здесь. В дальнем углу, сжавшись в комок и закрыв лицо руками, рыдала Молли Уизли. Рону, не видевшему ее больше года, она сейчас показалась совсем маленькой и беззащитной. Она прижимала мокрый носовой платок к покрасневшим глазам, от которых бежали бороздки морщин, слишком глубокие для женщины пятидесяти пяти лет.       — Рон… — вскрикнула она, как только тот шагнул в комнату, и впилась в него долгим взглядом. Потом медленно, по крошечному шагу, она начала приближаться, словно подходила к мертвецу. На ее лице вспыхивали самые разные эмоции: неверие, боль, надежда и та самая, знакомая с детства, всепоглощающая материнская любовь.       — Мама, — голос Рона сорвался на шепот. Он застыл на месте, не в силах пошевелиться, чувствуя, как подкашиваются ноги.       Молли, наконец, преодолела расстояние между ними, медленно подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы ее дрожали, но прикосновение было теплым, реальным. А потом она обхватила его руками и сжала так, что Рон задохнулся от боли.       — Как ты мог?! — рыдала Молли, уткнувшись ему в грудь. — Как ты мог?!       Ее маленькие ладони начали барабанить по его измученному болью телу, заставляя сгибаться в мучительных конвульсиях.       — Я забыла! Забыла собственного сына! Меня спрашивают про Рона, а я с трудом вспоминала, о ком идет речь! — ее голос срывался в рыдания, а из глаз бежали крупные слезы. — А потом я стала помнить, но ничего не чувствовала к тебе, и с ума сходила от этого! Как мать может ничего не чувствовать к своему ребенку?!       Руки Молли продолжали колотить Рона, который громко стонал от каждого тычка, чувствуя, как темнеет у него в глазах.       — Ты понимаешь, что ты делал со мной! Ты подумал, каково мне было потерять второго сына?       — Мам, ты сейчас близка к этому, как никогда, — с трудом выдавил из себя Рон, по бледному лицу которого катился крупный пот. Он привалился к стене, ощущая, что вот-вот потеряет сознание.       — Миссис Уизли! Миссис Уизли! Пожалуйста, остановитесь! — начала взывать к ней Гермиона. — Этот обряд, который я провела, он очень тяжело переносится!       Но Молли будто не слышала. Она продолжала выкрикивать обвинения, перемешанные с рыданиями. Ее горе, долгое время сдерживаемое магией, вырвалось наружу с разрушительной силой. Каждый ее удар был не столько физическим, сколько воплощением той душевной пытки, через которую она прошла.       — Пустота! У меня в душе была пустота! Мне будто сердце вырезали!       — Миссис Уизли, хватит! — голос Гермионы стал властным, и она втиснулась между Роном и Молли. — Он сейчас сознание потеряет!       Рон действительно держался на последнем дыхании, уже не в силах даже стонать. Молли, словно очнувшись, подняла на него полные слез глаза и, прижав ладони к груди, отступила на шаг.       Гермиона обхватила Рона за талию и подвела его к стулу, на который тот рухнул, как подкошенный.       — О, Рон, — опять придвинулась к нему Молли и начала гладить по волосам. — Прости меня. Тебе очень больно?       — Нормально, — едва слышно пробормотал он, надеясь, что его экзекуция закончилась.       — Это я провела обряд, — заговорила Гермиона, обращаясь к Рону. — Вчера было идеальное положение луны. В следующий раз она встанет в эту точку только через полгода, а нам нужна сейчас поддержка твоей семьи.       Гермиона опустилась на стул, скрещивая руки на груди.       — Вчера о том, что я жива, узнали еще Билл и Перси, и меня просто взбесило, как Перси рассуждает, что ты все это заслужил и тебя стоит посадить пожизненно. — Она поджала губы, раздраженно постукивая пальцами по каменному столу. — Зато потом вместе с твоей мамой к Кингсли среди ночи помчался за тебя просить.       Губы Гермионы тронула легкая улыбка, в которой Рон прочел капельку самодовольства.       — Там же, в этом обряде, Розу нужно было использовать? — Рон начал понемногу приходить в себя. Он помнил, что повторный обряд разрыва кровных уз проводили именно потому, что во время первого не был еще рожден Джеймс, а это значило, что ритуал мог быть обратим.       — Нет. Розу я бы не подвергла такой опасности. Просто наличие нерожденного кровного родственника делает возможным обратить процесс вспять. Сложного там ничего не было. Самое тяжелое в этом обряде приходится на того, кто разрывал узы. Но что-то фраза «процесс будет неприятен для человека, ранее разорвавшего узы», мне кажется приуменьшением…       Гермиона внимательно всмотрелась в бледное лицо Рона, на котором сверкали капельки холодного пота.       — Ты даже не представляешь, до какой степени… — простонал он.       — Я просто поверить не могу — Гермиона жива, у вас есть дочь… — Молли качала головой, произнося это скорее себе, чем кому-то. — У меня просто голова разрывается от всего этого…       Она обхватила голову Рона руками и прижала к своей груди, словно боясь, что он сейчас растворится в воздухе.       — Я не видела собственную внучку полтора года! — опять всхлипнула Молли. — Такая чудесная девочка!       Рон не стал говорить сейчас, что он тоже дочь не видел первые восемь месяцев ее жизни. Он знал, что для его мамы принять такое слишком тяжело. Семья — это ее главная ценность, и ничего дороже быть не может.       — У нее наши волосы! — произнесла миссис Уизли и наконец улыбнулась. — А глаза мамины — умные.       В этот момент она перевела взгляд на Гермиону, в котором читалась и нежность, и гордость, и забота.       — Надеюсь, мозги у нее тоже мамины, — попытался пошутить Рон.       — Да. Хотелось бы надеяться на это, — без тени улыбки согласилась с ним миссис Уизли.       — А с кем сейчас Роза? — Рон попытался высвободить свою голову, но материнские объятия сейчас стали железным капканом, вырваться из которого было невозможно.       — С Джинни, — ответила Гермиона, наблюдая, как Молли целует макушку сына. — Она, кстати, перед тобой извиняется. Она ужасно подавлена, что не поверила Гарри…       — Время! — прокричал охранник за дверью, и миссис Уизли сжала Рона еще сильнее.       — Тебя тут нормально хоть кормят? — опять заплакала она.       — Да. Все нормально, мам. Условия отличные.       Гермиона грустно усмехнулась и поднялась со своего стула.       — Пойдемте, миссис Уизли. Не стоит злоупотреблять добротой мистера Кингсли. Вам здесь быть вообще не положено.       Молли еще раз прижала к себе сына, который вновь охнул от боли, и, цепляясь за Гермиону, вышла из комнаты. Рона отвели в его камеру, где он тут же свалился на лежанку, лишенный последних сил.       — Что, опять на завтрак водили? — послышался завистливый голос Фрэвела.       — Ага, — только и смог произнести Рон.       — Умеешь же ты хорошо устроиться! — тяжело дыша, проговорил сокамерник. — У Хантера в любимчиках ходил! Тут на особом положении. Как у тебя так получается?       Рон молчал, слишком измотанный обрядом и встречей с матерью. И даже если бы он сейчас был способен говорить, то все равно у него никогда не было ответа на этот вопрос. Но стойкое предчувствие ему подсказывало, что Хантер не оставил бы его в покое и не дал жить безмятежной жизнью.

***

      Суд над Роном был назначен через два месяца. Они растянулись перед Роном бесконечной вереницей одинаковых серых часов, каждый из которых состоял из боли, тоски и гнетущего ожидания. Физические последствия обряда постепенно отступали, сменяясь ноющим чувством вины, которое въедалось в кости глубже любой магической лихорадки.       Гермиона появлялась в Азкабане один раз в неделю — она была единственной, кому позволялось навещать Рона, и то лишь по той причине, что она была его адвокатом. Посещение Молли Уизли было одноразовым актом доброй воли министра.       Визиты родных до суда в Азкабане были запрещены, но после обряда, когда Молли, рыдая, вспоминала своего сына не умом, а сердцем, она не могла ждать. Вместе с Перси, который еще несколько минут назад считал справедливым пожизненное наказание для Рона, они среди ночи помчались в дом Кингсли. Они стояли на пороге министра и умоляли дать матери шанс увидеть сына, прикоснуться к нему, убедиться, что он жив. И Кингсли, человек и друг, победил в тот миг Кингсли-министра, разрешив тот единственный, противозаконный визит как акт милосердия.       Видимо, доброта министра также отразилась и на содержании Рона. Кормить его стали лучше — в металлической кружке приносили молоко, а еда стала вполне съедобной. В мисках же сокамерников он видел то же тошнотворное месиво.       Также раз в неделю ему даже разрешали помыться в раздевалке охранников. Делать это, правда, приходилось всегда под наблюдением, и выделялось только семь минут, но Рон был и этому благодарен.       А вот Гермиона, появляющаяся раз в неделю в Азкабане, выглядела все измотанней. Они проговорили уже, кажется, все возможные вопросы от членов Визенгамота и отрепетировали ответы Рона, но она продолжала досконально продумывать даже маловероятные варианты развития событий. Гермиона приносила с собой целые кипы пергаментов, ее речь была быстрой и отточенной, но взгляд становился все усталей и туманней.       Сегодня был предпоследний ее визит — до суда оставалось всего две недели. Но когда Рон вошел и увидел Гермиону, его сердце сжалось от острой жалости. Ее лицо было бледнее обычного, темные тени лежали под глазами, а пучок из волос был собран так криво, что казалось, это делал ребенок.       Оторвав глаза от разложенных перед ней документов, Гермиона взглянула на Рона.       — Неплохо выглядишь, — улыбнулась она ему.       — Чего не скажешь о тебе, — ответил Рон, тревожно всматриваясь в ее лицо.       — Все в порядке. Давай поговорим о твоем деле.       Гермиона опустила глаза опять в бумаги, видимо, ожидая, что Рон сядет напротив, но он приблизился прямо к ней.       — Гермиона, ты спишь хоть иногда?       — Конечно! — тут же отозвалась она.       — Тогда почему ты такая замученная?       — Рон, все хорошо. Насколько это, конечно, возможно в наших условиях. Просто устала немного.       — Немного?       — Хорошо. Сильно устала, но дело не в тебе. Теперь всем известно, что я жива, и моя жизнь превратилась в кошмар…       Гермиона, не вставая со стула, повернулась всем корпусом к Рону и обняла его за талию, уткнувшись носом в солнечное сплетение.       — Все хотят со мной поговорить, а при встрече начинают рыдать, кричать, падать в обмороки… Профессор Трелони, которую я встретила в Хогвартсе, вообще спросила, что я видела в загробной жизни… Журналисты просто как с цепи сорвались…       Гермиона потерла нос о тюремную робу Рона, которую, к счастью, он вчера тоже выстирал, и подняла на него глаза.       — Я так привыкла за полгода, что ты рядом и всегда готов помочь, что сейчас без тебя чувствую себя какой-то потерянной…       Рон опустился перед ней на корточки и взял в свои руки ее ладони.       — Гермиона, это ты тогда была моим спасением! — горячо произнес он. — Посылай их всех, включая журналистов. Ты им ничего не должна!       — Нет, — Гермиона грустно улыбнулась, — сейчас ссориться ни с кем нельзя — вдруг кто-то из членов Визенгамота оскорбится и это повлияет на твой приговор?       Рон сжал ее руки, нестерпимо жалея, что не может сейчас поделиться с ней хоть каплей своей силы, которая накопилась за полтора месяца лежания на койке в камере Азкабана.       — Я так и не успела на свою могилу сходить — ее уже убрали, а тело эксгумировали. Говорят, там все было завалено цветами, — сменила тему Гермиона.       — Гермиона, — тут же скривился Рон. — Можно в следующий раз я первый умру? Я больше не могу слышать о твоей смерти…       — Давай еще поживем, — произнесла она уже бодрее и вернулась к документам. — Хватит терять драгоценное время. Садись.       Рон прошел к своему стулу и с тяжелым вздохом опустился в него.       — Гарри опять продвигает свою идею, что он применил к тебе Империус, и ты в Братство вступал под действием заклятия, — сказала Гермиона, раскрывая папку.       — Ты же сказала, чтобы он не смел этого делать? — спросил Рон, складывая руки в замок на столе и опуская на них подбородок.       — Конечно, сказала! — Гермиона с раздражением отложила очередной плотно исписанный лист. — Но, судя по тому, что эту тему он поднимает в третий раз, я уже не уверена, что он не ляпнет это на суде. Вот теперь еще и о его показаниях волнуйся, будто мне мало Клауса…       Она прижала пальцы к вискам и помассировала их.       — Гарри сам на волоске от ареста с этим мальчиком. Внук Хантера доставляет одни проблемы… — пробормотала Гермиона.       — А может быть, мы с тобой сейчас вместе только благодаря ему? — задумчиво произнес Рон. — Если бы он не послал ту черную метку, мы бы не встретились с тобой тогда в библиотеке Хогвартса после мальчишника Гарри. Да и вообще до их с Джинни свадьбы не встретились бы…       — Ну, тогда я погибла бы еще в пустыне…       Они немного помолчали, на мгновение переносясь в те воспоминания, казалось, которые происходили в прошлой жизни.       — Странная штука жизнь, — произнес задумчиво Рон. — Хантер так мечтал о наследнике и видел его в своем внуке, а он ему вот так отплатил…       — Этот Клаус, — заговорила Гермиона, накручивая прядь волос на палец, — он очень странный. Я с ним разговаривала трижды, и каждый раз мне казалось, что это разные люди. Не одобряю я решение профессора Макгонагалл дать ему возможность доучиться. Там в Хогвартсе для него специальную башню построили, где он заперт, а учителя к нему приходят сами.       — Ему четырнадцать. Азкабан — не слишком подходящее место для подростка, — проговорил Рон.       — В семнадцать все равно его посадят. Я сейчас только надеюсь, что на суде он не скажет ничего лишнего.       Клауса арестовали в тот же день, когда Рон дал показания Кингсли. Он почти сразу сознался в убийстве своего деда, но к Гарри воспылал лютой ненавистью — он помнил, что тот пообещал ему никому не рассказывать об этом. Гарри после этого признания тоже поместили под домашний арест — его действия противоречили кодексу мракоборца. Он узнал об убийстве и не сообщил в Министерство. Хоть в то время он и был в отпуске, но это не снимало с него ответственности.       Суд над Клаусом состоялся спустя две недели, и за убийство деда ему дали десять лет. Три из них — до своего совершеннолетия — он будет находиться в Хогвартсе, запертый в отдельной башне. А оставшиеся семь лет проведет уже в Азкабане.       — Теперь из-за него и у Гарри проблемы. Прямо не мальчик, а вершитель судеб, — произнесла Гермиона. — Страшно представить, что из него вырастет…       Она опустила глаза опять в документы, и до конца отведенного им часа они бесконечно повторяли возможные вопросы и ответы. Гермиона была безжалостна, заставляя Рона проговаривать каждую фразу снова и снова, пока она не звучала идеально — искренне, но без лишней эмоциональности, раскаивающе, но без самоуничижения.       Но всю следующую неделю Рона не отпускали мысли о Клаусе, и чем больше он о нем думал, тем сильнее поражался, какую роковую роль этот ребенок сыграл в его жизни. Не будь его — Рон бы сейчас не сидел в камере Азкабана, но зато и не было бы Гермионы в его жизни, не было бы Розы… Не было бы сотни счастливых моментов, которые они подарили ему.       А вот в жизни своего деда он стал самым настоящим палачом. Рон никогда не стал бы утверждать, что знает мысли и мотивы поведения Хантера, но в его любви к своему внуку он был абсолютно уверен. Ричард Хантер мечтал о сыне, которого не смогла ему родить жена, но во внуке он сумел увидеть свое продолжение. Он считал, что тот похож на него, и это, скорее всего, была правда. Только он не учел, что Клаус беззаветно любил свою мать, за смерть которой так жестоко отомстил.       Судьба сыграла с Хантером злую шутку. Он, стремившийся создать себе преемника, вложивший в мальчика все, вырастил того, кто в итоге уничтожил его наследие и погубил его самого.       Суд приближался черной грозовой тучей, все больше погружая Рона в мрачные мысли. До процесса оставалось чуть больше недели, и завтра должна была быть их с Гермионой последняя досудебная встреча. Ужин был два часа назад, и все заключенные уже готовились ко сну, но Рону не спалось. Тяжелое предчувствие давило на грудь гранитной плитой, и привычный ритуал репетиции ответов для судебного заседания сегодня не успокаивал, как обычно, а только взвинчивал нервы. Слишком многое нужно будет утаить, и Рон боялся, что если хоть кто-нибудь сболтнет лишнее, то вся их выстроенная с Гермионой линия защиты тут же разрушится. Судебный процесс все больше начинал казаться безнадежно проигранным, и последние крохи оптимизма покидали его организм. Тоска, похожая на ту, что накрыла Рона в погоне за ламией, опять начала тянуть к нему свои черные лапы.       «Лучше поспать», — решил он, заворачиваясь в тонкое одеяло с головой. Привычные звуки Азкабана — крики чаек за каменной стеной, шум волн, скрежет замков — обычно усыпляли, но сегодня лишь нагнетали тревогу. Вдруг сквозь привычный шум он уловил другой звук — приглушенные вскрики, какая-то возня. Что-то явно происходило на первом уровне тюрьмы.       Рон прислушался, скидывая одеяло с головы. До него уже отчетливо долетали крики мракоборцев, произносящие защитные заклятия. И эти звуки неумолимо приближались.       — Вызывай подкрепление, Джонс! — в голосе кричащего отчетливо слышалась паника. — Авада Кедавра!       — Авада Кедавра! — вторили еще несколько голосов, становясь все ближе и ближе.       — Что происходит?! — раздался шепот Фрэвела, в котором отчетливо сквозили страх и надежда.       Рон вскочил с лежанки и вплотную приблизился к решетке. Обведя глазами доступное ему для обзора пространство, он видел, что остальные заключенные поступили также.       — Братство нас спасает! — радостно проговорил Фэнг, сверкнув глазами из-за прутьев камеры.       — Вот черт, — едва слышно выдохнул Рон и сделал шаг назад, отчетливо понимая, что бежать ему некуда.       Крики мракоборцев были уже совсем рядом, и по количеству новых голосов можно было догадаться, что подкрепление прибыло. Вот только звуки битвы не стихали, а становились только яростнее.       «Они внутри, — с холодным ужасом осознал Рон. — Они прорвались в сам Азкабан».       — Да! Да! Убейте их! — неистово вопил Фрэвел, тряся прутья своей камеры. Его восторженный крик подхватили и братья Фэнг.       За стеной, отделявшей их тюремный отсек от коридора, воздух гудел от непростительных заклинаний, отскакивающих от стен. Металлическая дверь дрогнула дважды, прежде чем с оглушительным треском была вырвана из каменной стены. В отсек сразу хлынул яркий свет из коридора, и Рон, с бешено колотящимся сердцем, отпрянул от решетки. От стен отскочило несколько ярких лучей заклятий мракоборцев, и наступила тишина.       Заключенные замерли — Рон в ужасе, Фрэвел с братьями в предвкушении, а в проеме уже показалась первая фигура. И это были совсем не те, кого ожидали увидеть заключенные.       В тюремный отсек медленно вползли три огромные змеи.       Они остановились в центре, одна за другой принимая женское обличье. Мракоборцы все толпой застыли в выломанном проеме и с ошарашенными лицами взирали на ламий, больше не решаясь атаковать.       — Я же говорила, что могу выследить кого угодно, — сладким голосом произнесла девушка с желтыми зрачками, и Рон узнал в ней Елену.       — Кто применял к тебе магию, Юджиния? — спросила обнаженная мулатка, сверкнув фиолетовыми глазами.       — Все, Мелита, все! — третья девушка с красными глазами даже в преображенном виде была слишком худой и истощенной. Это была та самая Юджиния, над которой несколько веков измывалось Братство.       — Значит, за работу! — скомандовала Мелита, и все три повернулись к разным камерам.       Рон видел, как Елена подошла к камере Фрэвела и тот, отскочив к самой дальней стене, буквально вжался в нее. Ламия взялась руками за прутья решетки и легко, словно тонкую проволоку, развела их в стороны. Затем шагнула в образовавшийся проем и приблизилась к заключенному.       Рон наблюдал, как перекосилось лицо Фрэвела в беззвучном крике. Его открытый рот зиял кривой ямой на сером от ужаса лице. Очень медленно и плавно ламия наклонилась к нему, даря долгий поцелуй в дрожащие губы. Затем отвернулась и с легкой улыбкой на лице выскользнула обратно сквозь щель в решетке. Остальные две ламии вышли из камер братьев, видимо, совершив те же действия, и втроем застыли перед решеткой Рона.       Рон стоял, не понимая, что именно делают ламии, но ожидая того же. В крови бурлил адреналин, понуждая тело бежать, но бежать ему было некуда. Мракоборцы окаменевшими статуями толпились в проеме.       — Здравствуй, путник, — заговорила Мелита. В ее голосе не было ни злости, ни ярости. — Ты нас обманул в прошлый раз.       Это звучало не как упрек, а лишь как сухая констатация факта.       — Зачем вы пришли? — сбивчиво произнес Рон, судорожно втягивая воздух.       — Рассчитаться со всеми, кто терзал нашу сестру Юджинию, — Мелита растянула губы в холодной улыбке.       Рон понял, что это конец. Он под руководством Хантера несколько раз применял заклятия к ламии, когда был в Братстве. Он уже был готов увидеть, как раздвигаются прутья его камеры, но ламии отчего-то медлили.       — Там, в Черной Луне, было много людей. Мы решили покарать всех причастных.       Кровь в ушах Рона стучала так громко, что он с трудом уже слышал Мелиту. Они все втроем сделали шаг вперед, но к решетке все еще не прикасались.       — Но вот Елена считает, что тебе нужно сохранить жизнь. Ведь только благодаря тебе мы смогли найти сестру и, наконец, объединить наши силы.       — Он тоже пытал меня! — прошипела Юджиния, и ее красные глаза кровожадно сверкнули. — Они все должны погибнуть!       — Но благодаря ему я освободилась от хозяина Осмунда! И мы все теперь свободны! — произнесла Елена, искоса поглядывая на Мелиту. — Ты у нас старшая сестра, тебе решать.       Мелита внимательно всмотрелась в лицо Рона, словно пытаясь прочесть все его мысли, затем заговорила.       — Ты хотел быть с Черной Луной? Вступить в их Братство и, истязая тело моей сестры, продлевать себе жизнь?       — Нет… — выдохнул Рон.       Ламия кивнула, принимая ответ.       — Ты несколько раз применил заклятье к нашей сестре, и в этом твоя вина. Но ты освободил нашу вторую сестру, убив ее хозяина, и хоть и не хотел, но свел нас с сестрами вместе. А вместе мы уже непобедимы…       Мелита сделала еще шаг, приближаясь к решетке вплотную, а Рон шагнул назад, упираясь в холодный камень.       — Ты принес нам больше пользы, чем вреда, — проговорила ламия, обхватывая прутья ладонями. — За это я дарю тебе жизнь.       Она резко оттолкнулась от решетки и обратилась опять в змею. Юджиния с Еленой тут же последовали ее примеру. Три огромные рептилии выскользнули в разрушенный проем и быстро скрылись из глаз. Рон выхватил среди мракоборцев лицо Кингсли, который спешно отдавал какие-то приказы. В глубине камеры напротив зашевелился Фрэвел, пытаясь подняться. Сам Рон сполз по стене, уже не в силах стоять на ватных ногах.       Один из охранников прошел в их тюремный отсек, нервно водя волшебной палочкой по сторонам. Где-то вдали доносились опять звуки заклятий, посылаемые мракоборцами.       — Вы там живые? — подал голос аврор, заглядывая в камеры.       — Кажется, да, — дрожащим голосом ответил Фрэвел.       — А что они тут несли, что всех покарают? Что они вам сделали?       Рон видел, как открылся рот Фрэвела, видимо, стремясь ответить, но в этот момент лицо его скривила гримаса боли. Он схватился за живот, падая на колени, и истошно заорал. Такие же душераздирающие крики летели и из камер братьев.       На глазах у Рона живот Фрэвела начал раздуваться, за секунды достигая размера беременной женщины на последнем сроке. Его тюремная роба лопнула по швам, обнажив кожу, натянутую до прозрачности. Под ней что-то шевелилось, извивалось, выпирая острыми углами.       — Что со мной?! — завопил Фрэвел, его глаза, полные ужаса, бешено завращались. — Вытащите это! Вытащите!       Мракоборец, стоявший у его камеры, отшатнулся, бледнея. Крик Фрэвела оборвался, превратившись в булькающий хрип. Его тело содрогнулось в последней судороге, а затем живот буквально разорвался изнутри. Но вместо крови и внутренностей наружу хлынули черные, блестящие, склизкие змеиные яйца. Они падали на каменный пол с мягким шлепком. То же самое происходило и в камерах братьев Фэнг. Тюремный отсек наполнился звуками лопающейся плоти и тихим, жутким шелестом падающих яиц.       Рон сидел на полу своей камеры, не в силах отвести взгляд от этого кошмара. Холодный пот струился по спине. Мракоборцы метались, не зная, что делать. Их голоса доносились словно сквозь толстое стекло. Появился Кингсли, который несколько раз обратился к Рону, прежде чем тот начал распознавать его речь.       — Уизли, ты в порядке? — прокричал министр в третий раз.       — Да… — кивнул Рон, но всем было очевидно, что это не так.       — Переведите его в подследственный отсек. — Отдал приказ Кингсли уверенным голосом, но Рон заметил, как ходит ходуном волшебная палочка в его руке.       Едва Рон с охранником вышли через дыру в стене, как за их спинами раздалось очередное распоряжение министра.       — Жгите здесь все.       — Игнис Максимус! — послышались выкрики, когда Рона уже вели по лестнице, переводя в другое помещение.