Глава 9. Чужие лица

Оборотное зелье считается маскировкой. Это ошибка. Маска лежит поверх лица. Оборотное зелье забирается под кожу и на время убеждает тело, что оно должно помнить чужую форму лучше собственной. Поэтому после него нужно не только умыться. Нужно проверить, отозвалось ли имя, которым тебя звали до превращения.

Из записей Элеоноры Дагворт-Грейнджер о телесных искажениях формы

Первое сентября началось с того, что Гермиона потянулась за списком учебников. Рука сама скользнула под подушку — туда, где в другие годы лежал сложенный пергамент с аккуратными колонками: книги, мантии, перья, чернила, запасные носки, корм для Живоглота, сладости для дороги, если Рон снова забудет купить что-нибудь до поезда. Пальцы нашли только грубую ткань старого пледа. Гермиона открыла глаза. Потолок гостиной на площади Гриммо темнел над ней серыми трещинами. В углу тихо скреблось что-то живое или давно мёртвое. В камине лежал холодный пепел. На соседнем диване Рон спал, свернувшись неуклюже, с одной рукой под щекой. Гарри сидел в кресле у окна. Он не спал. Конечно. Гермиона медленно вытащила руку из-под подушки и сжала пальцы. Никакого списка учебников, формы старосты, поездки на вокзал. Сегодня ей нужны были не книги и не мантии, а флаконы Оборотного зелья, чужие волосы, три чужих имени и достаточно холодной головы, чтобы войти в Министерство, где такие, как она, должны были доказывать право на собственную магию. Она села. Шея болела от сна на диване. Волосы прилипли к щеке. Во рту было сухо, будто ночью она дышала пылью. Под свитером, у груди, лежал изумруд — маленькая холодная тяжесть, которую тело находило раньше мысли. У окна Гарри пошевелился. — Ты тоже услышала? — Что? Он кивнул куда-то наружу. Гермиона прислушалась. Сначала — дом. Скрип дерева. Шорох за стеной. Едва слышный стук труб. Потом, очень далеко, сквозь чары и кирпичи, донёсся короткий детский смех. Маггловская улица просыпалась. Где-то родители собирали детей в школу. Где-то кипел чайник, хлопали дверцы шкафов, кто-то ругался из-за забытых ключей. В другом Лондоне — том, куда сегодня поедут волшебные дети, — уже доставали сундуки, проверяли клетки с совами, толкали тележки к платформе девять и три четверти. Рон открыл один глаз. — Если вы сейчас начнёте говорить про поезд, я вернусь спать и проснусь в октябре. Гермиона посмотрела на него. Он попытался улыбнуться. Не вышло. — Мама сейчас уже орала бы, — сказал он, не поднимаясь. Голос после сна был хриплый, почти детский. — "Рональд, где твоя мантия?" "Рональд, почему у тебя в кармане дохлая шоколадная лягушка?" "Рональд, если ты опять забыл учебник..." Он замолчал. Пальцы у него сжались на краю пледа. Гарри резко отвернулся к окну. — Не начинай. Рон открыл рот, но ничего не сказал. Гермиона почувствовала, как комната стала теснее. Они все слышали один и тот же звук, которого здесь не было: гул вокзала, колёса тележек по камню, крики сов, голос миссис Уизли, пар Хогвартс-экспресса. Обычная суматоха, на которую раньше можно было раздражаться сколько угодно, потому что она всё равно означала: ты возвращаешься туда, где твоя кровать, уроки, библиотека, Большой зал, дождь по стеклу, вечерние коридоры. Сегодня первое сентября пахло не угольным дымом. Пылью дома Блэков. Зельем в закупоренных флаконах. Страхом. Гермиона встала. Пол был холодным. Пальцы ног сразу сжались. — Нам нужно проверить всё ещё раз. Рон закрыл лицо пледом. — Вот она, настоящая романтика учебного года. — Вставай. — Я не ученик сегодня. — Именно поэтому. Он застонал, но сел. На кухне их уже ждал чай. И гренки. Кикимер нигде не показался, но на столе стояли три чашки, три тарелки и маленькая миска с чем-то похожим на яблочное варенье. Ножи лежали ровно, блестяще вычищенные. Под одной тарелкой Рон нашёл сложенную записку с одним словом, выведенным угловатым почерком: Ешьте. Рон посмотрел на записку с уважением и опаской. — Я начинаю думать, что он просто миссис Уизли в проклятой версии. Гарри взял чашку. — Он делает это ради Регулуса. — Да, я понял. Но если он продолжит так готовить, я готов уважать Регулуса ещё активнее. Гермиона опустилась за стол и разложила перед собой пергаменты. Три имени. Альберт Ранкорн. Реджинальд Каттермол. Мафалда Хмелкирк. Наземникус выдал их не сразу. Сначала вилял, потел, клялся, что не помнит. Потом Кикимер слишком тихо пообещал принести его левое ухо отдельно от головы, и память Флетчера удивительно оживилась. Имена он слышал в Министерстве, видел рядом с Амбридж, замечал у входов и лифтов. Остальное Гермионе пришлось собрать за несколько дней слежки: кто приходит раньше, кто задерживается у входа, кто носит папки, кто боится начальства, кто привык, что другие расступаются. Несколько дней слиплись в один липкий ком: дождь у служебных входов, маггловские пальто, запах мокрой шерсти, Гарри под капюшоном, Рон с покрасневшим носом, Гермиона с блокнотом, спрятанным в рукаве. Слишком мало времени для настоящей подготовки. Слишком много — чтобы оставаться с мыслью, что медальон висит на шее Амбридж. — Ещё раз, — сказала она. — Ранкорн — высокий, заметный, его боятся. Гарри, это ты. Гарри кивнул. — Каттермол — отдел магического обеспечения, не самый важный, но проходит внутрь спокойно. Рон. — Обожаю, когда моя роль звучит как "не самый важный", — пробормотал Рон. — Мафалда Хмелкирк — отдел неправомерного использования магии. Бумаги, уведомления, доступ к внутренним коридорам. Это я. Гарри посмотрел на имя Мафалды. — Ты уверена? Гермиона подняла глаза. — Нет. Он моргнул. Она сложила один пергамент. — Но другого плана лучше нет. Снаружи, за зачарованными окнами, город становился светлее. В другое утро они уже торопились бы к вокзалу. Миссис Уизли поправляла бы Джинни волосы. Рон ругался бы из-за сундука. Гарри молчал бы чуть больше обычного перед барьером, потому что Хогвартс всегда был для него не просто школой, и именно поэтому потеря болела иначе. Гермиона открыла сумку. На самом верху лежали флаконы Оборотного зелья. Стекло было холодным и скользким. Зелье внутри переливалось мутной, неприятной густотой. Она достала три маленьких свёртка с волосами. Ранкорн. Каттермол. Хмелкирк. Бумага вокруг каждого была подписана её рукой, слишком аккуратно для того, что они собирались сделать. Гарри взял свой свёрток. Рон — свой. Гермиона задержала пальцы на последнем. Ей всегда было неприятно Оборотное зелье. Даже на втором курсе, когда она ещё больше думала о плане, чем о теле, сама идея казалась мерзкой. Кожа на время соглашалась стать чужой. Кости перестраивались без разрешения. Голос выходил не из твоего горла, а из чужой привычки говорить. Теперь это пугало сильнее. Раньше она думала: тело меняет форму. Теперь чувствовала: форма тоже помнит. И если заставить её помнить чужое слишком глубоко, сколько времени нужно потом, чтобы вернуться в себя? — Гермиона? — спросил Рон. Она поняла, что слишком долго смотрит на свёрток. — Всё нормально. — Ты говоришь это голосом человека, у которого всё очень ненормально. Гарри посмотрел на неё внимательнее. Она не дала ему спросить. — Пьём после перехвата. Волосы должны быть свежими в зелье. Чужую одежду проверяем сразу. Палочки держим свои, но прячем, пока не понадобится. Рон поморщился. — Обожаю, когда "пока не понадобится" означает "когда нас начнут убивать". — Сегодня нас, возможно, сначала арестуют. — Спасибо. Стало уютнее. Гарри вдруг сказал: — Сегодня поезд уйдёт без нас. Рон замолчал. Гермиона медленно закрыла сумку. Гарри смотрел не на них. На стол. На имена. На флаконы. На всё, что заменило расписание уроков. — Да, — сказала она. — Хогвартс теперь у них. Гермиона почувствовала, как внутри поднялась резкая, почти физическая злость. — Нет. Гарри поднял голову. — Гермиона... — Он сейчас в их руках, — сказала она. — Это не одно и то же. В кухне стало тихо. Рон посмотрел на неё так, будто хотел поддержать, но боялся спугнуть хрупкую вещь, которая только что появилась в воздухе. Гарри несколько секунд молчал. Потом кивнул. Маленькое движение. Усталое. Но настоящее. — Ладно. Гермиона сжала флакон в ладони. Стекло впилось в кожу. — Нам пора.

* * *

Хогвартс-экспресс был слишком красным. Драко сидел у окна и смотрел, как пар ползёт по стеклу белой грязной пеленой. Платформа девять и три четверти шумела за дверью купе: родители, сундуки, совы, голоса, первый страх первокурсников, привычное раздражение старших, последние объятия, последние наставления. Всё как всегда. Именно это было невыносимо. Пэнси сидела напротив, положив ногу на ногу. Её перчатки были безупречны. Волосы уложены так, будто война не имела права портить линию виска. Блейз лениво листал журнал, не переворачивая страниц. Тео смотрел в окно поверх тонкой книги, которую не читал. Никто из них не говорил о том, что за лето мир перестал притворяться. На платформе матери обнимали детей слишком долго. Отцы говорили тише. Несколько семейств стояли плотными группами, поглядывая по сторонам. Чистокровные держались ровнее остальных, но Драко видел руки. Видел, как пальцы сжимают рукава детей. Видел, как улыбки трескаются у края губ. Магглорождённых почти не было. Это было заметно не по лицам даже. По пустотам. По тем местам, где в другие годы толкались шумные семьи, не знающие, как правильно стоять на волшебной платформе. По отсутствию маггловских родителей, которые фотографировали детей слишком открыто, задавали слишком много вопросов, смеялись от невозможности поверить. Драко смотрел на платформу и вдруг понял, что ищет каштановые волосы. Тело сделало это раньше мысли. Он отвернулся от окна. Слишком поздно. Пэнси заметила. Конечно. — Не придёт, — сказала она тихо. Блейз перестал листать журнал. Тео не поднял глаз. Драко посмотрел на Пэнси. — Кто? Она усмехнулась одними губами. — Делай это с кем-нибудь глупее. Он не ответил. Пэнси отвернулась к окну. Голос её стал ровнее. — Поттера тоже нет. Уизли тоже. Половина гриффиндорской гордости решила не являться на собственную казнь. Ничего удивительного. Драко почувствовал, как пальцы сами собой сжались на колене. — Следи за языком. — Я и слежу. Поэтому сказала "половина". Блейз тихо фыркнул. Тео наконец перевернул страницу. — В этом году лучше вообще меньше говорить. — Спасибо, Нотт, — сказала Пэнси. — Твой вклад в искусство выживания бесценен. — Я серьёзно. Теперь даже Блейз поднял глаза. Тео закрыл книгу. Он выглядел худее, чем в прошлом году. Не болезненно — хуже. Так, будто часть лица кто-то стёр изнутри. Под левым рукавом, у запястья, ткань сидела слишком плотно. Драко не смотрел туда. Никто не смотрел туда. — Кэрроу любят вопросы, — сказал Тео. — Особенно когда ответ уже решили за тебя. Пэнси сжала губы. — Мы знаем. — Нет, — ответил он. — Пока нет. Купе стало тесным. За дверью кто-то засмеялся. Смех оборвался быстро, будто ребёнка одёрнули. Блейз закрыл журнал. — У моей матери сегодня утром было лицо человека, который вспомнил все семь способов стать вдовой и решил, что восьмой будет хуже. Пэнси бросила на него взгляд. — Не шути. — Я не шучу. Драко посмотрел в окно снова. Платформа расплывалась за стеклом. Где-то далеко прошла Джинни Уизли. Одна. Лицо бледное, подбородок слишком высоко. Рядом с ней — Невилл Лонгботтом, сжавший ремень сумки так, будто тот удерживал его на ногах. Луна Лавгуд шла чуть позади, рассеянно глядя на потолок, но Драко заметил, как её пальцы сжимают древко палочки в рукаве. Они возвращались. Без Поттера, Уизли, без его Грейнджер. Но возвращались. Пэнси тоже смотрела на них. — Идиоты, — сказала она. Голос был сухой. Не злой. Драко не стал спрашивать, кого именно она имеет в виду: тех, кто вернулся, или тех, кто заставил их возвращаться. Свисток ударил по платформе. Драко вздрогнул. Перед глазами на секунду вспыхнул другой год. Купе старост. Свет на значке. Грейнджер в кожаной куртке, с распущенными волосами, слишком взрослой осанкой и взглядом, который не попросил у него разрешения быть опасным. — А тебе, видимо, выдали по фамилии, — сказала она тогда. — Как традиционно. Он почти почувствовал прежнюю злость. Почти. Поезд дёрнулся. Платформа медленно поплыла назад. Драко смотрел на пустое место в толпе, где её не было. Хогвартс уходил дальше без неё. Не пустой. Пустота была бы легче. Пустое место можно не трогать, обойти, назвать отсутствием и пережить. Хогвартс без Гермионы будет полон мест, которые знали её слишком хорошо: библиотечных проходов, лестничных поворотов, коридоров после обхода, холодного камня, у которого она однажды стояла ближе, чем могла позволить любая война. Школа будет помнить. А ему придётся делать вид, что он нет. — Малфой, — сказал Тео. Драко медленно перевёл взгляд. — Что? Тео смотрел на него прямо. — В этом году лучше быть тупым. Пэнси хмыкнула. — Тебе будет проще всех. Блейз положил руку на сердце. — Наконец моя природная одарённость признана. Тео не улыбнулся. — Умных будут спрашивать первыми. Сильных будут показывать. Красивых будут использовать для картинки. Богатых — для доступа. Чистокровных — для доказательства, что всё законно. Он сделал паузу. — Все мы кому-нибудь пригодимся. За окном Лондон растворялся в сером утре. Драко подумал о Нарциссе у лестницы. О её пальцах на воротнике. О тихом "вернись", сказанном так, будто это было не просьбой, а единственным заклинанием, которое она могла наложить на его спину. — Значит, — сказал Блейз, — наша стратегия: быть бесполезными? — Наша стратегия, — Пэнси поправила перчатку, — не давать им повода делать из нас пример. — И если попросят сделать пример из кого-то другого? — спросил Тео. Пэнси подняла глаза. На секунду в купе не осталось ничего школьного. — Тогда сделаем плохо. Блейз медленно улыбнулся. — В смысле некачественно? — В смысле достаточно, чтобы не наказали нас, и недостаточно, чтобы человек не встал. Тео посмотрел на Драко. Драко почувствовал, как снег внутри его чёрного озера стал плотнее. — Никто не называет это помощью, — сказал он. Пэнси отвернулась к окну. — Разумеется. Мы же не гриффиндорцы. Поезд набирал скорость. Драко закрыл глаза. В темноте под веками возникло одно слово, написанное на пергаменте чужой рукой: "здесь" Он не мог ответить. И всё равно где-то внутри, под снегом, под льдом, под Меткой, которая тянула кожу тёплой занозой, слово осталось. Хогвартс ждал. Он не имел права прийти туда живым наполовину.

* * *

Они перехватили Реджинальда Каттермола у служебного входа, где утренний поток министерских работников сливался с маггловской улицей так незаметно, что прохожие не успевали даже обернуться. Каттермол оказался ниже, чем Гермиона представляла по описаниям. Нервный, сутулый, с волосами, которые плохо слушались расчёски. Он нёс под мышкой папку и всё время оглядывался, будто ждал наказания за сам факт существования. Рон, спрятанный под капюшоном, смотрел на него с неожиданной жалостью. — Это точно мой? — прошептал он. — Да. — Он выглядит так, будто уже проиграл. Гермиона не ответила. Ей не нравилось это. Ничего из происходящего не нравилось. Необходимость оглушать людей, которые не были врагами. Оставлять их связанными в подъезде. Вытаскивать волосы с воротника. Укладывать чужое тело так, чтобы его не нашли слишком быстро. Шептать извинение человеку без сознания, потому что громкое извинение ничего бы не исправило. Мафалда Хмелкирк сопротивлялась сильнее. Гермиона оглушила её первой. Это получилось чисто. Слишком чисто. Женщина даже не успела испугаться до конца: только расширила глаза, прижала папку к груди и рухнула на руки Гарри, который неловко поймал её за плечи. Гермиона подхватила выпавшие документы. На верхнем листе была печать Министерства. Её пальцы оставили влажные следы на бумаге. Альберт Ранкорн появился последним. С ним было страшнее. Не из-за силы. Из-за того, как люди вокруг расступались ещё до того, как он подходил. Высокий, широкий, с тяжёлым лицом и взглядом человека, привыкшего видеть спины. Ранкорн шёл медленно. Не торопился. Мир сам освобождал ему дорогу. Гарри смотрел на него почти без выражения. — Готов? — прошептала Гермиона. — Нет. Она кивнула. — Я тоже. Через семь минут трое министерских работников лежали без сознания в зачарованном заброшенном помещении с завязанными руками, мягкими подушками под головами и достаточным количеством усыпляющих чар, чтобы проспать несколько часов. Рон проверил Каттермола дважды. — Может, ослабить? — спросил он тихо. — Верёвки. — Он может проснуться раньше. — Знаю. Просто... Гермиона посмотрела на Каттермола. На его правой руке было обручальное кольцо. Кожа вокруг него чуть светлее, будто он редко снимал. — Ослабь немного, — сказала она. Рон сделал это почти с облегчением. Гарри не вмешивался. Он стоял у двери, держа волосы Ранкорна в сложенном клочке бумаги. Лицо у него стало каменным. — Быстрее. Гермиона разлила зелье. Три флакона. Три чужие формы. В воздухе пахло плесенью, мокрым кирпичом и горьким варевом. Оборотное зелье шевелилось в стекле густо, неприятно, будто в нём плавали тени. Рон бросил волос Каттермола в свой флакон. Зелье зашипело, стало болотисто-серым. — Ну конечно, — сказал он. — Даже зелье выглядит так, будто боится идти на работу. Гарри добавил волос Ранкорна. Жидкость потемнела почти до чёрного. Гермиона развернула бумагу с волосом Мафалды Хмелкирк. Длинный, светло-русый, почти бесцветный. Она опустила его в зелье. Цвет изменился медленно: мутно-жёлтый, потом бледный, как старая бумага. Гермиона поднесла флакон к губам и на секунду замерла. Чужое лицо, кожа, голос. Чужая история, которую тело сейчас попробует надеть на неё изнутри. Изумруд под одеждой вдруг стал таким холодным, что она едва не вдохнула слишком резко. Своё. Единственное своё, чего Оборотное не сможет переписать. — Гермиона? — спросил Гарри. Она выпила. Зелье ударило в язык мерзкой густотой. Горло сжалось. Желудок попытался вывернуться. На секунду Гермиона ослепла от жара под кожей. Потом тело начало ломаться. Всегда начиналось с пальцев. Кости тянулись, сжимались, суставы переставали совпадать. Кожа на руках стала чужой раньше всего: тоньше, суше, с другой сеткой вен. Ногти изменили форму. Запястья сузились. Волосы поползли по голове, меняя длину, тяжесть, цвет; Гермиона почувствовала, как чужая кожа натягивается на скулы, как меняется линия губ, как горло перестраивает голос. Ей захотелось содрать с себя лицо. Она вцепилась пальцами в край стола. Нет. Дышать. Дыхание тоже стало чужим. Мафалда Хмелкирк дышала короче. Выше. Будто носила корсет из осторожности. Когда боль отпустила, Гермиона не сразу подняла глаза. Сначала посмотрела на руки. Не свои. Пальцы Мафалды были длиннее и тоньше, костяшки суше, кожа у ногтей аккуратная, почти офисная. На одной подушечке — чернильное пятно. Маленькое. Упрямое. Гермиона нажала ногтем на ладонь. Боль отозвалась. Своя. Хоть что-то. — Мерлин, — сказал Рон чужим голосом. Она подняла голову. Перед ней стоял Реджинальд Каттермол — то есть Рон, только с чужими плечами, чужим растерянным лицом и тем же ужасом в глазах. Рядом Гарри стал Альбертом Ранкорном. Это было хуже всех. Высокий, тяжёлый, взрослый. Лицо, которого боялись. А изнутри на Гермиону смотрел Гарри — по тому, как он сжал рот, по тому, как взгляд слишком быстро нашёл её, проверяя, на месте ли она. — Ты... — Рон посмотрел на Гарри и сглотнул. — Ужасный. — Спасибо, — сказал Гарри голосом Ранкорна. Он сам вздрогнул от звука. Гермиона открыла рот. — Не забывайте голоса. Голос Мафалды вышел из неё сухим, высоким, немного раздражённым. Гермиона замолчала. Ей стало холодно. На одну страшную секунду она не вспомнила, как звучала сама. Не слова. Не имя. Звук. Как её голос опускался на слове "Гарри". Как срывался, когда она злилась на Рона. Как становился тише, когда на пергаменте появлялось "здесь". Она вдохнула. Изумруд под одеждой кольнул холодом. Гермиона. Имя отозвалось не в чужом горле, а где-то глубже. Она подняла глаза. Гарри шагнул ближе. — Ты в порядке? Вопрос был неправильным. Никто из них не был. Но она кивнула. — Идём.

* * *

В Министерство они вошли через общественные туалеты. Рон потом, если все они выживут, обязательно будет вспоминать это как главное унижение всей войны. Пока он просто молчал, мокрый, злой и бледный чужим лицом. Гарри вылез из камина-унитаза первым, выпрямился в теле Ранкорна и сразу стал частью пространства так убедительно, что двое проходящих волшебников отшатнулись. Гермиона вышла последней. Мокрая ткань прилипла к лодыжкам. Пол под ногами был гладкий, холодный. Откуда-то тянуло запахом дыма, пергамента и множества людей, которые слишком долго боялись опоздать. Атриум Министерства раскрылся перед ней огромным, сияющим, неправильным. Она помнила его другим. Здесь когда-то били фонтаны. Струилась вода вокруг волшебника, ведьмы, кентавра, гоблина, домашнего эльфа — лживая, да, но всё же прикрытая словами о единстве. Теперь фонтана не было. На его месте стояла статуя. Гермиона остановилась так резко, что Рон едва не врезался в неё. Каменные тела магглов — изогнутые, придавленные, с пустыми лицами — держали на себе трон. На троне сидели волшебник и ведьма. Прекрасные, гладкие, спокойные. Как будто весь мир был сделан для того, чтобы кто-то лежал под их ногами и называл это порядком. На постаменте блестели слова. МАГИЯ — СИЛА. Гермиона почувствовала, как у неё пересохло во рту. Тело Мафалды Хмелкирк хотело пройти мимо. Привычно. Чиновничье. Не останавливаться, не смотреть слишком долго, не выдавать мысль. Но внутри Гермиона стояла на месте, будто эту статую поставили прямо ей на грудь. Рон рядом тихо выдохнул: — Больные ублюдки. Голос Каттермола сделал фразу тише, чем она была. Гарри не сказал ничего. Но рука Ранкорна сжалась в кулак. Гермиона заставила себя идти. Поток работников обтекал их. Чёрные мантии, серые папки, значки на груди, шёпот, быстрые взгляды. Несколько человек кивали Гарри-Ранкорну с такой смесью страха и желания понравиться, что Гермионе хотелось отступить от него на шаг, хотя под этим лицом был Гарри. — Доброе утро, Ранкорн. — Доброе утро, сэр. — Отчёты уже у вас на столе. Гарри отвечал короткими кивками. Слишком короткими, но страх вокруг него делал работу за него: никто не хотел задерживать Ранкорна вопросами. Рона-Каттермола, наоборот, почти не замечали. Один волшебник с папкой толкнул его плечом. — Смотри под ноги, Каттермол. Рон открыл рот. Гермиона впилась пальцами ему в рукав. Он закрыл рот. Мафалду Хмелкирк узнавали иначе. Женщины кивали, мужчины просили передать бумаги, кто-то сунул ей в руки стопку уведомлений так естественно, будто её тело уже знало, как их принять. Гермиона едва успела удержать папки. На верхнем листе было имя. Мэри Элизабет Каттермол. Она замерла. Рон почувствовал это. — Что? — прошептал он. Гермиона не ответила. Перевернула лист. Повестка. Комиссия по регистрации магглорождённых. Явиться на слушание. Подозрение в незаконном присвоении магических способностей. Чернила были чёрные, ровные, безупречно официальные. У Гермионы заледенели пальцы. Рон выхватил взглядом фамилию. Каттермол. Его чужое лицо стало совсем белым. — Это... — Его жена, — сказала Гермиона голосом Мафалды, едва слышно. — Мэри Каттермол. Рон посмотрел на настоящего Каттермола внутри себя так, будто только сейчас почувствовал вес чужой кожи. Не роль. Не маску. Человека. Гарри повернулся к ним. — Что? Гермиона показала лист. Гарри прочитал. На лице Ранкорна не изменилось почти ничего. Но в глазах Гарри что-то ударилось о стену. — Где слушание? — спросил он. Гермиона посмотрела на нижнюю строку. Зал суда. Нижний уровень. Подпись: Д. Амбридж. Буквы были маленькие. Аккуратные. Почти круглые. Гермионе вдруг показалось, что пахнет сладкими духами. Не здесь. В памяти. Розовый кабинет. Тарелки с котятами. Ровный голос. Перо, царапающее кожу Гарри. Её собственное бессилие на пятом курсе, когда она знала, что это незаконно, жестоко, неправильно, а мир всё равно позволял Амбридж сидеть за столом и улыбаться. Пальцы сжали повестку. Бумага смялась. Рон тихо сказал: — Гермиона. Она разжала руку. Медленно. Разгладила лист. — Нам вниз. Лифты звякали один за другим. Возле них толпились работники Министерства. Кто-то обсуждал новые правила перемещения по отделам. Кто-то шептал о задержаниях. В дальнем конце Атриума волшебник с лицом старого преподавателя держал за руку девочку лет десяти — видимо, дочь — и пытался что-то объяснить двум сотрудникам в тёмных мантиях. Девочка плакала без звука, только плечи подрагивали. Гермиона заставила себя не смотреть. Пока. Сначала медальон. Сначала Гарри. Сначала выйти живыми. Рон-Каттермол шёл рядом слишком близко. Его чужая рука случайно задела её рукав, и Гермиона почувствовала, как он дрожит. — Это его жена, — прошептал он. — Человека, которого я... — Да. — А дети? Она вспомнила по сводкам: Каттермолы, трое детей. — Рон. — Я знаю. Он не знал, куда деть лицо. Своё или чужое — уже не имело значения. Лифт открылся. Внутри было тесно. Плечи, папки, запах сырой шерсти, духов, чернил и страха. Гарри вошёл первым, и люди расступились перед Ранкорном. Гермиона встала рядом, прижимая повестку к груди. Рон оказался у самой стенки, слишком высокий в чужом теле, слишком испуганный в собственных глазах. Решётка закрылась. Лифт пошёл вниз. На каждом уровне холод становился гуще. — Уровень два. Отдел магического правопорядка. Несколько человек вышли. — Уровень три. Отдел магических происшествий и катастроф. Ещё люди. Гермиона слышала собственное дыхание. Чужое горло выпускало его короткими осторожными порциями. Ей хотелось кашлянуть, чтобы вернуть себе свой звук. — Уровень десять. Голос лифта стал глухим. — Залы суда. Решётка открылась. Сначала Гермиона увидела коридор. Каменный. Узкий. Слишком знакомый Гарри, хотя она не была здесь с ним тогда. Она знала по его рассказам. По снам, которые иногда оставляли у него тёмные круги под глазами. По тому, как он замолкал, когда речь заходила о слушании перед пятым курсом. Внизу пахло сыростью, металлом и старым страхом. Гарри не двигался. — Гарри, — прошептала она. Он вышел. Ранкорн шагал ровно. Гарри внутри него — нет. Гермиона шла следом и чувствовала, как чужие туфли стучат по камню. Каждый звук отдавался в коленях. В конце коридора стояли дементоры. Рон выругался одними губами. Холод добрался до Гермионы мгновенно. Не морозом. Пустотой. Подвеска под одеждой стала ледяной, но именно это удержало её в теле. Изумруд. Драко. "Здесь". Не счастье. Не Патронус. Просто след, который дементоры не могли высосать, потому что он был сделан не из радости, а из выбора, страха, крови и упрямой живости. Гарри рядом едва заметно качнулся. Дементоры скользили у двери зала суда, как тёмные рваные занавеси. Люди в очереди сжимались, опускали глаза, прижимали к груди документы. У некоторых были палочки. У многих — нет. Магглорождённые. Гермиона поняла это по рукам. Люди, которые пришли доказывать право на магию, держали себя так, будто тело уже стало уликой против них. Руки прятались в рукава, пальцы теребили края бумаг, плечи опускались, дыхание становилось виноватым. На двери висела табличка: КОМИССИЯ ПО РЕГИСТРАЦИИ МАГГЛОРОЖДЁННЫХ. Под ней — фамилии. Д. Амбридж. Я. Селвин. Т. Яксли. Гермиона почувствовала, как желудок сжался. Яксли. Значит, он был рядом не только с новым Министерством. Он был рядом с этой комнатой. Она сделала шаг, но Гарри остановился. Из-за двери донёсся голос. Высокий. Сладкий. Ласковый, как розовый яд. — Миссис Каттермол, я задаю очень простой вопрос. У кого вы украли палочку? Рон перестал дышать. Гермиона закрыла глаза на одну секунду. Внутри поднялось не воспоминание — ожог. "Я не должна лгать", — будто шепнула кожа Гарри из прошлого. Хотя слова были не на её руке. Гарри медленно повернул голову к Рону. Рон смотрел на дверь. Лицо Каттермола стало серым. Его жена за этой дверью. Его дети где-то наверху. Его жизнь, в которую они влезли, чтобы украсть волос и пройти внутрь, а теперь эта жизнь оказалась не оболочкой, а человеком, который прямо сейчас сидит перед Амбридж. Гермиона прижала повестку к груди. Бумага хрустнула. Дверь открылась на несколько дюймов. Сначала показался край розовой мантии. Потом короткая пухлая рука с кольцами. Потом цепочка на шее. На цепочке висел медальон. Тяжёлый. Золотой. С зелёным камнем, холодно блеснувшим в свете коридора. Гермиона почувствовала, как чужая кожа Мафалды стала слишком тесной. Амбридж ещё не увидела их. Она говорила с кем-то внутри зала тем же голосом, которым когда-то просила Гарри писать аккуратнее. — Не волнуйтесь, дорогая. Честным людям нечего бояться. Гарри рядом сделал вдох. Тихий, опасный. Гермиона схватила его за рукав раньше, чем он шагнул вперёд. Пальцы сомкнулись на ткани Ранкорна. Своё имя под чужой кожей отозвалось где-то глубоко, почти болью. Она посмотрела на медальон, на дверь, на Гарри. — Не сейчас, — прошептала она голосом Мафалды Хмелкирк. Но внутри, под чужим лицом, под страхом, под холодом дементоров, Гермиона Грейнджер уже знала: пятый курс не закончился. Он просто получил кабинет в Министерстве.