Глава 11. Дом потерян

Дом — это не стены. Стены можно покинуть. Дверь можно закрыть. Адрес можно забыть или спрятать. Дом теряется по-настоящему, когда понимаешь: возвращаться больше нельзя.

Из полевых записей Гермионы Грейнджер. Позднее. Чернила расплылись от сырости

Лес ударил её по лицу ветками, мокрыми, жёсткими, холодными, и Гермиона не сразу поняла, что они упали. Мир после аппарации вывернулся так резко, что на несколько секунд у неё не осталось ни верха, ни низа, ни собственного имени. Была только мокрая земля под коленом, чужое горло Мафалды Хмелкирк, сдавленное болью и остатками превращения, и ремень сумки, впившийся в плечо так глубоко, будто хотел прорезать кожу до кости. Гарри рухнул рядом и сразу перекатился на бок, хватая воздух. Рон упал тяжелее, с глухим, неправильным звуком, в котором тело уже успело сообщить беду раньше слов. Потом он закричал. Не громко, и от этого стало хуже: так кричат, когда боль слишком велика, чтобы голос успел за ней. Гермиона подняла голову и сначала увидела деревья. Высокие, чёрные, мокрые стволы стояли вокруг слишком близко, как молчаливые свидетели, которым всё равно. Где-то сверху стекала вода — не дождь, скорее тяжёлая сырость, накопленная листьями и ветками. Воздух пах землёй, гниющей корой, мокрой травой, железом и страхом. Не было стен, двери, кухни дома Блэков, очага, стола, гренок Кикимера, комнаты Регулуса, двух кривых линий в пыли и маленькой пуговицы у края стола. Был только лес. — Рон! — Гарри уже полз к нему, сбивая ладонями мокрые листья. Гермиона попыталась встать, но чужие ноги Мафалды подломились. Оборотное ещё держало её тело, но уже рыхло и неправильно; кожа будто вспоминала, что должна быть другой, и не могла решить, когда начать возвращаться. Рон лежал на боку, прижимая левую руку к груди. На рукаве темнело пятно, расползаясь слишком быстро. — Гермиона! — голос Гарри сорвался. Она подползла к Рону, и холодная грязь сразу промочила колени. Кровь была горячей даже сквозь воздух леса. Пальцы Гермионы скользнули по мокрой ткани, и на один обманчивый миг ей показалось, что это вода, но потом она увидела, как рукав расползся, как кожа под ним стянулась рваным краем, будто часть руки просто не успела пройти вместе с ним через пространство. Расщепление. Слово возникло в голове слишком чистым и слишком учебным, почти оскорбительным рядом с кровью, с дрожью Рона, с бледным ужасом Гарри. Рон зажмурился, зубы стучали. — Больно... мать твою... больно... — Я знаю, — сказала Гермиона. Голос Мафалды прозвучал тонко и чуждо, и от этого Рон открыл глаза. На миг в них мелькнуло полное непонимание: кто эта женщина над ним, почему у неё руки Гермионы, но голос не её. — Это я, — быстро сказала она. — Рон, это я. Смотри на меня и дыши. — Гермиона? — выдохнул он. — Да. Я здесь. Она уже лезла в сумку. Пальцы не слушались: на них была кровь, чужая кожа Мафалды, холод медальона, который бил изнутри сумки сбоку — завёрнутый, спрятанный, но всё равно ощутимый. Флаконы звякнули, один чуть не выскользнул, другой оказался не тем, и Гермиона на секунду едва не задохнулась от злости на собственные руки. Не тот флакон. Не тот. Ей нужен был бадьян. — Гарри, держи его. — Я держу! — Сильнее. Он может дёрнуться. Рон коротко засмеялся, почти захлебнувшись. — Дёрнуться? Отличный план... давайте не будем дёргаться... Гарри схватил его за плечи. Сам он был бледный до синевы, волосы мокрые, очки перекосились, а тело Ранкорна уже начинало отпускать его: черты лица дрожали, грубели и одновременно таяли, будто чужая маска пыталась сползти с костей. Гермиона нашла флакон. Эссенция бадьяна. Она сорвала пробку зубами, и горький травяной запах ударил в нос. — Рон, сейчас будет больнее. — Куда уж... Она капнула на рану. Рон выгнулся так резко, что Гарри едва удержал его. — Твою мать! — Держи! Дымок поднялся от кожи. Кровь забурлила на краю раны, ткань вокруг потемнела, запахло железом, травами и чем-то палёным. Кожа начала стягиваться, не закрываясь полностью, но хотя бы переставая расползаться. Гермиона капнула ещё, стараясь не думать о том, что при неудачном расщеплении можно потерять не только кровь, но и чувствительность, подвижность, кусок магической проводимости в руке. Об этом в учебниках писали сухо. На живом человеке это выглядело как грубая ошибка мира, которую она пытается удержать несколькими каплями из флакона. Рон выругался снова, уже слабее, и застонал. Гермиона держала его руку обеими ладонями. Чужие пальцы Мафалды были слишком тонкими и сухими; кровь Рона забивалась под чужие ногти, и эта деталь почему-то мутило сильнее, чем сама рана. Она лечила его не своими руками. Но кровь на них была настоящей. — Ещё, — сказал Гарри. — Я знаю. — Он теряет кровь. — Я знаю, Гарри. Голос сорвался и уже звучал не совсем как Мафалда, но ещё не совсем как Гермиона. Что-то между, как будто Оборотное отступало не только из костей, но и из самого имени. Она капнула третий раз и прижала к ране чистую ткань. Рон дышал рвано, мелко. Его лицо начало меняться: щёки возвращали веснушки, подбородок становился знакомым, волосы рыжели прядями, будто огонь проступал сквозь чужую сажу. Реджинальд Каттермол уходил из него не сразу, как человек, которого слишком грубо вытащили из собственной жизни и оставили там, в Министерстве, с женой, детьми и украденным утром. — Мэри, — пробормотал Рон. Гермиона замерла. Гарри посмотрел на него. Рон зажмурился. — Дети... Девон... скажи ей... — Она ушла, — сказал Гарри хрипло. — Рон, она ушла. Ты помог ей. — Не я, — выдохнул Рон. — Не я... Рег... Гермиона прижала ткань сильнее. — Не говори. Дыши. Рон мотнул головой. Капли пота выступили на его лбу, хотя в лесу было холодно. Он уже почти снова был собой, но голос ещё ломался между Реджинальдом и Роном, между чужим мужем и мальчиком, которого расщепило при побеге. — Гермиона... — Я здесь. Слова вылетели сами, привычные и опасные, и она слишком поздно поняла, что сказала. Рон, кажется, не услышал смысла. Он ухватился только за звук её имени, за присутствие, за тепло, которое пытался найти в боли. — Моя Гермиона... Флакон в её пальцах замер всего на миг, но этот миг оказался слишком длинным. Гарри поднял глаза. Гермиона не посмотрела на него. Она смотрела на руку Рона, на кровь, на ткань, на стянутую бадьяном кожу, на рваный край рукава, и вдруг поняла, что само слово не оттолкнуло её. От этого стало хуже. "Моя" не было страшным, мерзким или неправильным само по себе. Когда-то она, наверное, отдала бы слишком многое, чтобы услышать это от Рона, только не здесь, не в крови, не в лесу и не из бреда после расщепления. Раньше. В шестнадцать, в пятнадцать, когда каждое его резкое слово ранило сильнее, чем должно было, а каждый случайный жест мог греть весь вечер. Тогда ей казалось, что близость — это тот, кто всегда рядом: спорит с тобой за столом, ест твои тосты, ревнует неправильно, задевает больно, но всё равно остаётся частью дома. Это было будто в прошлой жизни, до новой магии, до пепла под кожей, до фамилии, которая открыла в ней не гордость, а глубину, до намерения узнать того, кто бесил её долгие годы в Хогвартсе, проходил мимо с вечной ухмылкой, бил словами точно в больные места и однажды оказался не тем, кем должен был быть по всем удобным правилам. Она изменилась. И самое страшное было не в том, что Рон сказал "моя", а в том, что слово не дошло. Где-то внутри она хотела услышать его другим голосом. В библиотеке, когда она снова засиделась до рези в глазах, а за спиной раздалось бы ленивое: "Грейнджер, ты собираешься умереть над этой книгой или позволишь мне забрать мою дотошную гриффиндорку?" Или в пещере Чёрного озера, где камень был мокрым, вода чёрной, а Драко улыбался бы своей кривой, невозможной ухмылкой — слишком бледный, слишком живой, слишком её. Гермиона резко вдохнула. Лучшее не всегда было тем, что стояло рядом годами. Иногда оно оказывалось недоступным, сложным, опасным, неправильным для всех удобных объяснений — и всё равно становилось тёплым, настоящим, тем, к чему рука тянулась раньше мысли. Она коснулась изумруда через одежду быстро, почти незаметно, одним движением пальцев. Холод камня отозвался под кожей. Рон застонал, и Гермиона тут же вернула руку к ране. Вина ударила следом — вязкая, человеческая, некрасивая. Он был ранен, он бредил, он не выбирал слова, а она в эту секунду думала о другом. О своём блондине, о его голосе, о невозможном "моя", которое хотела услышать так сильно, что стало больно. — Тише, — сказала она Рону. Голос вышел мягче, чем она ожидала, почти виноватым и уже её собственным, а не голосом Мафалды. — Не говори. Сейчас не надо. Рон задышал глубже. Гарри всё ещё смотрел на неё — не обвиняюще, и от этого было хуже. Так смотрят, когда замечают дверь, которую другой человек годами держал закрытой. Гермиона не выдержала и отвела глаза.

* * *

Оборотное зелье отпускало их кусками. Гарри сел на мокрую землю рядом с Роном, и лицо Ранкорна окончательно сломалось на нём, будто тяжёлая маска треснула изнутри. Плечи сузились, руки стали его, чёрные волосы вернулись неровными прядями. Когда он поднял голову, Гермиона увидела не страшного человека из Министерства, а Гарри — семнадцатилетнего, мокрого, бледного, с грязью на щеке и злостью, которой некуда было идти. Рон лежал на боку. Лицо снова стало его: веснушки, острый нос, рыжие волосы, серость боли под кожей. Это должно было принести облегчение, и принесло, но не полностью, потому что вместе с лицом вернулось всё, что они ещё не успели сказать друг другу. Гермиона чувствовала, как Мафалда Хмелкирк уходит из её костей. Сначала изменились пальцы, потом запястья, потом волосы, тяжелея и темнея, упали на плечи. Скулы вернулись на место, губы стали её, горло перестало выпускать чужой сухой голос. Она вдохнула свой воздух, своим дыханием, в своём теле, и на секунду ей захотелось заплакать от облегчения. Потом сумка у её бедра холодно стукнула по ноге. Медальон. Она снова почувствовала его не как предмет, а как испорченное место в мире, которое она принесла с собой. Гарри поднялся слишком резко. — Мы можем вернуться. Гермиона не сразу поняла. Потом поняла. Гриммо. — Нет. — Мы можем проверить. Кикимер там, наши вещи там, дом... — Нет, Гарри. Он повернулся к ней. — Это был дом Сириуса. Фраза ударила по лесу сильнее крика. Рон открыл глаза. — Гарри... Гарри, кажется, понял, что сказал, только после тишины. Лицо его изменилось, но слово уже вышло, и его нельзя было вернуть обратно, как нельзя было вернуть ни Сириуса, ни площадь Гриммо, ни дом, который ещё утром казался отвратительным, но всё-таки был крышей. Гермиона стояла неподвижно, с окровавленными руками и сумкой на плече. Под ногами была мокрая земля, в горле сухость, в голове дверь дома Блэков, на которую теперь лёг чужой след. Это был дом Сириуса. Да. И она привела туда Яксли. Не потому, что хотела, не потому, что могла иначе, не потому, что выбрала плохой вариант из хороших. Но результат от этого не становился легче. — Он увидел дом, — сказала она, и голос был тихим, слишком ровным. — Он схватился за меня при аппарации. На секунду оказался у порога. Фиделиус... я не знаю, что именно он получил, но он вошёл в след. Он почувствовал адрес. Дом больше не безопасен. Гарри закрыл глаза, и пальцы его сжались в кулаки. — Кикимер... — Кикимер выживет, — сказала Гермиона. Она не знала. Но если скажет иначе, Гарри сейчас пойдёт назад. — Он домашний эльф. Он знает дом лучше всех нас. Он спрячется, уйдёт, сделает что-нибудь мерзкое и, вероятно, эффективное. Рон слабо усмехнулся. — Откусит Яксли ноги. — Скорее всего, — сказала Гермиона. Гарри не улыбнулся. Он смотрел куда-то в сторону, между стволами, и на его лице было то же выражение, что в комнате Регулуса, только хуже. Тогда у него хотя бы оставалась дверь, куда можно было вернуться. Теперь даже дом мёртвых у него забрали. — Прости, — сказал он. Гермиона опустила глаза. — Не сейчас. — Гермиона... — Если ты скажешь это сейчас, я не выдержу. Потом. Он замолчал, и это было милосерднее любого извинения. Рон дёрнулся от боли. — Может, вы потом будете страдать красиво? Я пока тут немного страдаю некрасиво. Гермиона резко повернулась к нему. — Ты не истекаешь кровью. — Отлично. Значит, просто страдаю некрасиво. Гарри выдохнул. Не смехом, но почти, и этого хватило, чтобы они снова начали двигаться.

* * *

Палатку Гермиона ставила руками, которые не переставали дрожать. Теоретически всё было просто: достать, развернуть, закрепить, наложить защитные чары, расширить внутреннее пространство, проверить периметр. Она знала последовательность, знала заклинания, знала, что делать, потому что знание всегда было её способом не умереть от хаоса. Но ремень сумки резал плечо. Кровь Рона засохла между пальцами. Земля скользила под ботинками. Деревья стояли слишком близко. В лесу было слишком много щелей, откуда мог смотреть кто угодно, а медальон в сумке не молчал. Он не издавал звуков, и именно поэтому его присутствие было хуже: молчание медальона занимало место. Гермиона бросила палатку на землю и взмахнула палочкой. Ткань дёрнулась, сложилась не туда, зацепилась за ветку и бессильно повисла. — Чёрт. Рон, сидевший у ствола, поднял голову. — Гермиона Грейнджер сказала "чёрт". Всё, мы проиграли войну. — Рон, молчи. — Уже молчу. Он побледнел ещё сильнее, и Гермиона тут же пожалела о резкости. Гарри подхватил край ткани. — Что делать? — Держи здесь. Нет, не так. Выше, Гарри. — Я держу. — Ты держишь не там. — Тогда покажи. Она показала слишком резко, но Гарри не обиделся, просто переставил руки. Это почти сломало её сильнее, чем если бы он огрызнулся. Через несколько минут палатка наконец поднялась между деревьями. Снаружи она выглядела жалкой, мокрой и едва заметной. Внутри оказалась больше, чем должна была быть, с двумя узкими койками, маленьким столом, облезлым ковриком и кухонным углом, где всё выглядело так, будто кто-то пытался сделать дом по памяти и забыл, что дом не создаётся заклинанием расширения. Гермиона помогла Рону войти. Он опирался на Гарри и шипел сквозь зубы. Рука была перевязана, но повязка уже проступала розовым. На койку он почти рухнул. — Никогда не думал, что буду рад палатке. — Это потому что ты ещё не видел ванную, — сказал Гарри. Рон приоткрыл один глаз. — Она есть? — Нет. — Ненавижу тебя. Гермиона поставила защитные чары. Первый круг, второй, третий. Заглушающие. Отводящие взгляд. Против следящих заклинаний, против случайных магглов, против неслучайных волшебников. Каждое заклинание ложилось тяжелее предыдущего. Воздух вокруг палатки густел, стягивался, становился незаметным. Но Гермиона не чувствовала уверенности так, как на Гриммо. Там стены ненавидели чужих за неё. Здесь всё держалось на её усталой руке. Гарри стоял у входа. — Достаточно? Гермиона посмотрела на лес. Между деревьями темнело, и внутри неё ответ прозвучал раньше мысли: нет, уже никогда не будет достаточно. — Пока да. Он услышал разницу. Но не стал спрашивать. Внутри палатки Рон уже почти провалился в сон. Боль и бадьян утащили его вниз. Иногда он вздрагивал, бормотал что-то, и Гермиона каждый раз оборачивалась. Один раз ей показалось, что он снова сказал её имя, но это был только хриплый выдох. Она сняла сумку с плеча и поставила на стол. Точнее, попыталась поставить. Сумка упала тяжелее, чем должна была. Гарри посмотрел на неё. Они оба знали почему. В палатке стало тише, даже Рон на койке перестал ворочаться. Гермиона медленно открыла застёжку. Вещи внутри были сбиты в беспорядок после побега: флаконы, книги, запасная одежда, еда, документы, "Сказки барда Бидля", письмо Гринготтса, свёрнутый пергамент, к которому нельзя было прикасаться при Гарри. И платок Мафалды Хмелкирк. Белый. Слишком чистый для того, что в нём лежало. Гермиона достала его двумя пальцами. Ткань была холодной. Не влажной, не ледяной, а почти мёртвой. Гарри сделал шаг ближе. — Не разворачивай. — Я не собираюсь. Она положила свёрток на стол, и сразу стало неправильно. Рядом лежал кусок хлеба. Гермиона резко убрала хлеб в сторону, потом флакон с бадьяном, потом карту. Ни одна вещь не должна была касаться этого. Свёрток лежал один, и всё равно казалось, что стол стал грязнее. Гарри сел напротив. Его волосы ещё были мокрыми, на переносице остался след от очков, лицо осунулось так, будто за один день он потерял ещё год. — Ты почувствовала его, — сказал он. Не вопрос. Гермиона посмотрела на свёрток. Пальцы снова вспомнили медальон: холод под ногтями, скребущую боль, место разрыва. — Да. — Как? Она не ответила сразу. Снаружи по ткани палатки тихо ударила капля, потом ещё одна. Дождь всё-таки начался. Внутри пахло кровью Рона, мокрой шерстью, бадьяном, дымом от защитных чар и старым полотном. Гермиона вдруг очень ясно поняла, что если бы сейчас открылась дверь дома Блэков и Кикимер поставил на стол чай с гренками, она могла бы расплакаться. Но двери не было. Был только вход в палатку, лес за ним и медальон на столе. — Не как проклятие, — сказала она наконец. Гарри ждал. — Проклятые вещи хотят что-то сделать: уколоть, подчинить, вызвать боль, заставить руку взять нож. У них есть действие и направление. Она облизнула губы. — Это другое. — Внутри кусок его души, — сказал Гарри. — Я знаю. Но знание не помогало. Слово "душа" было слишком большим и слишком чистым для того, что она держала в руке. — Оно не похоже на душу, — сказала Гермиона тихо. — Не в том смысле, в каком... не знаю. Не похоже на что-то живое. — А на что? Она закрыла глаза и сразу увидела золото, зелёный камень, розовую ткань Амбридж, красную полоску на её шее от цепочки, а под всем этим — крик без рта. — На разрыв. Гарри ничего не сказал. Рон на койке зашевелился и тихо застонал. Гермиона открыла глаза. — Нам нельзя носить его сразу. Не сейчас. Нужно понять, как он действует. Гарри посмотрел на свёрток. — У нас нет выбора. — Выбор есть всегда. Слова прозвучали резче, чем она хотела. Гарри поднял глаза. Гермиона сжала пальцы. — Иногда все варианты ужасные. Но это всё ещё выбор. Он долго смотрел на неё, усталый, мокрый, злой, живой, а потом кивнул. — Хорошо. Не сегодня. Гермиона почти не почувствовала облегчения, потому что завтра всё равно придёт.

* * *

Ночью Рон проснулся от боли, но не до конца, а бредом. Гермиона сидела рядом, проверяя повязку, когда он вдруг схватил её за запястье здоровой рукой. — Не уходи. Она наклонилась ближе. — Я не ухожу. Гарри спал на стуле у входа или делал вид, что спит. Очки съехали на нос, палочка лежала у него на коленях, и даже во сне он выглядел так, будто слушает лес. Рон дрожал. — Не уходи. — Рон... — Все уходят. Она замерла. Рон не открыл глаз. — Гарри уйдёт... ты уйдёшь... поезд ушёл... дом... Гермиона медленно высвободила запястье, но он тут же снова поймал её пальцы, слабее, почти по-детски. — Я здесь, — сказала она, на этот раз осторожнее, без кода, просто словами. Рон выдохнул. — Моя... Она закрыла глаза. Не снова. Пожалуйста, не сейчас. Он не договорил и провалился обратно в сон, сжав её пальцы так слабо, что она могла бы легко вытащить руку. Но не вытащила. Сидела так, пока рука не затекла, пока дождь не стал сильнее, пока Гарри у входа не пошевелился и не открыл глаза. Он посмотрел на их сцепленные руки. Потом на неё. Гермиона покачала головой. Не спрашивай. Гарри отвернулся. И это тоже было милосердием.

* * *

Она начала писать под утро. Не потому, что выспалась, и не потому, что появились силы. Просто если не записать, ужас останется бесформенным, а бесформенное всегда страшнее. Рон спал глубже. Лоб у него был горячим, но не опасно. Гарри сидел у входа, завернувшись в куртку, и смотрел наружу, туда, где за защитными чарами лес становился серым. Медальон лежал на столе, завёрнутый и одинокий. Гермиона достала тонкий блокнот из сумки. Не дневник. Дневники предполагали право на чувства. Это были заметки: полевые, грязные, нужные. Она открыла чистую страницу, и перо зависло над пергаментом. На секунду рука снова потянулась к старым словам: "крестраж", "тёмный предмет", "часть души". Так было бы правильно, академично, удобно. Она написала: Крестраж. Посмотрела. Зачеркнула. Чернила расплылись чуть сильнее, чем нужно. Ниже она вывела другое: Разрыв. Потом, после паузы: Лес Дин. После Министерства. Медальон не похож на проклятый предмет. Проклятый предмет хочет совершить действие. Медальон не действует сразу. Он присутствует. Внутри — не память. Память имеет форму. Внутри — не жизнь. Жизнь сопротивляется смерти иначе. Внутри — не смерть. Смерть не цепляется так голодно. Разрыв. Оторванный кусок "я", прибитый к золоту. Боль без тела. Голод без рта. Вопрос: может ли разрыв заражать форму того, кто носит его слишком близко к сердцу?" Перо остановилось. Гермиона смотрела на последнее слово. Сердцу. Под одеждой холодно лежал изумруд. На столе — медальон. Один камень был выбором. Другой — раной. Она медленно закрыла блокнот. За тонкими стенками палатки шумел дождь. Гарри не оборачивался. Рон спал тяжело и неровно. Дом Блэков остался где-то позади, открытый чужому следу, а впереди не было ни двери, ни вокзала, ни школы, ни стола, за которым можно было сделать вид, что война подождёт до утра. Гермиона положила ладонь на блокнот. Потом — на изумруд. И впервые за этот день позволила себе подумать не планом, не заклинанием, не списком дел. Драко, где бы ты ни был. Пожалуйста. Не потеряй себя. Потому что я пока не знаю, как найти даже нас.