Глава 10. Честным людям нечего бояться

Душу нельзя разделить чисто. Там, где волшебник пытается сделать из себя вещь, вещью становится не жизнь. Вещью становится рана. И если такая рана достаточно долго лежит в золоте, металл начинает помнить боль лучше крови.

Из записей Элеоноры Дагворт-Грейнджер о душе и предметах

Гермиона держала Гарри за рукав. Под пальцами была плотная ткань мантии Ранкорна: чужая, жёсткая, пропахшая Министерством так же, как коридор вокруг — сыростью, страхом, старым камнем, пергаментом и холодом, который оставляли после себя дементоры. Гарри не двигался. Но плечо под её рукой уже напряглось. Одно короткое движение — и весь план мог развалиться, потому что за дверью Амбридж тем же сладким голосом спрашивала Мэри Каттермол, у кого та украла палочку. — Не сейчас, — прошептала Гермиона голосом Мафалды Хмелкирк. Этот голос всё ещё резал её изнутри. Слишком высокий, сухой, чужой. Гарри не посмотрел на неё. Он смотрел в щель между дверью и косяком. На розовую мантию, короткую пухлую руку и цепочку с медальоном. Он висел у горла Амбридж спокойно, почти уютно, будто всегда принадлежал ей. Золото лежало на розовой ткани с отвратительной правильностью. Зелёный камень в центре тускло блеснул, когда Амбридж повернулась к кому-то внутри зала. Гермиона почувствовала этот блеск под кожей. Не глазами. Не обычной магией. Чем-то глубже и неприятнее. Изумруд Драко под одеждой был холодным, но его холод имел форму. Он был точкой. Якорем. Напоминанием о выборе, который она сделала сама: страшном, невозможном, но живом. Холод медальона был другим. Он не держал. Он тянул. Как если бы в золоте было крошечное тёмное горло, всё ещё пытающееся вдохнуть. Гермиона сжала рукав Гарри сильнее. Из зала донёсся голос Мэри Каттермол: — Я не крала палочку. Она моя. Она выбрала меня, когда мне было одиннадцать. Голос дрожал. Но ещё не ломался. Рон рядом перестал дышать. В чужом лице Реджинальда Каттермола он выглядел старше, мягче, хуже подготовленным к ужасу. Его глаза — всё ещё Роновы — были прикованы к двери. Там, за несколькими дюймами дерева, сидела жена человека, чью кожу он сейчас носил. — Рег, — прошептал он едва слышно. Не имя. Проверка. Гермиона повернула голову. Рон, кажется, сам не понял, что сказал. Изнутри зала Амбридж мягко вздохнула. — Дорогая, палочки не выбирают людей, у которых нет права на магию. У Гермионы заболели пальцы. Не те, которыми она держала Гарри. Другие. Память тела иногда врала. Иногда подсовывала чужую боль как свою. Она не писала тогда кровавым пером. Не её кожа раз за разом раскрывалась под словами "Я не должен лгать". Но сейчас у неё вдруг зачесалась тыльная сторона ладони, будто тонкое лезвие прошло по коже и остановилось, ожидая следующей строки. Гарри резко вдохнул. Дверь открылась шире. В коридор вышла низкая ведьма в тёмной мантии и с папкой у груди. Увидев Ранкорна, она сразу отступила. — Мистер Ранкорн, — пролепетала она. — Комиссия ещё... Гарри сделал шаг. Гермиона отпустила его рукав. Слишком поздно было удерживать. Теперь нужно было идти рядом. Ранкорна боялись. Это было видно по тому, как ведьма прижала папку к груди и почти вжалась в стену. Гарри прошёл мимо неё, не сказав ни слова. Гермиона — следом. Рон вошёл последним. Зал суда был холодным. Не прохладным — именно холодным, как камень, слишком долго находившийся под землёй. Факелы на стенах горели ровно, но их свет ничего не согревал. Две фигуры дементоров висели по бокам у дальней стены, почти сливаясь с тенями. Под ними сидели люди. Магглорождённые. Гермиона поняла это сразу. По рукам. У кого-то пальцы были сцеплены так крепко, что кожа побелела. Кто-то держал документы на коленях, как щит. Один мужчина прижимал к груди фотографию. Молодая ведьма с растрёпанными волосами смотрела в пол и шептала что-то без звука. Палочек у них не было. Перед комиссией стоял одинокий стул. На нём сидела Мэри Каттермол. Гермиона увидела сначала её кольцо. Простое. Тонкое. На пальце, который дрожал так сильно, что кольцо то и дело ловило свет. Потом лицо — бледное, усталое, с красными глазами. Потом руки, лежащие на коленях слишком ровно, будто Мэри держалась за единственную форму достоинства, которую у неё ещё не забрали. Она обернулась на шум. Увидела Рона. Нет. Реджинальда Каттермола. — Рег? — выдохнула она. Рон замер. Его чужое лицо обмякло от такого ужаса, что Гермионе стало больно смотреть. На секунду в нём не осталось ни плана, ни роли, ни войны. Только мальчик, которому чужая женщина сказала имя мужа так, будто это могло её спасти. Амбридж сидела за столом комиссии. За годы она почти не изменилась. Вот что было самым мерзким. Та же маленькая фигура. Та же аккуратная посадка. Та же розовая мантия, сладковатый запах духов, тщательно уложенные волосы, бант — сегодня тёмнее, чем в Хогвартсе, но всё равно невозможный в этом подземном камне. На её груди лежал медальон. Не прятался. Лежал открыто. Как доказательство: печать и право. Рядом с Амбридж сидел Яксли. Широкий, светловолосый, с лицом человека, который не испытывал ни раздражения, ни удовольствия. Только рабочее внимание мясника, выбирающего, где удобнее резать. Он поднял глаза на вошедших. — Ранкорн, — сказал он. — У вас здесь дела? Гарри даже не моргнул. — Проверка. Голос Ранкорна вышел низким, тяжёлым. Гермиона стояла чуть позади, с папками Мафалды Хмелкирк в руках. Бумага впивалась в пальцы. Чужие ногти. Чужая кожа. Чужой голос, который должен был молчать, пока она не найдёт точный момент. Амбридж улыбнулась. — Ах, Альберт. Как приятно видеть, что отдел не забывает о нашей маленькой комиссии. Дела идут, как видите, весьма плодотворно. Гарри смотрел на неё. Гермиона видела, как его рука под чужой мантией сжимается на палочке. Амбридж повернулась обратно к Мэри Каттермол. — Итак, дорогая, мы остановились на палочке. Вы утверждаете, что она выбрала вас в одиннадцать лет. — Да, — сказала Мэри. Голос у неё стал тише. Рон сделал маленький шаг. Гермиона едва заметно качнула головой. Не сейчас. Мэри увидела это движение, но не поняла. Она смотрела на мужа — на лицо мужа — и отчаянно искала в нём что-нибудь знакомое. Ответ. Объяснение. Спасение. Рон не мог дать ей ничего из этого. Амбридж сложила руки на столе. — А ваши родители, насколько указано в документах, были магглами. — Да. — Оба? — Да. — Братья, сёстры, иные родственники с подтверждённой волшебной линией? Мэри сглотнула. — Нет. Амбридж покачала головой. Почти с сожалением. — Видите, как неудобно. Магия не появляется из воздуха, миссис Каттермол. Она принадлежит тем, кому положено ею обладать. Если у вас нет волшебной крови, но есть палочка, возникает очень простой вопрос. Она наклонилась чуть ближе. Медальон качнулся у её горла. Гермиона почувствовала, как темнота внутри него скользнула по воздуху, словно холодный язык по металлу. — Откуда она у вас? Мэри закрыла глаза. Одна слеза скатилась по щеке. Она не вытерла её. — Она моя. Дементор справа шевельнулся. Температура упала так резко, что дыхание Мэри стало видно в воздухе. Гермиона сжала папку. Перед глазами на миг поплыло. Не от дементора — от ярости. Тихой, сухой, уже не похожей на пламя. Пламя было бы проще. Его можно было выпустить. Это было хуже. Это была потребность разобрать стол комиссии на щепки руками. Гарри стоял неподвижно, даже слишком. Амбридж взяла перо. — Миссис Каттермол, честным людям нечего бояться. Если вы действительно честная ведьма, вам не составит труда объяснить, почему у магглорождённой женщины оказалась палочка. Мэри задышала чаще. — Потому что я ведьма. В зале стало тише. Даже люди у стены подняли головы. Амбридж улыбнулась. — Дорогая... — Я ведьма, — повторила Мэри. Голос сорвался. Но не отступил. Рон выдохнул так резко, что Амбридж наконец посмотрела на него. — Реджинальд, — сказала она с мягким удивлением. — Как неуместно. Вам не положено присутствовать при слушании супруги. Рон открыл рот. Ничего не вышло. Мэри подалась к нему. — Рег, где дети? Рон побледнел ещё сильнее. — Они... они в порядке. Это сказал он. Но голос был чужой. И, кажется, именно из-за этого Мэри заплакала. Не громко. Без истерики. Просто лицо её наконец не выдержало. Она смотрела на человека, который должен был быть её мужем, и что-то в нём было не так. Она не знала что. Не могла знать. Но страх иногда видит глубже глаз. Гермиона почувствовала, как желудок сжался. Они украли не только лица. Они вошли в чужие жизни грязными ногами. И всё равно не могли уйти. Амбридж постучала пером по столу. — Прошу не превращать слушание в семейную сцену. Сентиментальность редко помогает установлению истины. Гарри двинулся. Очень медленно. — Достаточно, — сказал он. Амбридж подняла глаза. Улыбка на её лице стала шире. — Простите? — Достаточно. Яксли повернулся к Гарри внимательнее. — Ранкорн. Гарри посмотрел на него. Всего на секунду. И в эту секунду Гермиона поняла: сейчас. Она выронила папку. Бумаги рассыпались по полу. Несколько листов скользнули под стол комиссии. Амбридж рефлекторно посмотрела вниз. Гарри поднял палочку. — Ступефай. Заклинание ударило Амбридж в грудь. Её тело отлетело назад вместе со стулом. Розовая мантия взметнулась, цепочка резко натянулась на шее, медальон блеснул зелёным. Яксли вскочил почти одновременно. Гермиона уже целилась. — Ступефай! Он успел дёрнуться в сторону. Заклинание ударило не в грудь, а в плечо. Его развернуло, бросило на край стола, чернильница опрокинулась, чёрные чернила хлынули по документам. Яксли рухнул на пол, но Гермиона сразу поняла: не до конца. Слишком быстро поднялась его рука. Слишком зло напряглась челюсть. Он не погас. Только провалился на несколько минут. Если им повезёт. — Быстро! — сказала она. Рон бросился к Мэри. Дементоры шевельнулись. Зал вздохнул страхом. Гарри резко развернулся к ним. На мгновение в лице Ранкорна проступило что-то настолько не-Ранкорновское, что двое магглорождённых в углу перестали плакать и просто уставились. — Экспекто Патронум! Свет вырвался из палочки. Олень ударил в холод, как живое сердце в мёртвую воду. Дементоры отшатнулись, заскользили назад, их рваные силуэты искривились. Воздух в зале не стал тёплым, но в него вернулся звук. Кто-то всхлипнул. Кто-то закашлялся. Мэри закрыла лицо руками. — Быстро! — повторил Гарри. Гермиона уже была у Амбридж. Та лежала на полу неестественно мирно. Без улыбки лицо стало старше и меньше. Розовая ткань сбилась у горла. Медальон лежал поверх неё, тяжёлый, золотой, почти красивый. Гермиона протянула руку. И остановилась. Ей стало мерзко ещё до прикосновения. Не от Амбридж. От медальона. Он лежал рядом с её кожей, как вещь, которая слишком долго слушала чужое дыхание. Золото не блестело нормально. Свет на нём вяз, тускнел, будто металл не отражал, а ел его маленькими глотками. Гермиона заставила себя дотронуться до цепочки. Холод ударил в пальцы. Не ледяной. Не как изумруд. Не как вода в Чёрном озере. Этот холод был больным. Внутри него что-то скребло — не снаружи, а по внутренней стороне восприятия. Как ногти по двери комнаты, где кто-то давно умер, но всё ещё требует открыть. Она сжала медальон. И на миг мир стал узким. Не видение. Хуже. Ощущение. Будто в её ладони лежала не вещь, а место разрыва. Край души, отрезанный от целого и не сумевший стать мёртвым. В нём не было памяти в человеческом смысле. Не было лица, слов, образа. Был голод. Была боль, настолько старая и злая, что перестала быть болью и стала формой. Разорванная душа не кричала. У неё не было рта. Но магия Гермионы услышала этот крик без звука. Её затошнило. Пальцы сами попытались разжаться. Нет. Она рванула цепочку. Звенья не поддались сразу. Гермиона дёрнула сильнее. Металл впился в кожу Амбридж, оставил красную полосу на её шее. На секунду Гермионе стало противно от того, что приходится прикасаться к ней, к розовой ткани, к чужому горлу, к этой мерзкой связке маленького чиновничьего тела и великого тёмного ужаса. Цепочка лопнула. Медальон остался в её ладони. Тяжелее, чем должен был быть. Гарри обернулся. — Не надевай. Гермиона почти рассмеялась. Не от смешного. От того, насколько невозможной была сама мысль. — Я и не собиралась. Голос Мафалды прозвучал сухо, но рука дрожала. Она достала из кармана платок Хмелкирк — белый, пахнущий чужим мылом, — завернула в него медальон и сунула в сумку. Ткань не помогла. Холод остался на пальцах, под ногтями, в тонких линиях ладони, будто металл успел оставить там не след, а грязь. — Гермиона! Рон. Она резко повернулась. Мэри стояла рядом с ним, шатаясь. Рон уже снял с неё магические путы, но не знал, что делать дальше. Он держал её за локоть слишком бережно, почти неловко. Она смотрела на него, и в её лице было всё больше ужаса. — Рег, что происходит? — прошептала она. Рон открыл рот. Снова закрыл. Гермиона подошла, но остановилась в шаге. Мэри и так было слишком много чужих лиц вокруг. — Миссис Каттермол, — сказала она голосом Мафалды и ненавидела этот голос. — Вам нужно уходить. Сейчас. Мэри посмотрела на неё. — Кто вы? Гермиона не ответила. Гарри тем временем подошёл к остальным задержанным. — Забирайте палочки, если знаете, где они. Уходите из Министерства. Не возвращайтесь домой. Не сегодня. Не туда, где вас будут искать. Люди смотрели на Ранкорна с ужасом и надеждой одновременно. Ранкорн был частью машины. Но говорил как человек, который ломает её изнутри. — Быстрее! — рявкнул Гарри. И это сработало лучше мягкости. Магглорождённые задвигались. Кто-то бросился к шкафу с изъятыми палочками у стены. Кто-то помогал старому волшебнику подняться. Молодая ведьма, которая раньше шептала без звука, теперь рыдала открыто, прижимая к себе палочку так, будто это была не древесина, а ребёнок. Рон держал Мэри. — У вас дети, — сказал он. Она замерла. — Что? — У вас дети. Трое. Вы должны забрать их и уйти. Не домой. Понимаете? Не домой. Мэри отшатнулась на полшага. — Рег... Рон сглотнул. На секунду Гермиона увидела, как он ломается. Не громко. Без драмы. Просто чужая жизнь оказалась у него в руках, а его собственное лицо было далеко, под чужой кожей, в грязном помещении, где настоящий Реджинальд Каттермол спал под их чарами. — Послушай меня, — сказал Рон. Голос Реджинальда дрогнул. — Пожалуйста. Забери детей. Уходи. Сегодня же. Мэри смотрела ему в глаза. И, кажется, наконец поняла, что перед ней не муж. Не до конца. Не разумом. Но телом. Глаза у неё расширились. Она попыталась отнять руку. Рон отпустил сразу. — Я не причиню вам вреда, — сказал он уже тише. Мэри прижала ладони к груди. — Где мой муж? Рон замер. Гермиона почувствовала, как эта фраза ударила его сильнее любого проклятия. — Жив, — сказала она. — Он жив. Мы не могли иначе попасть сюда. Мэри покачала головой, отступая. — Кто вы? Из коридора донёсся крик. Потом быстрые шаги. Потом голос: — Охрана! Гарри обернулся. — Пора! Гермиона схватила Мэри за руку. — Ваш муж жив. Уходите через камин. Найдите детей. Бегите. Если вернётесь домой — вас возьмут. Мэри смотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула. Одно резкое движение. Почти падение вперёд. Не доверие — решение не умирать здесь. Гермиона отпустила её. Сигнал тревоги ударил по коридору. Не сирена. Колокол. Глухой, металлический, отдающий в груди. Дементоры снова зашевелились у стены, но Патронус Гарри развернулся перед ними, белый, огромный, сияющий так ярко, что Гермиона на секунду увидела настоящие лица всех в зале — не чужие, не канцелярские, не обвиняемые. Живые. — Сюда! — крикнул Гарри. Они выскочили в коридор. Рон почти тащил за собой двух магглорождённых, которые не могли идти быстро. Гермиона держала сумку так крепко, что ремень впился в плечо. Медальон внутри был завёрнут, спрятан, отделён тканью, но она всё равно чувствовала его. Как чёрную тяжесть сбоку. Как чужую тошноту в собственном теле. Коридор ожил. Двери открывались. Люди выглядывали. Кто-то увидел Ранкорна и замер, не зная, бояться ли ему или подчиняться. Гарри использовал это. — Всем оставаться на местах! — рявкнул он голосом Ранкорна. Двое охранников у лифта остановились. На секунду. Этого хватило. — Конфундус! — бросила Гермиона. Первый охранник моргнул и повернулся к стене, будто вдруг вспомнил, что у камня есть срочное распоряжение. Второй получил заклинание от Рона и сел прямо на пол. — Ничего себе, — выдохнул Рон. — Каттермол умеет попадать. — Это не Каттермол, — отрезала Гермиона. — Знаю. Лифт открылся. Внутри уже были люди. Гарри шагнул первым. — Выйти. Никто не спорил. Люди высыпали наружу, бледные и испуганные. Один мужчина уронил папку. Бумаги рассыпались по полу, и Гермиона на бегу увидела ещё фамилии. Ещё повестки. Ещё аккуратные строки, в которых чью-то жизнь превращали в дело. Лифт дёрнулся вверх. Мэри стояла в углу рядом с Роном, прижимая к себе палочку. Двое освобождённых держались друг за друга. Гарри смотрел на решётку. Гермиона пыталась дышать так, чтобы не чувствовать медальон в сумке. Не получалось. Холод расползался по ремню, будто сумка несла не завёрнутую вещь, а маленькую ночь. — Уровень девять. Лифт остановился. Никто не вошёл. За дверью кто-то кричал. — Уровень восемь. Снова вверх. Рон смотрел на Мэри. — У вас есть куда идти? Она не ответила. — Родственники? Друзья? Кто-то не в Лондоне? Мэри смотрела на него так, будто каждое слово от чужого голоса мужа причиняло ей новую боль. — Моя сестра. В Девоне. — Идите к ней, — сказал Рон. — Не пишите. Не пользуйтесь камином после выхода. Найдите детей и аппарируйте. — Рег не умеет так говорить, — сказала она вдруг. Рон застыл. Гермиона закрыла глаза на миг. Лифт продолжал подниматься. — Простите, — сказал Рон. Мэри обхватила себя руками. — Где он? — Жив, — повторил Рон. — Он проснётся. Мы... мы не хотели... Он не договорил. Потому что хотели. Они все хотели попасть сюда. А чужая семья стала ценой, которую они не планировали считать заранее. Гарри резко сказал: — Атриум. Лифт открылся. Шум ударил сразу. В Атриуме уже началась паника. Люди бежали к каминам, к выходам, к постам охраны. Над толпой носились бумажные самолётики с красными печатями. Где-то кричала ведьма. У статуи "МАГИЯ — СИЛА" толкались сотрудники в тёмных мантиях, пытаясь понять, откуда тревога. Гермиона на секунду увидела каменных магглов под троном. И ей показалось, что медальон в сумке стал тяжелее. Не потому, что узнал статую. Потому что она узнала его. Рон повёл Мэри к каминам. Гарри развернулся. — Мы должны уходить. — Сначала они, — сказал Рон. Гарри посмотрел на него. Ни злости. Ни возражения. Только одно короткое понимание: Рон сейчас не сможет иначе. — Быстро. Они пробились к каминам. Люди расступались перед Ранкорном. Кто-то попытался остановить Каттермола, но Гарри одним взглядом заставил мужчину отступить. Мэри шла рядом с Роном, не касаясь его больше. Это было хуже, чем если бы оттолкнула. У одного из каминов Рон остановился. — Девон, — сказал он. — Сестра. Дети. Мэри смотрела на него. Потом вдруг схватила его за рукав. — Если увидишь моего мужа, — прошептала она, — скажи ему, что я заберу детей. Рон кивнул. — Скажу. — И что я... Она не договорила. Губы дрогнули. Рон, в лице её мужа, стоял перед ней и не имел права быть тем, кому она сказала бы последние слова. Гермиона отвернулась. Мэри шагнула в зелёное пламя и исчезла. За ней ушли ещё двое. Один магглорождённый мужчина перед камином схватил Гарри за руку. — Спасибо, мистер... Он не знал, кого благодарит. Гарри высвободился. — Уходите. Мужчина ушёл. Именно в этот момент Гермиона увидела Яксли. Он появился у дальнего лифта, пошатываясь, с пятном чернил на мантии и кровью у виска. Оглушение держало его слишком мало. Гермиона это знала ещё в зале: её заклинание сбило его, но не погасило до конца. Теперь он шёл сквозь панику с лицом человека, который проснулся не от боли, а от злости. Его взгляд нашёл их сразу. Слишком точно. — Гарри. Он уже видел. Не лица. Сбой. Ранкорн, который ведёт магглорождённых к каминам. Каттермол, который не похож на самого себя. Мафалда, прижимающая сумку к боку так, будто в ней не бумаги. Яксли поднял палочку. — Бегом! — крикнула Гермиона. Заклинание ударило в камин позади них. Зелёное пламя взорвалось искрами. Люди закричали. Гарри схватил Рона за плечо. Гермиона вцепилась в руку Гарри. Медальон в сумке холодил бок. Им нужно было уходить. Сейчас. Она аппарировала. Мир сжался. Тело вывернуло через узкую чёрную складку. Чужая кожа Мафалды потянулась, заскрипела по швам превращения. Гермиона удержала Гарри и Ронa, как держат два края рвущейся ткани. И в последний миг почувствовала пальцы на своём запястье. Не Гарри. Не Рон. Чужие, жесткие и слишком крепкие. Гермиона открыла глаза уже на площади Гриммо. Дом номер двенадцать проступал перед ними из воздуха. Мокрый камень. Тёмная дверь. Ступени. Старые окна. И Яксли, всё ещё державший её за руку. Он увидел дом. На его лице мелькнуло понимание. Одной секунды оказалось достаточно. Гермиона не закричала. Не могла. Она ударила его заклинанием в грудь почти в упор. Яксли отлетел на ступени, но пальцы успели соскользнуть с её запястья не до конца. Что-то невидимое, тонкое, липкое протянулось между ним и дверью. Дом Блэков дрогнул. Не звуком. Внутри. Как человек, которому в грудь вложили чужой ключ. Гарри схватил её. — Гермиона! Рон тяжело дышал рядом, всё ещё в чужом лице, с мокрыми волосами и широко раскрытыми глазами. Гермиона смотрела на дверь. На дом, который вчера ещё ненавидел их как чужих, но всё-таки держал. Теперь он открылся не только им. Где-то внутри, за стенами, Кикимер вскрикнул. Коротко. Как будто почувствовал предательство раньше всех. Гермиона сжала палочку. Медальон в сумке был ледяным. Площадь Гриммо стала слишком тесной, слишком видимой, слишком поздней. — Уходим, — сказала она. Гарри побледнел. — Но... — Он увидел. Он вошёл в след. Уходим сейчас. Рон посмотрел на дверь. На дом. На единственное убежище, которое у них оставалось. Гермиона не дала себе посмотреть долго. Если посмотреть — не уйдёшь. Если вспомнить кухню, гренки Кикимера, стол, комнату Регулуса, две линии в пыли, пуговицу, холодные стены, которые всё же стали чем-то вроде крыши, — ноги откажутся. Она схватила Гарри крепче. Рон сам вцепился в её плечо. Яксли на ступенях застонал и начал подниматься. Гермиона вдохнула. Чужое горло Мафалды Хмелкирк сжалось. Её собственное имя отозвалось глубоко, там, куда не добралось Оборотное. Гермиона. Она аппарировала снова. Дом Блэков исчез. И вместе с ним исчезло последнее место, где война ещё притворялась, что у них есть дверь.