Глава 8. Падальщик

Есть люди, которые приходят после смерти. Не оплакать. Не закрыть глаза. Не произнести имя. Они приходят посмотреть, что плохо лежит. В старых трактатах таких называют ворами. Это неточно. Вор верит, что крадёт вещь. Падальщик знает, что кормится с останков.

Из записей Элеоноры Дагворт-Грейнджер о посмертных следах

Кикимер не вернулся ни к вечеру, ни на следующее утро, ни через три дня. Дом номер двенадцать на площади Гриммо продолжал жить вокруг них своей скрипучей, мрачной жизнью. Двери вздрагивали от сквозняков, которых не должно было быть. За портретами кто-то шептался, пока Гермиона не подходила слишком близко. По ночам трубы стонали так, будто дом видел дурные сны и не мог проснуться. Они привыкали. Или делали вид. Гарри почти всё время держался кухни, гостиной и комнаты Регулуса. Иногда поднимался туда один, хотя ничего нового там найти уже было нельзя. Гермиона несколько раз заставала его у стола: он стоял, глядя на две кривые линии в пыли и маленькую пуговицу рядом с ними. Не трогал. Не говорил. Просто смотрел, словно пытался удержать в голове невозможную мысль: Сириус умер, так и не узнав, что его брат не был только трусом из старого чистокровного дома. Рон сначала ворчал, что Кикимер наверняка решил принести Наземникуса частями и теперь выбирает, с какой начать. Потом перестал шутить так часто. Потому что дни тянулись. Снаружи мир менялся быстрее, чем они успевали понимать. Газеты появлялись нерегулярно. Иногда Гарри приносил их с крыльца, наложив на себя столько защитных чар, что Рон каждый раз спрашивал, не собирается ли он заодно ограбить Гринготтс. Иногда их доставал Кикимер — или не Кикимер, а дом, потому что свежий выпуск "Ежедневного пророка" однажды просто лежал на кухонном столе рядом с тарелкой горячих гренок, и никто не смог объяснить, как именно он туда попал. Гермиона читала газеты медленно. Слишком медленно, по мнению Рона. — Ты пытаешься выжать из букв признание? — спросил он однажды, когда она в третий раз перечитывала заметку о “временных мерах по стабилизации магического сообщества”. — Я пытаюсь понять, чего они не написали. — А. Конечно. Самая весёлая часть газеты — невидимая. Гарри сидел рядом, мрачный, с чашкой остывшего чая в руках. — Скримджера почти не упоминают. Гермиона опустила взгляд на колонку. "Бывший министр магии Руфус Скримджер погиб при трагических обстоятельствах в ходе событий, связанных с передачей полномочий…" Трагические обстоятельства. Передача полномочий. Слова были вымыты до костей. В них не осталось ни отказа выдать Гарри, ни пытки, ни смерти. Только сухой официальный прах, который можно было смести с полосы и заменить следующим постановлением. Гермиона провела пальцем по краю газеты. Бумага оставила на коже серый след. — Они не пишут, что его убили. — А должны? — Рон взял кусок хлеба. — То есть, я понимаю, должны, но это же они. Через неделю напишут, что он споткнулся о собственную вредность. Гарри не улыбнулся. — Он не выдал меня. Рон перестал жевать. Гермиона подняла глаза. Гарри смотрел в чашку. — Его пытали. Он мог сказать. Не сказал. Несколько секунд никто не произносил ни слова. В доме Блэков молчание всегда становилось чьим-то портретом. Оно сразу получало лицо, фамилию, мёртвые губы и право судить живых. Гермиона почувствовала, как на шее под волосами поднялись мурашки. — Значит, они убили его за это, — сказала она. Гарри кивнул. Его пальцы сжались вокруг чашки так сильно, что фарфор тихо скрипнул. Рон посмотрел в сторону, к холодному очагу. — И теперь пишут "передача полномочий". Гермиона сложила газету пополам. Аккуратно. Если бы она скомкала её, стало бы легче только на секунду. На первой полосе мелькали новые имена и старые лица. Пий Толстоватый всё ещё числился министром, но в каждой формулировке чувствовалась чужая рука на его шее. Появлялись распоряжения о регистрации магглорождённых, о проверке происхождения, о незаконном присвоении магических способностей. Слова двигались по бумаге рядами — аккуратными, официальными, уверенными. Так когда-то Амбридж вешала на стены Хогвартса образовательные декреты: бумага, печать, рамка, улыбка. Всё чисто. Всё по правилам. Всё с кровью под лаком. До первого сентября оставались сутки. Гермиона подумала об этом утром, когда услышала за окном далёкий шум улицы. Машина проехала слишком близко, потом хлопнула дверь, кто-то в соседнем доме засмеялся. Маггловский Лондон жил дальше, не зная, что завтра дети волшебников снова пойдут на вокзал, пройдут сквозь барьер и сядут в поезд до школы, которая больше не была школой. Невилл. Джинни. Луна. Все, кто вернутся. Все, кто не смогут не вернуться. — Завтра Хогвартс-экспресс, — сказал Рон вечером, будто прочитал её мысли, и сразу поморщился. — Странно, да? Гарри стоял у раковины, спиной к ним. — Что? — Не ехать. Гарри ничего не ответил. Рон поёрзал на скамье. — Я знаю, звучит идиотски. Мы тут, за нами охотятся, Министерство захвачено, у нас кусок души Сам-Знаешь-Кого где-то в мире, и всё такое. Но… — Он замолчал, пытаясь подобрать слова, и от этого стал почти беззащитным. — Каждый год был поезд. Даже когда всё было паршиво, был поезд. Тележка со сладостями. Купе. Споры, кто где сядет. Фред и Джордж что-нибудь взрывают. Гарри делает вид, что не рад шоколадным лягушкам, хотя рад. Ты читаешь уже в поезде, потому что, конечно, нельзя просто ехать. Гермиона смотрела на его руки. Рон крутил между пальцами ложку, и ложка тихо стучала о край стола. — Я не читаю в поезде всегда, — сказала она. Он поднял бровь. — Гермиона. — Ладно. Почти всегда. — Вот. Гарри повернулся. На лице у него не было раздражения. Только усталость, от которой он казался старше и младше одновременно. — Хогвартс больше не наш. Фраза получилась сухой. Гермиона почувствовала, как она ударилась о стол, о стены, о чашки, которые Кикимер начал оставлять чистыми. Рон опустил ложку. — Не говори так. — А как говорить? — Не знаю. Но не так. Гарри отвернулся к раковине. Гермиона хотела сказать что-нибудь разумное. Что они вернутся. Что Хогвартс не принадлежит Кэрроу. Что школа пережила тысячу лет и переживёт ещё одну войну. Любая из этих фраз была бы правильной. Ни одна не была бы правдой до конца. Она вспомнила коридоры после отбоя, пергамент в кармане, короткое “здесь”, которое когда-то могло прийти из другой части замка. Каменные лестницы. Библиотеку. Запретную секцию. Подземелья. Астрономическую башню. Чёрное озеро. Пещеру. Хогвартс был не только школой. Для неё он стал местом, где чужой враг сначала увидел её слишком внимательно, потом научился быть рядом так, чтобы никто не заметил, а потом стал таким следом под кожей, который невозможно было стереть без крови. Завтра поезд уйдёт без неё. И без него рядом с ней. Гермиона опустила взгляд на стол. Под одеждой изумруд лежал холодно, как маленькая ночь. — Хогвартс всё равно наш, — сказала она тихо. Гарри обернулся. Рон тоже посмотрел на неё. Она не подняла глаз. — Просто сейчас он в чужих руках. Рон медленно кивнул. — Это звучит лучше. Гарри ничего не сказал. Но в его лице на мгновение что-то дрогнуло. В этот момент дверь кухни скрипнула. Все трое вскинули палочки. На пороге никого не было. Зато на столе рядом с очагом стояла новая тарелка с жареным мясом, картофелем и маленькой миской соуса. Запах поднялся густой, горячий, почти оскорбительно домашний. Рон уставился на тарелку. — Либо Кикимер начал нас кормить, либо дом решил откармливать перед убийством. Гарри опустил палочку. На лице у него появилась странная, осторожная мягкость. — Он делает это из-за Регулуса. Гермиона подошла к тарелке. Мясо было горячим. Слишком свежим, чтобы появиться случайно. Рядом лежали три вилки, вычищенные до блеска. — Не из-за нас, — сказала она. — Да, — ответил Гарри. — Но всё равно делает. Рон уже сел ближе. — Я готов уважать мотивы позже. Гермиона посмотрела на него строго. Он поднял руки. — Что? Уважать на голодный желудок сложнее. Гарри тихо хмыкнул. Это был почти смех. Почти.

* * *

Малфой-мэнор готовился к первому сентября так, будто школа была не началом года, а продолжением приговора. На кровати Драко лежала раскрытая дорожная сумка. Не сундук. Сундук был слишком школьным. Слишком прежним. В прошлом году в него ещё можно было бросить мантии, учебники, перчатки, запасной галстук, флакон одеколона, пару писем, которые не следовало хранить, и сделать вид, что всё это обычный беспорядок перед поездом. Теперь сумка лежала на покрывале аккуратно, почти пусто. Чёрные мантии. Сменная рубашка. Палочка. Флакон бодрящего зелья. Два стабилизатора, которые Нарцисса положила сама и ничего не сказала. Тонкие перчатки. Ни учебников. Ни сладостей из "Сладкого королевства". Ни бессмысленных школьных вещей, которые раньше казались раздражающими, а теперь почти неприлично живыми. Драко стоял у кровати и смотрел на сумку. Завтра Хогвартс-экспресс снова отойдёт от платформы девять и три четверти. Первокурсники будут мяться у дверей, задирать головы, прятать страх за слишком громкими голосами. Чистокровные семьи будут прощаться с детьми так, будто отправляют их в продолжение родовой гостиной. Полукровки и магглорождённые… Он остановил мысль. Не все магглорождённые поедут. Многие не посмеют. Многих уже ищут. Некоторых заставят доказать, что магия у них не украдена, будто магию можно вытащить из чужого кармана, как монету. Грейнджер не поедет. Эта мысль была самой простой. И самой невыносимой. Драко резко отвернулся от кровати и подошёл к окну. Сад внизу был слишком тёмным. В конце августа ночи ещё не должны были быть такими тяжёлыми, но в Мэноре сезон давно перестал иметь значение. Здесь всё время стояла одна и та же погода: ожидание чужого шага в коридоре. Хогвартс без Гермионы. Он попытался представить это и сразу пожалел. Большой зал. Столы. Свечи. Слизеринская лавка под ним. Гриффиндорский стол напротив, где больше не будет каштановых волос, склонившихся над книгой. Она не поднимет руку на уроке. Не бросит на него взгляд через библиотеку так быстро, что никто не поймёт. Не пройдёт по коридору с сумкой, полной невозможных решений. Не напишет "здесь" на пергаменте, пока он сидит под землёй и делает вид, что просто читает. Хогвартс без неё не становился пустым. Он становился подозрительным. Слишком много мест знали её. Слишком много камня помнило их молчание. Купе старост. Первый раз, когда он увидел её другой — резкой, собранной, почти вызывающе взрослой. Свет на значке. Чёртова кожаная куртка. Его собственная злость от того, что она больше не помещалась в удобную карикатуру. Коридоры после обхода. Почти касание плечом. Почти улыбка. Почти слово, которое можно было бы не вытаскивать из себя с кровью. Библиотека. Её пальцы на полке выше нужной книги. Его рука, оказавшаяся слишком близко. Запах пергамента, чернил и чего-то тёплого, живого, что потом стало опаснее любой магии. Выручай-комната. Башня. Ванная старост. Пещера. Вода чёрного озера. Её голос: — Не потеряй себя — и я тебя найду. Драко сжал зубы. Хогвартс теперь будет другим. Не из-за отсутствия гриффиндорской грязнокровки, сказал бы он когда-то. Не из-за неё. Он мог бы произнести это сейчас даже вслух, и никто в доме не услышал бы лжи. Потому что ложь стала бы слишком старой, слишком привычной, почти похожей на фамильную мебель: стоит, занимает место, все делают вид, что так и должно быть. Но правда была проще. Хогвартс изменится, потому что там больше не будет их тайного "здесь". И потому что вместо неё там будут Кэрроу. Амикус и Алекто. Драко видел их за ужином. Алекто смеялась, ковыряя ногтем в крошках хлеба, и рассказывала Беллатрисе, что дети быстро учатся, если правильно выбирать примеры. Амикус говорил о дисциплине с мокрым удовольствием человека, который наконец получил разрешение на собственную мерзость. Снейп будет директором. Эта мысль не успокаивала. Она делала всё ещё сложнее. Снейп был не защитой. Снейп был тенью между ножом и горлом; иногда тень могла сбить удар, но никто в здравом уме не называл бы её безопасностью. Завтра ученики вернутся в школу. Пэнси. Блейз. Тео. Гриффиндорцы, которых теперь можно будет наказывать официально. Младшие курсы, которые ещё не умеют прятать лица. Невилл Лонгботтом с его новой упрямой тишиной. Джинни Уизли. Луна Лавгуд. Все, кто останется вместо Поттера. Вместо Грейнджер. Дверь открылась без стука. Драко не обернулся. — Ты не собрался, — сказала Нарцисса. — Там нечего собирать. Она вошла и закрыла дверь за собой. В отражении окна он видел её лицо: бледное, выверенное, с усталостью у рта, которую она никогда не показывала при гостях. В руках у неё был шарф — тёмно-серый, мягкий. Она положила его на край кровати рядом с сумкой. — В Шотландии будет холодно. — В Хогвартсе всегда холодно. — Не всегда. Он почти усмехнулся. Нарцисса подошла ближе, но не коснулась его. — Ты завтра поедешь не как ученик, Драко. Он закрыл глаза. — Я знаю. — Тебя будут видеть. — Я знаю. — Твои слова будут повторять. — Я знаю. — И твое молчание тоже. Вот это заставило его повернуться. Нарцисса смотрела прямо. Не мягко. Правдиво. — Мама… — Не объясняй мне, что ты понимаешь. — Она сказала это тихо, но в голосе впервые за вечер появился металл. — Я не спрашиваю, понимаешь ли ты. Я прошу тебя помнить. Драко посмотрел на её руку. Пальцы лежали на шарфе. Без украшений, кроме кольца. Он вдруг вспомнил её руки на его плечах перед первым курсом — короткое движение, запах духов, шёпот: "держи спину прямо". Тогда Хогвартс был доказательством того, что он принадлежит миру. Теперь Хогвартс становился местом, куда его отправляли смотреть, как мир ломает их всех. — Что именно? — спросил он. Нарцисса задержала взгляд на его лице. — Что живым иногда остаётся тот, кто не делает лишнего. Его горло стянуло. Она не произнесла "герой". Не произнесла "сопротивление". Нарцисса вообще не произносила того, что могло превратиться в улику. Драко кивнул. — Я не собираюсь быть героем. — Хорошо, — сказала она. — Герои в нашей семье плохо заканчивают. Даже если становятся ими слишком поздно. Он понял, о ком она. Регулус Блэк. Мальчик из её семьи. Мёртвый задолго до того, как Драко родился. Имя, которое в доме Блэков, вероятно, произносили с презрением или не произносили вовсе. Ещё один чистокровный сын, которого великий Лорд использовал и выбросил. Нарцисса подошла и всё-таки коснулась его щеки. Очень быстро. Так, будто у самой не было права на это движение. — Вернись, — сказала она. Не "будь осторожен". Не "не опозорь фамилию". Не "служи". Вернись. Драко накрыл её пальцы своей рукой на одну секунду. — Вернусь. Он не имел права обещать. Поэтому сказал. Нарцисса ушла почти сразу. Драко остался у окна до тех пор, пока в комнате не стало совсем темно. Внутри чёрное озеро лежало под снегом. Снег не таял. Но где-то у самого края, там, куда даже он смотрел редко, была одна тонкая линия — не трещина, нет. След от руки, которую когда-то приложили к льду с другой стороны. Здесь. Он закрыл глаза. Завтра Хогвартс уйдёт без неё. Но, может быть, если он не потеряет себя, однажды она всё равно найдёт дорогу обратно.

* * *

Кикимер вернулся в ночь перед первым сентября. Сначала в доме что-то грохнуло. Рон, который задремал прямо за кухонным столом, подскочил так резко, что ударился коленом о ножку и выругался. Гарри уже стоял с палочкой в руке. Гермиона проснулась от собственного движения: её пальцы сжимали палочку раньше, чем она открыла глаза. Второй хлопок раздался в прихожей. Потом вопль. — Отпусти, ты мешок с ушами! Я свои права знаю! — Права! — взвизгнул Кикимер так, что где-то наверху возмущённо зашевелился портрет. — Вор говорит о правах в доме молодого хозяина Регулуса! Падаль вонючая! Кикимер должен был откусить ему ноги! — Кикимер! — рявкнул Гарри. В кухню влетел Наземникус Флетчер. Точнее, его втащили. Он был связан чем-то похожим на порванную гардину, поверх которой Кикимер для надёжности наложил несколько узлов, явно не все физического происхождения. Наземникус рухнул на каменный пол, прокатился боком и застонал. От него пахло так, будто он несколько дней прятался в ящике с мокрыми носками, табаком и дешёвым огневиски. Кикимер появился следом. Грязный, взъерошенный, сияющий. Его большие глаза горели мстительным восторгом. На одном ухе болталась нитка. В руках он держал кусок ткани, которым, вероятно, собирался придушить пленника при первой возможности. — Кикимер нашёл вора, хозяин! Кикимер нашёл грязного Флетчера! Кикимер гнал его по сточным трубам, по мусорным дворам, по кабакам, где пахнет, как от тряпок предателей крови! Кикимер привёл его живым, потому что хозяин приказал привести, а не задушить! — Очень предусмотрительно, — пробормотал Рон, потирая колено. Наземникус поднял голову. Лицо у него было серое, щетина торчала клочьями, один глаз слезился. Он увидел Гарри и попытался улыбнуться. — Гарри, мальчик мой… — Не называй меня так. Улыбка с лица Флетчера слезла быстрее пота. Гарри стоял у стола. Палочка опущена, но вся его поза была хуже наставленной палочки. Плечи жёсткие. Лицо пустое. Глаза — зелёные, холодные, как бутылочное стекло на дне реки. Наземникус заёрзал. — Слушай, я понимаю, недоразумение, домовик этот совсем спятил, напал на меня, между прочим, среди бела дня… — Ночью, — сказал Рон. — Существенно не меняет… Кикимер бросился вперёд. — Кикимер покажет, что существенно меняет! Гермиона взмахнула палочкой, и эльф замер в полушаге, дрожа от ярости. — Сначала он ответит на вопросы. Кикимер медленно повернул к ней голову. В его взгляде на миг мелькнула старая ненависть. Привычная. Выученная. Но он сдержался. Только оскалился и отступил к Гарри, будто именно там теперь проходила единственная линия мира, которую он признавал. Наземникус заметил это и сразу попытался воспользоваться. — Вот видишь, Гарри, даже она понимает, что… — Медальон, — сказал Гарри. Флетчер замолчал. В комнате стало слышно, как где-то капает вода. Один раз. Второй. Гермиона почувствовала, как поднимается неприятное, горячее раздражение. Не взрывное — плотное. Как жар под крышкой. Перед ней лежал человек, который пах страхом и враньём. Человек, который сидел за этим столом при Сириусе. Человек, которого Орден терпел, потому что он был полезен, знал улицы, доставал сведения, таскал грязные новости из мест, куда приличные люди не ходили. А потом Сириус умер. И Наземникус пришёл в его дом. Не к могиле. Не к Гарри. Не к памяти. К шкафам. — Какой медальон? — спросил Флетчер, но голос уже подвёл его. Кикимер заскулил от ярости. Гарри сделал шаг ближе. — Старый. Тяжёлый. Его нашли в гостиной. Ты забрал его из этого дома. Наземникус облизнул губы. — Послушай, там много старья валялось. Никому не нужного. Пустой дом… Гарри ударил ладонью по столу. Звук разрезал кухню так резко, что Рон вздрогнул. — Он был мёртв, а не пустой. Флетчер сжался. Гермиона не сразу поняла, что встала. Стул скрипнул за её спиной. Руки у неё были холодные, но внутри всё стало очень тихо и злое. Она смотрела на грязный воротник Наземникуса, на его руки — короткие пальцы, обкусанные ногти, тёмные полосы грязи в складках кожи. Эти руки открывали ящики Сириуса. Эти руки вытаскивали вещи из дома, где Гарри ещё не успел научиться дышать без крёстного. — Ты не вор, — сказала она. Наземникус моргнул. — Чего? Рон посмотрел на неё. Гарри не шевельнулся. Гермиона сделала шаг ближе. — Вор крадёт у живых. Флетчер попытался усмехнуться. Не смог. — Ты пришёл кормиться с мёртвого дома, — сказала она. Голос не сорвался. От этого слова стали тяжелее. — Ты падальщик. На секунду даже Кикимер перестал дышать шумно. Наземникус отвёл глаза. И именно это выдало его сильнее любого признания. Гарри медленно сел. Не от слабости. Будто если бы он остался стоять, ему пришлось бы ударить. Рон под столом сжал кулаки. — Гермиона, — тихо сказал он. Она не ответила. Флетчер заёрзал в своих путях. — Ладно, ладно! Был медальон. Старый, мерзкий, с зелёной штукой. Я не знал, что он кому-то нужен. Кикимер завыл. — Медальон молодого хозяина Регулуса! — Я не знал! — взвизгнул Наземникус. — Я вообще не знал, что это за штука! Вы думаете, на ней было написано "не трогать, семейная трагедия внутри”? Гарри поднял голову. Флетчер тут же заткнулся. Гермиона медленно села обратно. Колени почему-то стали ватными. Слово "падальщик" всё ещё стояло в комнате, как запах гари после заклинания. — Где он? — спросила она. Наземникус перевёл взгляд на неё, потом на Гарри. — У меня его нет. Кикимер бросился вперёд снова, но Гарри резко поднял руку. — У кого? Флетчер сглотнул. — Его забрали. Рон наклонился через стол. — Кто? — Министерская ведьма. В Косом переулке. Я немного торговал… — Краденым, — сказала Гермиона. — Сильно сказано. — Точно сказано. Флетчер замялся, потом решил не спорить. — Меня прижали. Лицензии, проверки, всё такое. Сейчас же все друг друга трясут. Она сказала, что может отправить меня куда надо. А я, сами понимаете, не любитель камер. Гарри смотрел на него не моргая. — Имя. — Я не сразу понял, кто она. Сначала подумал — просто чиновница. Маленькая такая. Вся розовая. Бант в волосах, голосок, будто сиропом давишься. Но потом узнал. Она в Хогвартсе у вас была, да? Жаба эта. Гарри побледнел. Рон резко выпрямился. Гермиона почувствовала, как у неё под ложечкой стало холодно. Не страх. Узнавание. Тарелки с котятами. Розовый кардиган. Запах сладких духов. Кровавые строки на руке Гарри. Я не должен лгать. — Амбридж, — сказала она. Флетчер ткнул в неё пальцем, насколько позволяли путы. — Вот! Она! Долорес Амбридж. Забрала медальон. Сказала, что это компенсация за мою… несогласованную торговлю. — Взятка, — сказал Рон. — Штраф в натуральной форме, если смотреть творчески. Кикимер зашипел. — Вор смеётся над медальоном молодого хозяина Регулуса… — Кикимер, — сказал Гарри. Эльф замолчал. Гарри смотрел на Флетчера так, будто видел не его, а маленькую толстую женщину в розовом, которая когда-то держала его руку на столе, пока перо резало кожу снова и снова. — Она знала, что это? — Откуда мне знать? — Наземникус заёрзал. — Сказала, что вещь старинная. Чистокровная, кажется. Что-то там про Слизерина. Я не слушал особо, я был занят тем, чтобы меня не отправили в Азкабан. Гермиона закрыла глаза. Слизерин. Амбридж носит медальон как доказательство чистоты. Где-то внутри всё сложилось с такой мерзкой точностью, что её почти затошнило. Волдеморт расколол душу и спрятал кусок в медальоне Салазара Слизерина. Регулус украл его, умер в пещере и оставил Кикимера пытаться уничтожить невозможное. Наземникус вытащил медальон из мёртвого дома, потому что вещь плохо лежала. А теперь Амбридж носит его на груди, возможно, у самой кожи, как украшение, как родовую ложь, как право судить тех, кого она всегда ненавидела. — Она его носила? — спросила Гермиона. Флетчер кивнул. — На шее. Прямо поверх этого своего… розового. Рон издал короткий, почти неверящий звук. — Амбридж носит крестраж. Слово повисло над столом. Крестраж. Они почти не произносили его без необходимости. Даже здесь, под защитами дома, слово звучало слишком тяжело, как предмет, который не стоило класть на дерево. Гарри сел обратно медленно. Его пальцы легли на левую руку. Не на шрам от Волдеморта. Ниже. На место, где когда-то Амбридж заставляла его писать кровью. Гермиона увидела это движение и почувствовала, как злость поднялась снова. Горячее. Чище. — Где она сейчас? — спросил Гарри. Флетчер сглотнул. — В Министерстве, где же ещё? Я слышал, она теперь при какой-то комиссии. По магглорождённым. Регистрация, проверки. Говорят, важная стала. Ну, важнее, чем была. Хотя куда уж… Гермиона встала так резко, что стул ударился о стену. Комиссия по магглорождённым. Газетные формулировки ожили. Проверка происхождения. Незаконное присвоение магии. Суд. Палочки. Люди, которых заставят доказывать, что их собственное тело не украло чудо у тех, кто считал себя владельцами мира. Рон посмотрел на неё. — Гермиона? Она не сразу смогла ответить. В горле было сухо. Амбридж. После всего. После Хогвартса, после Дамблдора, после Министерства, после возвращения Волдеморта, после смерти Сириуса — она снова нашла себе кабинет, печать, правила и людей, которых можно ломать официально. И теперь у неё на груди висела часть души Волдеморта. Гермиона вдруг поняла: это почти не искажало Амбридж. Медальон не делал её чудовищем. Он просто оказался на том, кто давно говорил с чудовищем на одном языке. — Нам нужно попасть в Министерство, — сказал Гарри. Никто не ответил сразу. За окном было темно. Где-то далеко, за чарами, Лондон жил последней ночью перед первым сентября. В домах собирали школьные вещи. Матери проверяли мантии. Дети гладили сов, спорили с братьями и сёстрами, прятали сладости в сундуки, жаловались, что лето кончилось. А они сидели в кухне дома Блэков и смотрели на связанного падальщика, который принёс им дорогу в сердце нового режима. — Не сегодня, — сказала Гермиона. Гарри повернулся к ней. — Гермиона… — Не сегодня. Нам нужен план. Оборотное зелье. Распорядки. Вход. Выход. Кто работает рядом с ней. Где комиссия. Как проходит охрана. Как забрать медальон так, чтобы нас не схватили сразу. Слова выходили быстро, одно за другим, и от этого ей стало легче. План был воздухом. План был кожей поверх раны. Рон кивнул. — Она права. Гарри сжал челюсть. — Я знаю. Наземникус осторожно поднял голову. — Тогда, может, я уже… Три палочки одновременно повернулись к нему. Флетчер замер. Рон улыбнулся без всякой радости. — Даже не заканчивай.

* * *

Допрос длился ещё почти час. Наземникус врал плохо, но много. Гермиона записывала. Косой переулок. Проверка. Министерские патрули. Амбридж. Розовая мантия. Медальон поверх одежды. Комиссия по регистрации магглорождённых. Входы. Лифты. Атриум. Чем больше деталей она вытаскивала из Флетчера, тем грязнее чувствовала себя сама. Не потому, что он говорил о чём-то особенно страшном. Скорее наоборот: всё было буднично. Взяли за нелегальную торговлю. Пригрозили. Отняли вещь. Пошли дальше. Так и строится новый порядок. Не всегда с криков. Иногда — с чиновницы, которая забирает у мелкого вора украденную вещь и вешает её себе на шею. Когда Гарри наконец разрешил Кикимеру утащить Наземникуса в кладовую — "запереть, не калечить", пришлось повторить дважды, — кухня стала почти тихой. Рон устало потёр лицо. — У меня от него даже уши грязные. Гарри смотрел на список Гермионы. — Амбридж. Её имя он произнёс так, будто оно царапнуло ему рот изнутри. Гермиона видела его левую руку. Гарри больше не держался за старый шрам, но пальцы всё равно лежали рядом с ним — привычно, бессознательно. Тело помнило то, о чём голова старалась не думать. — Она не должна была получить власть снова, — сказал Рон. — Но получила, — ответила Гермиона. Рон посмотрел на неё. — Ты сейчас звучишь очень мрачно. — Я сейчас очень мрачная. Он кивнул. — Справедливо. Гарри сел, наконец, и уронил голову на руки. Несколько секунд он молчал. Потом сказал: — Она носит его, потому что думает, что он делает её… лучше. Гермиона посмотрела на список. Медальон Слизерина. Чистая кровь, украденная история, чужая реликвия, чужая смерть, кусок души Волдеморта. — Она всегда хотела, чтобы вещи подтверждали её право давить на других, — сказала Гермиона. — Должность. Печать. Декрет. Кабинет. Теперь медальон. Рон поморщился. — Ты думаешь, он на неё влияет? Гермиона не ответила сразу. Вопрос был слишком ранним. Но внутри уже шевельнулось то самое неприятное чувство, которое появлялось рядом с чужой памятью, повреждённой не до конца. Медальон не мог быть просто вещью. Он не был воспоминанием и не был живым. Что-то между. Оторванный остаток, прицепленный к золоту. Голодная форма без тела. — Думаю, он усиливает то, что уже есть, — сказала она медленно. Гарри поднял голову. — Как дементоры? — Нет. Дементоры вытягивают счастье. Это… — Она замолчала, раздражённая тем, что не может сразу найти слово. — Это другое. Медальон принадлежал ему. Часть его души внутри. Если он действует, то, вероятно, давит на слабые места. На страх. На злость. На то, что человек и так прячет плохо. Рон сглотнул. — Весело будет его носить. Гермиона закрыла блокнот. — Мы ещё не знаем, как его носить и как уничтожить. — Зато знаем, у кого он, — сказал Гарри. Он поднялся. В лице появилась та же узкая решимость, которая была после рассказа Кикимера. Боль получила направление. Гермиона почти ненавидела, как быстро это с ним происходило. Как только появлялась цель, Гарри мог идти, даже если внутри всё ещё кровило. Это спасало его. И убивало понемногу. — Завтра, — сказала она. — Завтра первое сентября, — сказал Рон. Гарри посмотрел на него. — И? Рон пожал плечом, но движение получилось неловким. — Просто… все будут на вокзале. В Министерстве могут быть другие смены. Родители, охрана, проверки, паника. Или наоборот тише. Не знаю. Надо подумать. Гермиона удивлённо посмотрела на него. Рон заметил и нахмурился. — Что? — Ничего. — У меня тоже иногда бывают мысли стратегического характера. — Я не сказала, что не бывают. — Ты подумала. — Я не успела. Он фыркнул. Гарри впервые за ночь почти улыбнулся. Почти. И это было так болезненно похоже на прежние вечера перед школой, что Гермиона на мгновение не выдержала и отвернулась. С первого сентября начинался учебный год. Только не для них. Для них начинался путь в Министерство.

* * *

Драко не спал до рассвета. Когда за окнами посерело, он уже был одет. Мантия сидела безупречно. Волосы зачёсаны ровно. Лицо в зеркале выглядело так, как должно было выглядеть лицо Малфоя, возвращающегося в Хогвартс при новой власти: спокойное, холодное, немного усталое ровно настолько, чтобы это можно было принять за скуку. Он смотрел на отражение и думал, что зеркало лжёт лучше людей. На столе лежал сложенный шарф Нарциссы. Драко взял его не сразу. Пальцы скользнули по мягкой шерсти. Ткань была тёплой, хотя в комнате было холодно. Может быть, Нарцисса наложила чары. Может быть, просто держала его в руках перед тем, как принести. Он положил шарф в сумку. В коридоре уже слышались шаги. Дом просыпался. Пожиратели, которые ночевали в мэноре, говорили громко. Кто-то смеялся. Кто-то спорил о новых назначениях. Кто-то произнёс фамилию Кэрроу с тем удовлетворением, с каким обсуждают удачно поставленную ловушку. Драко вышел. У лестницы стояла Нарцисса. Она не обняла его. Не при всех. Только поправила воротник мантии, хотя он и так был ровным. — Держи спину прямо, — сказала она. Фраза из детства. Из первого курса. Из другого мира. Драко посмотрел на неё. — Да, мама. Внизу Беллатриса смеялась. — Как трогательно. Первый день школы. Драко спустился, не отвечая. В камине уже горело зелёное пламя. Хогвартс ждал. Но не тот. Гермионы там не будет. Он шагнул к камину и на секунду почувствовал под ногами не мрамор Мэнора, а каменный пол коридора возле библиотеки. Почти услышал шорох пергамента. Почти увидел, как она идёт впереди, не оборачиваясь, но точно зная, что он рядом. Здесь. Пламя поднялось вокруг него зелёной стеной. Драко закрыл глаза. Не потерять себя.

* * *

На площади Гриммо Гермиона снова разложила записи на столе. Амбридж. Министерство. Медальон. Комиссия. Оборотное зелье. Гарри стоял у окна, хотя из него нельзя было увидеть ничего, кроме грязного стекла и намёка на улицу. Рон пытался допросить у Кикимера ещё тостов, но делал это осторожно — после ночи даже он понял, что отношения с эльфом теперь стали сложнее, чем “он нас ненавидит”. Кикимер поставил на стол чайник. Потом посмотрел на Гарри. — Хозяин заберёт медальон молодого хозяина Регулуса у розовой ведьмы? Гарри повернулся. — Да. Кикимер кивнул. В его морщинистом лице не было радости. Только ожидание, старое и острое, как нож, который слишком долго точили об одну и ту же кость. — Кикимер будет ждать. Он исчез. Гермиона смотрела на пар над чайником. Снаружи начиналось первое сентября. Где-то поезд уже готовили к дороге. На платформе скоро закричат совы, дети начнут обнимать родителей, школьные сундуки покатятся по камню. Хогвартс-экспресс уйдёт на север. Без них. Гермиона взяла перо. Чернила на кончике дрогнули. Она написала первое слово на чистом листе. Амбридж. Потом второе. Медальон. И ниже, после паузы: Министерство. Гарри подошёл к столу. — План? Гермиона подняла на него глаза. Внутри было холодно. Но холод больше не был пустым. — План, — сказала она. И начала писать дальше, думая о том, что впервые за семь лет первое сентября вело её не в школу, а туда, где решали, кто имеет право быть волшебником.