Глава 20. Азкабан

      — Это лучшая камера, — шепнул Рону охранник Азкабана, заводя его в тюремный бокс.       Тяжелым металлом лязгнула решетчатая дверь, запирая Уизли в крошечном отсеке. Черный камень холодных стен, узкая жесткая лежанка с тонким полотном-одеялом и ведро — вот и вся обстановка темницы.       Сразу после ареста Рона расколдовали в комнате допросов Министерства магии Британии. И первое, что он ощутил, был жесткий стул и до боли перетянутые запястья. Его била крупная дрожь, сотрясая тело то ли от холода, то ли от нервного напряжения.       Первый допрос вел начальник отдела мракоборцев — мистер Малгрейв, но Рон едва мог следить за его словами. Малгрейв хаотично носился по комнате, заламывая руки и растрепывая свои волосы. Эта истеричная картина была настолько нелепой, что даже секретарь, ведущий протокол допроса, смотрел на происходящее с откровенным недоумением.       — Так ты выполнял приказы мистера Ричарда Хантера? — почти кричал Малгрейв, нависая над Роном.       — Что с Гермионой и Розой? — в десятый раз повторял единственный вопрос Рон.       — Признай, Уизли, что это Хантер организовал ваше братство! — стучал кулаком по столу начальник мракоборцев.       — Где Гермиона и моя дочь? — тупо твердил в ответ Рон.       — Твои подельники уже во всем признались. Хантер вас собрал для практики черной магии! Признай это!!! — рык Малгрейва отразился от стен комнаты, и секретарь вздрогнул, шокированно глядя на своего начальника.       — Что с Гермионой и Розой…       И так по кругу несколько часов они изматывали друг друга, пока Малгрейв не сдался и не приказал отправить Рона в камеру Азкабана.       Первую ночь Рон провел в камере для подследственных — эти помещения были хоть ненамного, но теплее и комфортнее. Утром ему выдали скудный завтрак — стакан молока и ломоть белого хлеба, после чего снова доставили в знакомую комнату для допросов. Но внутри его уже ждал министр Кингсли.       Тот сидел расслабленно, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки, а на столе перед ним стояли две чашки кофе, от которых исходил поистине божественный аромат.       — Тебе сколько сахара? — первым делом задал вопрос Кингсли, как только Рон переступил порог.       — Я… — растерялся тот. — Две ложки…       Министр направил палочку на одну из чашек, и сахар в ней закружился сам собой, словно попав в маленький водоворот.       Кингсли еще раз взмахнул палочкой, и веревки с рук Рона исчезли.       — В Азкабане ужасно кормят. Садись, выпей кофе, — добродушно произнес министр.       Рон настороженно опустился на стул для допрашиваемых, потирая запястья, которые еще чувствовали давящую боль от веревок.       — Гермиона и твоя дочь в полном порядке. Они в Норе вместе с твоей матерью и защищены всеми чарами, которыми владеет Министерство.       Рон судорожно выдохнул, ощущая, как расправляется его грудная клетка. Он потянулся к кружке и сделал жадный глоток кофе, показавшийся ему сейчас живительным нектаром.       — Теперь готов… поговорить откровенно? — Кингсли слегка склонил голову, ожидая ответа.       — Да, — кивнул Рон, сглотнув комок в горле. За ночь он твердо решил придерживаться тактики своих бывших собратьев — рассказывать все, кроме правды о Братстве «Черной Луны». И вот он уже торопливо, сбивчиво выкладывал историю про Осмунда и Хантера, старательно выставляя последнего главным организатором.       Кингсли внимательно выслушал Рона, практически не задавая вопросов, а потом попросил секретаря выйти.       — Рон, я знаю, что ты мне сейчас многого не договариваешь. И я понимаю, зачем ты это делаешь. Эта организация действительно настолько могущественна?       Рон сразу стушевался под пристальным взглядом усталых глаз министра и промямлил только, что он рассказал все, что знал.       Кингсли потер веки, будто пытаясь прогнать сонливость, и опять обратился к Рону.       — Мы здесь с тобой один на один, и никто нас не подслушивает. Я тебе даю свое честное слово, что никто не узнает, что именно от тебя я узнал всю информацию.       Рон сделал еще один глоток кофе, ощущая, как внутри него борются страх и желание рассказать правду. Он смотрел на Кингсли — на его спокойные руки, на усталое, но честное лицо, на чашку кофе, которую тот пододвинул ему в жесте, лишенном всякого пренебрежения.       И Рон сдался. И не только из-за авторитета министра или силы его убеждения, а потому что больше не мог носить в себе этот груз. Словно плотина, не выдержавшая напора, его воля рухнула, и он выложил все, что видел и успел узнать о Братстве. Теперь, когда он заперт в Азкабане, Кингсли стал для него последней крепостью, единственным оплотом, на который он мог возложить надежды по защите своей семьи.       В завершение беседы министр пообещал честный суд, но попросил Рона дождаться процесса не в камере для подследственных, а в общем крыле с уже осужденными Фрэвелом и братьями Фэнг, и попытаться вывести их на откровенный разговор. У Рона была возможность провести время до суда в относительно сносных условиях, но он принял это предложение.       — Так, и кто это к нам пожаловал? — раздался знакомый голос Фрэвела, едва дверь камеры захлопнулась за Роном. — А мы думали, ты сдох.       Из мрака напротив медленно выплыла темная фигура, остановившись у толстой решетки. Он впился пальцами в прутья, и его костяшки побелели от напряжения.       Рон не поверил своим глазам. Если бы не голос, он никогда бы не узнал в этом изможденном обрюзгшем мужчине весельчака Фрэвела. Его когда-то толстые щеки повисли кожаными мешками, отливая нездоровым лиловым оттенком. Второй подбородок болтался как тряпка, а волосы отрасли и свисали грязными прядями. Тюремная роба моталась на теле безразмерным балахоном.       — Потрепала тебя жизнь, Фрэвел! — угрюмо откликнулся Рон. — Что-то ты совсем отощал. Если поймаю крысу — обязательно тебе отдам на перекус.       — Ничего-ничего, — прошипел Фрэвел. — Посидишь тут с наше — сам о крысе мечтать будешь.       — Что ты рассказал про них? — послышался зловещий шепот из соседней с Фрэвелом камеры.       Рон сразу понял, что речь идет о Братстве, а вот говорящего он не смог разглядеть — свет от единственного факела в тот угол совсем не попадал. Но это явно был один из братьев Фэнг.       — Ничего, — также шепотом ответил Рон, но, помня о просьбе Кингсли, тихо произнес. — «Черная луна» никогда не зайдет.       Это был девиз Братства, и слова повисли в сыром воздухе камеры, словно ядовитый туман.       — Помалкивай давай, — послышался испуганный голос второго брата из-за стены, и по торопливым шагам Рон понял, что заключенные забились в глубь своих камер.       И тут до него дошло, что они не будут говорить. И не потому что верны Братству, а потому что настолько боятся смерти, что даже жизнь в таких условиях для них дорога. Сама мысль о возможной расправе для них страшнее ежедневного угасания за решеткой.       Рон растянулся на своей жесткой койке, ощущая, как холод камня пробирает до костей. Но несмотря на всю ничтожность своего положения, у него имелся крошечный повод для радости — Гарри успел вернуть Гермионе память. И теперь, когда ее воспоминания и знания были с ней снова, Рон был уверен, что она сможет защитить и себя, и их дочь.       Следующим утром Рона разбудил грубый окрик охранника:       — Уизли, на допрос!       — А разве ему еще не вынесен приговор? — раздался сонный голос Фрэвела, но ответа он не получил.       Рона вели по бесконечным коридорам башни Азкабана, и он с отчаянной надеждой цеплялся за мысль, что за дверью вновь ждет Кингсли с его спасительным кофе. Он уже настраивался рассказать о том, что идея с его подселением к бывшим собратьям вряд ли принесет успех, когда, едва шагнув в комнату, он очутился в копне пушистых волос и почувствовал, как родные руки обвили его шею. Рон тут же обнял в ответ, прижавшись лицом к волосам и вдыхая знакомый запах дома.       — Ты… ты здесь? — пробормотал он, молясь не проснуться, если это вдруг сон.       — Да, Рон, и поверь, что тебе очень крупно повезло, что ты сейчас в Азкабане! — Гермиона отстранилась и посмотрела в его лицо. — Ты даже не представляешь, что иначе я бы с тобой сделала!       Сейчас, когда Гермиона отступила на шаг, Рон мог рассмотреть ее полностью. На ней был надет тот же джемпер, в котором она была еще у них дома в Новой Зеландии, а поверх наброшена явно не новая мантия.       — Гермиона, как Роза? С ней все хорошо? — задал Рон мучавший его вопрос, все еще сжимая ее руки.       — Все хорошо. Она с твоей мамой.       — Неужели это Гарри меня предал?       — Нет-нет! Он тоже ничего не знал. Это Джинни попросила мракоборцев отследить его звонок и вернуть его домой.       Эта новость принесла еще одну волну облегчения для Рона. То, что Гарри на его стороне, означало, что у него все еще есть друг, на которого можно положиться.       Гермиона мягко высвободила руки и присела за небольшой стол, кивком головы предлагая Рону сделать то же самое. Он тут же подчинился и только сейчас заметил, что на столе лежит толстая папка с какими-то документами.       — Гермиона, так ты меня простила? — неуверенно заговорил он, пытаясь получить ответ на главный для него вопрос.       — Рон, сейчас не об этом! — Гермиона строго на него посмотрела, раскрывая папку. — У нас мало времени!       — Для чего? — растерянно проговорил он.       — Для согласования твоей линии защиты! Я — твой адвокат.       Рон даже рот приоткрыл от удивления, наблюдая, как она деловито раскладывает документы перед собой.       — Нет! Какой же ты везунчик! Когда мне, по-хорошему, нужно было бы тебя прибить, ты угодил в Азкабан! — шлепнула ладонью по столу Гермиона и поджала губы.       — Гермиона, ты, по-моему, сейчас слишком пристрастна, чтобы быть моим защитником.       Рон чувствовал, что его тело понемногу расслабляется с приходящим осознанием, что Гермиона здесь и готова его защищать. И то, что она сейчас чертовски зла, говорило ему о ее чувствах больше слов.       — У меня был откровенный разговор с Кингсли. Впрочем, насколько я знаю, как и у тебя, и он, кажется, на нашей стороне. Я с ним посоветовалась, и мы решили, что будем отталкиваться от того, что действительно Братство организовал Хантер… Это, конечно, неправильно, но в этом есть смысл. Иначе… — голос Гермионы упал на последнем слове, но она глубоко вздохнула и решительно продолжила. — Иначе я боюсь за Розу.       — Гермиона, — Рон сжал ее руки, потянувшись к ней через стол. — Бери Розу и бегите! Поменяй свою внешность и имя. Затеряйся в какой-нибудь стране. Мне уже все равно не поможешь — Фрэвелу и Фэнгам дали пожизненное. Значит, меня ждет тот же срок…       — Ты с ума сошел? — Гермиона резко выдернула свои руки из его ладоней. — Я не брошу тебя! Слышишь? Именно поэтому я и предлагаю про Братство молчать!       Она резко поднялась, нервно отдергивая мантию, в которой запутались ее ноги, и, обогнув стол, подошла к Рону.       — Рон, — она обхватила руками его лицо, — я не брошу тебя! И не смей думать, что все потеряно! У тебя совсем другая ситуация, чем у сокамерников. Они вступали в организацию добровольно, а ты — по просьбе Гарри! Гарри это подтвердит. Ты действовал, как тайный агент. Это все меняет!       Рон посмотрел в горящие решимостью глаза Гермионы и ощутил прилив счастья. Разум твердил, что нужно умолять ее бежать, спасаться, увозить Розу подальше отсюда. Но другая его часть, та, что глубже, безмерно ликовала от одного ее присутствия. От того, что она здесь, с ним, и она — за него. Он широко улыбнулся, ощущая, как приятно холодят ее ладони его горящие щеки, и ощутил прилив надежды.       — Но все-таки кое-что серьезное есть и на тебя, — руки Гермионы соскользнули с лица Рона, и плечи ее поникли. Она вернулась на свое место, выбирая какой-то лист бумаги из стопки пергамента. — Убийство новорожденных единорогов и Осмунда…       — Я не убивал единорогов! — голос Рона задрожал от несправедливости обвинения.       — Я знаю, — печально покачала головой Гермиона. — Но они вменяют тебе, что ты знал, что отдаешь их на смерть. Ну, а с Осмундом вообще нет оправданий — даже если бы ты не признался в его убийстве сам, Клаус, его внук, слышал, как ты рассказывал Хантеру, как сделал это. Твое чистосердечное признание я постараюсь подать как смягчающее обстоятельство… Вообще, мне еще о многом нужно подумать. Пока у меня был только один день — я еще не во всем разобралась.       Она замолчала, уткнувшись в бумаги, но Рон видел, как дрожат ее пальцы, перебирающие пергаменты.       — Гермиона, а что… что было с тобой после того, как я завалил испытание год назад в Братстве? — Рон сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло. — Ты вспомнила, что с тобой было потом?       — Да, — кивнула Гермиона, отрывая взгляд от документов. — Меня увели в какую-то каморку, а через несколько часов пришел Хантер… А потом я очнулась в Новой Зеландии с четкой мыслью, что я Гермиона Сандерсон и мне нужно купить дом. Не волнуйся, Рон. Они мне ничего не сделали.       Ее голос стал мягким, а глаза немного затуманились, будто она обратила взор внутрь себя.       — Прости меня, — прошептал Рон в ответ.       — К этому вопросу вернемся позже! — вскинула руку Гермиона, и к ней вернулся ее адвокатский тон. — Ты должен мне доверять и делать все, что я скажу. Твоя история должна быть идеально выверена. Ты был агентом, внедренным по просьбе Гарри Поттера для сбора информации о подозрительной деятельности Хантера. Ты не вступал в Братство по своей воле. Ты действовал ради расследования. Все, что ты делал, было направлено на раскрытие их деятельности. Ну, и ради спасения моей жизни.       Гермиона снова погрузилась в бумаги, и ее перо заскользило по пергаменту, делая пометки. Рон смотрел на нее, и чувство вины и страха понемногу отступало, сменяясь странным спокойствием. Да, он в Азкабане. Да, ему грозит пожизненное заключение. Но Гермиона была здесь. Она сражалась за него. И пока она была рядом, ничто не казалось проигранным окончательно.       — А кто еще знает, что ты жива? — Только сейчас Рон сообразил, какой поднимется общественный шум в связи с такой новостью.       — Пока знает только твоя мама и Кингсли, и мне страшно думать, что будет, когда узнают все… — Гермиона на секунду оторвалась от своих записей. — Одно радует, что обвинения в моей смерти с тебя снимут.       — Время! — раздался суровый окрик из-за двери, и Рон с Гермионой одновременно вздрогнули.       — Уже? — вырвалось у Гермионы, и в ее движениях появилась несвойственная ей суетливость. Она принялась лихорадочно сгребать разбросанные листы пергамента, бессистемно засовывая их в потрепанную папку. Затем, спохватившись, с почти забытым жестом выхватила палочку и нацелила ее на беспорядочную стопку. — Колекта!       Чары сработали мгновенно, идеально выровняв края документов. Легкая улыбка тронула ее губы — горькая и ностальгическая.       — Совсем отвыкла от магии, — пробормотала она.       Сделав шаг вперед, она поднялась на цыпочки и поцеловала Рона в губы. Ее поцелуй был стремительным и отчаянным — в нем был и гнев, и прощение, и обещание. Он длился всего мгновение, но в нем поместилась вечность.       — Я еще к тебе приду, — пообещала Гермиона, натягивая глубокий капюшон мантии на голову, полностью скрывая лицо. Она вышла за дверь, и комната сразу превратилась для Рона в холодную и безжизненную каменную коробку.       Его вывели следом, вернув в отсек к остальным заключенным. Рон растянулся на своей лежанке, пытаясь разглядеть хоть что-то в причудливой игре теней факельного пламени, плясавших на потолке.       — Почему тебя вызывали на допрос? — донесся до него свистящий шепот Фрэвела, стоило охраннику покинуть их отсек.       — А кто сказал, что на допрос? — весело ответил Рон. — Просто поел по-человечески. У меня-то тут кругом знакомые!       — Не юли, Уизли! Мы правила знаем! — это послышался уже грубый рык из соседней камеры, находящейся за левой стеной.       — Кто там? Малкольм или Эдгар? — закладывая руки за голову, уточнил Рон. — Хотя, плевать. Я вас никогда не различал.       — Чего ты радуешься? — опять подал голос Фрэвел из темноты своей камеры.       — А чего грустить? Знаешь, что было у меня на завтрак? Сочные свиные колбаски, поджаренные до идеальной золотистой корочки. Жареные помидоры с грибами и бобами в томатном соусе. Соус самую малость пересолили, но я люблю солененькое. А как это все пахло!       Рон ощутил, как у него самого сжимается желудок в голодном спазме, но остановиться уже не мог.       — Тосты из белого хлеба были особенно хороши… Ну и пудинг, конечно. Куда без него. Сладкий, нежный, просто таял во рту…       — Заткнись! — заорал Фрэвел, всей грудной клеткой ударившись о прутья камерной решетки.       Рон только тихо засмеялся, молясь, чтобы сокамерники не слышали, как журчит его голодный живот. Он покосился на оставленный для него завтрак — воду в металлической кружке и кусок хлеба, лежащий сверху, — и тяжело вздохнул.       — Хотел предложить тебе свой хлеб. Он выглядит, конечно, не так аппетитно, как тосты, но раз ты не в духе…       Рон замолчал, прислушиваясь к тяжелому, свистящему дыханию Фрэвела. В соседних камерах царила гнетущая тишина — братья Фэнг затаились, словно призраки.       Рон снова выдохнул — глубоко и беззвучно, стараясь, чтобы это не выдало его смятения. Он пытался отогнать от себя давящую мысль, что отныне этот мрак, холод и отчаяние станут беспросветной чередой до конца его жизни. Но в этой гнетущей реальности теплилась одна искорка темного утешения — здесь у него есть на ком сорвать накопившуюся ярость.       День тянулся бесконечно долго. Его монотонность разбавили лишь визиты охранника — он дважды приносил еду. На обед заключенные получили миску похлебки, в которой плавала нечищеная картошка с куском какой-то шкурки, и хлеб. А на ужин было рагу, вид которого вызывал лишь тошноту, как, впрочем, и его запах.       Рон мужественно попробовал пару ложек, но понял, что еще не настолько оголодал. Миски же, которые охранник забирал у его собратьев, были абсолютно пусты.       К ночи похолодало еще сильнее. Рон завернулся в тонкое одеяло и, пытаясь представить, как Гермиона возится с Розой в Норе, начал проваливаться в сон. Ему привиделся Хогвартс. Главный зал. Они приехали с каникул и расселись за столы для факультетов. Шляпа поет свою новую песню. Загорелая Гермиона рядом щебечет о том, сколько книг она за лето прочла, а Рон пытается сосчитать количество веснушек на ее переносице. Ужасно хочется есть, но пир уже близко. Вот-вот закончится распределение первокурсников по факультетам, и столы начнут ломиться от всевозможных яств.       Внезапно Рон ощутил пронзительную боль в грудной клетке и резко схватился за грудь, сминая школьную мантию. Он громко охнул, и Хогвартс резко исчез, став опять холодной камерой Азкабана. Боль электрическим разрядом пронзила его позвоночник, прокатываясь от позвонка к позвонку, а затем поразила все тело. У Рона не было сил даже на то, чтобы позвать на помощь. Легкие сжались настолько, что вытеснили из себя весь воздух. Казалось, что каждая косточка в его организме сейчас ломается, дробясь на мелкие кусочки.       А потом хлынули воспоминания. С самого детства: вот Фред и Джордж пытаются накормить его заколдованной конфетой, а Артур вовремя их останавливает. Молли натягивает на него колючий свитер с буквой R, а Рон пытается увернуться. Чарли учит его летать на метле, а Билл — играть в шахматы. Они с Джинни пытаются вырвать друг у друга игрушечный меч, а Перси их разнимает. Миллионы картинок из жизни их семьи мелькали перед закрытыми глазами Рона, а в это время сердце будто сшивали тупой иглой.       Воспоминания все кружились разрозненным вихрем, вплетаясь в хаотичный водоворот. И хоть с каждой картинкой накатывала горечь вины перед родными, но вместе с ней возвращалось и спасительное чувство любви. Той самой — неидеальной, порой неуклюжей и прямолинейной, но крепкой и настоящей уизлевской любви.       И прежде, чем потерять сознание от боли, Рон понял, что его кровные узы восстановлены.