Глава 13. Ошибки должны быть правдоподобными

Если нельзя отказать приказу, его можно выполнить плохо. Главное — ошибаться так, чтобы ошибка выглядела человеческой.

Из ненаписанных правил Слизерина во время войны

Драко проснулся до того, как в спальне зашевелились остальные. Сначала он лежал неподвижно, глядя в тёмный полог над кроватью, и несколько секунд позволял телу не понимать, где оно находится. Было сыро. Камень подземелий держал холод лучше любого заклинания, и воздух за ночь стал таким плотным, будто его можно было резать ножом. Где-то в общей спальне кто-то дышал слишком громко, кто-то скрипнул кроватью, кто-то во сне пробормотал имя матери, и Драко закрыл глаза, потому что в этом году даже сон не умел притворяться безопасным. Потом память вернулась. Хогвартс. Кэрроу. Снейп в кресле директора. Гриффиндорский стол без Поттера, без Уизли и без его Грейнджер. Он сел медленно, не делая резких движений. За пологом серело утро, но в подземельях рассвет всегда был условностью: здесь не светало, здесь просто становилось менее темно. Драко опустил ноги на холодный пол и несколько секунд сидел так, собирая лицо. Это стало привычкой быстрее, чем ему хотелось признавать: сначала лицо, потом дыхание, потом мысли. Если порядок нарушить, кто-нибудь обязательно заметит. На стуле у кровати висел пиджак. Не школьная мантия. Пиджак. Чёрный, узкий в плечах, слишком хороший для комнаты, где теперь пахло сыростью и страхом. Он взял его, чтобы проверить внутренний карман перед завтраком: палочка, сложенный пергамент, мелкие монеты, ничего лишнего, ничего, что могло бы убить его быстрее, чем приказ Тёмного Лорда. Пальцы наткнулись на мягкую ткань. Драко замер. Не потому, что не понял. Потому, что понял слишком быстро. Он медленно вытащил из внутреннего кармана тонкую чёрную ткань, смятую, почти невесомую, и на одну страшную, глупую секунду Хогвартс исчез. Не стало ни подземелий, ни Снейпа, ни Кэрроу, ни Метки под рукавом. Был только жар чужой кожи, дыхание у его горла, её пальцы, впившиеся ему в плечи, и голос Гермионы, сорвавшийся не как просьба, не как признание, а как удар по последней части его контроля. Грейнджер. Его невозможная, упрямая, дотошная Грейнджер, которая могла спорить с ним до крови в голосе, а потом дрожать под его рукой так, будто весь мир сузился до одного вдоха. Драко сжал ткань в кулаке, но тут же заставил пальцы разжаться. Не трофей. Не игрушка. Не мерзкая мальчишеская память, которую можно держать ради самодовольной ухмылки. Это была улика. Опасная, интимная, почти живая улика того, что у него была жизнь за пределами фамилии, Метки и приказов. Жизнь, которую нельзя было назвать, нельзя было защитить, нельзя было вернуть в спальню Слизерина и положить рядом с учебниками так, будто она имела право существовать здесь. В том же кармане, глубже, лежал сложенный пергамент. Драко достал его медленнее. Пальцы сразу узнали край. Его не нужно было разворачивать полностью. Он и так помнил этот изгиб, эту тонкую жёсткость, этот почти смешной способ держаться за человека, которого нельзя держать за руку. "здесь" Слово не появилось на поверхности. Не должно было. Но память сама написала его у него под кожей. Драко вдохнул и на долю секунды почувствовал, как внутри, под слоями окклюменции, снег над чёрным озером лежит плотнее, чем вчера. Не метель. Не паника. Просто белая глухая толща, под которой вода не выдаёт глубину. Он сложил ткань и пергамент обратно. Глубже. Так, чтобы никто не нашёл случайно. Так, будто прятал не вещь, а сердцебиение. — Малфой, ты умер? — сонно спросил Блейз с соседней кровати. Драко уже застёгивал пиджак. — Завидуешь? — Смотря насколько мучительно. — Недостаточно, чтобы порадовать тебя. Блейз приподнялся на локте, посмотрел на него внимательнее и тут же отвёл взгляд. Хороший Слизерин всегда понимал, когда не надо смотреть слишком долго. — Завтрак через десять минут. — Я умею определять время. — Да, это всё ещё твоя самая обаятельная черта. Драко не ответил. Он застегнул манжету. Пальцы не дрожали. Лицо было готово. Внутри кармана лежали ткань и пергамент, и этого было достаточно, чтобы пережить ещё одно утро. * * * Газету принесла Пэнси. Она появилась за завтраком так, будто просто проходила мимо, хотя за слизеринским столом никто уже давно не проходил мимо просто так. В этом новом Хогвартсе любое движение имело смысл: кто сел рядом, кто пересел дальше, кто передал соль, кто не поднял глаз, когда Кэрроу вошли в Большой зал. Пэнси умела двигаться так, чтобы смысл был виден только тем, кому предназначался. Она положила перед Драко сложенный "Ежедневный пророк" и тарелку с тостом. — Ты вчера почти ничего не ел, — сказала она негромко. — Восхищён твоей статистикой. — Я собираю данные. Вдруг однажды придётся доказать, что ты умер не по моей вине. Он не поднял глаз. — Трогательно. Пэнси села рядом. Слишком близко, но не настолько, чтобы кто-то мог назвать это близостью. Её плечо почти касалось его рукава. Духи у неё были холодными, дорогими, выверенными до последней ноты: сухие цветы, пудра, чистая ткань, контроль. Драко не любил этот запах. Не любил раньше, когда всё ещё было почти игрой, и не любил сейчас, когда игра закончилась, а запах остался таким же правильным, дорогим и мёртвым. Гермиона пахла иначе. Не цветами в вазе и не чем-то невинным, что подбирают к мантии перед ужином. В ней была чёрная орхидея, тёмная пряная горечь, чернила, страницы, слишком долго согретые её руками, и живое тепло кожи под тонкой тканью. Не сладко. Не правильно. Не удобно. Её запах не пытался понравиться. Он оставался. Драко развернул газету. Заголовок был не на первой полосе. Вот что сразу выдало страх Министерства: когда власть прячет новость внутрь, значит, новость задела её сильнее, чем она хочет показать. "ИНЦИДЕНТ В МИНИСТЕРСТВЕ МАГИИ: КОМИССИЯ ПО РЕГИСТРАЦИИ МАГГЛОРОЖДЁННЫХ ВРЕМЕННО ПРИОСТАНОВИЛА СЛУШАНИЯ" Под заголовком шли слова, написанные слишком гладко, чтобы быть правдой. "Неустановленные нарушители". "Попытка вмешательства". "Несколько задержанных магглорождённых покинули здание при невыясненных обстоятельствах". "Сотрудники Министерства получили незначительные повреждения". "Расследование продолжается". Ни имени Поттера, ни имени Уизли, ни имени Грейнджер. Ничего, что можно было бы считать фактом. Ничего, что можно было бы произнести вслух. Драко прочёл статью один раз. Потом второй. На третьем слове "неустановленные" внутри него что-то подняло голову. Грейнджер. Мысль пришла не как вывод. Как узнавание. Слишком чисто, слишком дерзко, слишком безумно. Ударить по комиссии, вытащить магглорождённых, оставить Министерство писать стыдливо-круглые фразы о "невыясненных обстоятельствах". Поттер мог броситься в бой. Уизли мог влезть из верности. Но превратить хаос в выход, украсть что-то у самой Амбридж и оставить после себя пустое место вместо объяснения — это пахло Гермионой так остро, что Драко на секунду перестал слышать зал. Если это она, значит, она жива. Если это она, значит, она рядом с чем-то смертельно опасным. Если это она, значит, его Грейнджер опять сделала то, что нормальный человек назвал бы безумием, а она — единственным рабочим вариантом. Пэнси тихо сказала: — Лица нет. Драко перевернул страницу. — Чего? — Лица у тебя нет, — сказала она всё так же тихо. — Значит, новость хуже, чем выглядит. Он поднял на неё взгляд. Лицо у Пэнси было обычным: прохладная скука, чуть приподнятая бровь, идеально прямые плечи. Но глаза смотрели слишком внимательно. — Ты много на себя берёшь, — сказал он. — Кто-то должен. Ты в последнее время берёшь только газеты и молчание. Она протянула руку к его манжете. Драко не отдёрнулся резко. В Большом зале было слишком много глаз. За учительским столом Алекто Кэрроу смеялась над чем-то, что сказал Амикус. Несколько младших слизеринцев смотрели на Драко так, будто его спокойствие могло объяснить им, как выжить. У гриффиндорского стола сидела Джинни Уизли, и её рыжая голова была повёрнута ровно настолько, чтобы не выглядеть наблюдением. Пэнси коснулась края манжеты почти невесомо. Драко позволил ей убрать складку. Только складку. Не больше. — Съешь тост, — сказала она. — Ты стала невыносимо заботливой. — Ты стал невыносимо похож на труп. У каждого свои недостатки. Она придвинула тарелку ближе. Жест был практичный, почти резкий, и именно поэтому ударил сильнее. Гермиона тоже возвращала его в тело через еду, воду, холодные руки, раздражённый голос, приказ не умирать заранее. И вдруг Пэнси, со всей своей холодной слизеринской грацией, сделала что-то в ту же сторону — не так, не её интонацией, без её тепла и без её права, но достаточно близко, чтобы Драко почувствовал, как внутри поднимается резкая, несправедливая злость. Она не имела права. Пэнси, кажется, увидела это. И всё равно не отступила. — Я не собираюсь становиться ею, — сказала она почти беззвучно. Драко медленно посмотрел на неё. — Тогда не начинай с её территории. Улыбка на лице Пэнси не дрогнула, но стала тоньше. — Какая именно территория? Еда? Газеты? Приказы не сдохнуть до обеда? Он сложил газету. — Пэнси. — Что? — Не надо. Она отвела взгляд первой. Не потому, что проиграла. Потому, что поняла: за этим столом дальше нельзя. Джинни Уизли за гриффиндорским столом видела достаточно. Не всё. Но достаточно. Она видела газету, манжету, тост, слишком близкое плечо Паркинсон. Видела, как Малфой не отдёрнул руку, потому что вокруг были глаза. И видела важнее: он не подался к Пэнси ни на дюйм. Он позволил жесту случиться так, как позволяют человеку убрать пепел с рукава, если обе руки заняты оружием. Не больше. Джинни стало холодно и зло. Гермиона однажды сказала имя Малфоя так, будто призналась не в счастье, а в ране. Джинни помнила это слишком хорошо. Помнила лицо Гермионы, её голос, то странное спокойствие, за которым уже не было пути назад. "Я его люблю." И теперь Пэнси Паркинсон сидела рядом с Малфоем, подсовывала ему еду, поправляла манжету, говорила слишком тихо, будто имела право находиться у края его боли. Джинни это не нравилось. Но ещё меньше ей нравилось то, что Паркинсон, кажется, действительно видела эту боль. А Малфой не пускал её внутрь. Вот это Джинни заметила яснее всего. Место рядом с ним не было пустым. Гермионы в зале не было, но место рядом с ним было занято и не Пэнси.

* * *

Первый урок маггловедения в этом году прошёл в аудитории, где раньше пахло мелом, пылью и старыми картами. Теперь там пахло сладкими духами Алекто Кэрроу, мокрыми мантиями и страхом. Джинни сидела рядом с Луной и старалась не смотреть на доску слишком долго. На доске было написано: "Маггловская жестокость и необходимость контроля". Почерк Алекто был крупным, круглым, почти школьным, и от этого слова выглядели ещё более мерзко. — Мы начнём с простого, — сказала Алекто, проходя между рядами. — Кто скажет мне, почему магглы завидуют волшебникам? Никто не поднял руки. В прошлом году Гермиона подняла бы руку. Эта мысль пришла Джинни так резко, что пальцы сами сжались на пергаменте. Гермиона подняла бы руку, даже если бы знала, что это опасно. Или не подняла бы, если бы успела понять правила новой игры. Но её глаза всё равно горели бы. Она бы уже построила ответ так, чтобы в нём было и знание, и вызов, и лазейка, в которую преподаватель провалится с головой. Гермионы не было. И вопрос повис в воздухе, липкий и унизительный. Невилл сидел через два ряда впереди. Его плечи были напряжены, но голова не опущена. Джинни видела, как он сжимает перо, как костяшки пальцев белеют. Алекто остановилась возле первокурсницы с Когтеврана. — Ты. Девочка вздрогнула. — Я... я не знаю. — Не знаешь или боишься сказать? — Не знаю, профессор. Алекто улыбнулась. — Невежество исправляется болью быстрее, чем книгами. В аудитории кто-то тихо втянул воздух. Невилл поднял голову. — Она первокурсница. Алекто медленно повернулась к нему. — Простите? Голос её был мягким. Слишком мягким. Джинни почувствовала, как Луна рядом чуть повернула голову. Не испуганно. Внимательно. Невилл сглотнул. — Она первокурсница, профессор. Ей ещё не объясняли программу. Алекто смотрела на него долго, с удовольствием. — Как мило. Мистер Лонгботтом снова решил, что смелость заменяет мозги. Джинни уже почти встала, но Луна коснулась её рукава. Едва заметно. "Не сейчас." Джинни ненавидела, что Луна права. Алекто подошла к Невиллу и наклонилась ближе. — После урока останетесь. Невилл кивнул. — Хорошо, профессор. Он сказал это ровно. Слишком ровно. И именно поэтому Джинни поняла: он уже решил, что будет делать дальше, хотя, возможно, сам ещё не знал. За дверью урока стояли двое слизеринцев-старшекурсников, которым велели "помочь с порядком". Один из них — темноволосый парень с острым подбородком — весь урок смотрел в стену. Второй записывал имена слишком медленно. Когда Алекто велела ему отметить первокурсницу из Когтеврана, он вдруг уронил чернильницу. Чернила потекли по пергаменту, размазав три строки. — Неловкий, — сказала Алекто с раздражением. — Простите, профессор, — ответил он. Голос у него был идеальный. Пустой. Джинни посмотрела на него внимательнее. Слизеринец не поднял глаз. Чернила продолжали расползаться по списку. Ошибка была правдоподобной. И от этого стало страшнее. Потому что значит, кто-то уже начал ошибаться специально.

* * *

Кормак Маклагген поймал Джинни после обеда у лестницы, ведущей к третьему этажу. Слово "поймал" было, возможно, слишком драматичным: он просто вышел из бокового коридора, слишком широкий для пространства, слишком заметный, слишком Кормак, чтобы быть незаметным даже в оккупированном замке. Но Джинни всё равно остановилась так резко, что он почти пожалел о своём решении. — Уизли. — Что? Он оглянулся. После новых правил даже стены, казалось, научились доносить. — Грейнджер, — сказал он тише. Джинни похолодела. — Что Грейнджер? Кормак открыл рот, закрыл, снова открыл. Обычно слова у него находились быстрее, чем мысль, но сейчас мысль почему-то мешала. — Она жива? Джинни смотрела на него долго. — Какое тебе дело? Он дёрнул плечом, и этот жест был таким привычно самоуверенным, что на секунду почти вернул прежнего Маклаггена: громкого, слишком уверенного, раздражающего, красивого в том смысле, в котором красивые люди иногда считают это личной заслугой. Но лицо у него было другим. Не мягким — нет, Маклагген не умел мягко. Скорее сбитым с обычной оси. — Не знаю, — сказал он наконец. — Она всегда выглядела так, будто у неё есть план даже на конец света. Джинни не ответила. Кормак провёл рукой по волосам. — И конец света как будто начался. Это было сказано неловко. Почти глупо. И именно поэтому Джинни не смогла сразу отрезать. — Я не знаю, где она, — сказала она. Это было не совсем ложью. И не совсем правдой. — Но она жива? — спросил Кормак. Джинни вспомнила лицо Гермионы в последний раз, когда они говорили по-настоящему. Вспомнила, как та сказала про Малфоя. Вспомнила, как её пальцы тогда дрожали не от слабости, а от того, что она держала слишком много вещей сразу и всё равно не отпускала. — Если кто-то и способен выжить в этом аду, — сказала Джинни, — то она. Маклагген кивнул. Слишком серьёзно для себя. — Хорошо. — Это не ответ, Маклагген. — Знаю. — И не гарантия. — Тоже знаю. Он вдруг усмехнулся, но не самодовольно, а криво. — Ненавижу, когда мне приходится признавать, что Грейнджер была бы полезнее меня. — Тебе впервые приходится признавать очевидное? — Очень смешно. — Я старалась. Он посмотрел вниз, на лестницу. — Сегодня на маггловедении Лонгботтом опять полез. — Невилл делает то, что считает правильным. — Да, я заметил. Его за это скоро убьют. Джинни шагнула ближе. — Ты что-то слышал? Кормак замялся. Вот это было новым. Маклагген и замялся. — Кэрроу завтра хотят проверить списки тех, кто "влияет на младших". Невилл там будет первым. Луна, скорее всего, тоже. Ты — если продолжишь смотреть на преподавателей так, будто выбираешь, куда их похоронить. — Передай спасибо за комплимент. — Уизли. Он сказал это почти раздражённо, но за раздражением была тревога. — Я серьёзно. Она посмотрела на него внимательнее. — Почему ты мне это говоришь? Кормак снова дёрнул плечом. — Потому что Грейнджер бы сказала, что информация бесполезна, если её держать при себе ради собственной важности. Джинни моргнула. — Она говорила тебе это? — Нет. Но она могла бы. Впервые за день Джинни почти улыбнулась. — Да. Могла бы. За поворотом послышались шаги. Кормак сразу выпрямился, возвращая на лицо прежнюю самоуверенность так быстро, будто натянул шлем. — Я ничего тебе не говорил. — Конечно. Ты вообще редко говоришь что-то полезное. — Вот именно. Он ушёл вниз по лестнице, слишком громко, слишком заметно, как будто этим мог скрыть всё остальное. Джинни смотрела ему вслед и думала, что война делает странные вещи с людьми. Иногда даже полезные.

* * *

После ужина слизеринцев старших курсов задержали в боковой галерее. Неофициально. Это слово теперь значило больше, чем любое распоряжение. Официально можно было спорить с формулировками, искать правила, ссылаться на устав, делать вид, что школа всё ещё школа. Неофициально означало: свидетелей нет, наказания нет, жалобы нет, а потом ты сам будешь убеждать всех, что всё нормально. Амикус Кэрроу стоял у окна, за которым дождь стекал по стеклу длинными кривыми линиями. Рядом с ним была Алекто, скучающая, почти весёлая. Снейпа не было. Драко сразу отметил это. Не потому, что ждал защиты. Потому, что отсутствие Снейпа делало воздух опаснее. — Нам нужны списки, — сказал Амикус. Он держал в руке несколько пергаментов. — Не школьные. Не эти ваши дерьмовые списки посещаемости, где половина фамилий переписана курицей. Нам нужны нормальные сведения. Кто общался с Поттером. Кто заступается за грязнокровок. Кто слишком часто шепчется. Кто умеет прятаться. Кто мог получать письма. Пэнси стояла рядом с Драко, но не касалась его. После завтрака она стала осторожнее. Тео смотрел в пол. Блейз — на витраж. Амикус прошёл вдоль ряда. — Вы же Слизерин. Вы должны быть полезны. Драко почувствовал, как Метка под рукавом потянула кожу. Полезны. Вот слово, которым теперь можно было оправдать что угодно. Один из младших слизеринцев, Маркус Эвери, слишком быстро кивнул. Драко видел таких взглядов всё больше: дети, которые поняли, что страх можно пережить, если превратить его в рвение. Они были опаснее трусов. Трус хотя бы знает, что боится. Рвение делает из страха добродетель. Амикус сунул пергамент Тео. — Начнёшь с пятого курса. Тео взял лист. — Разумеется. — И без ошибок. Пауза была едва заметной. — Постараюсь, профессор. Амикус улыбнулся. — Постарайся. Драко получил свой пергамент следующим. Гриффиндор, шестой и седьмой курсы. Имена, связи, возможные нарушения. Он посмотрел на строки и сразу увидел, как легко можно убить человека одной галочкой. Джинни Уизли. Невилл Лонгботтом. Луна Лавгуд. Кормак Маклагген. Ещё фамилии. Ещё лица. Ещё дети, которые сегодня утром ели слишком мало и смотрели слишком прямо. — Срок — завтра, — сказала Алекто. — И помните: утаивание информации — форма соучастия. Пэнси взяла свой лист. — А если информация неточная? — Тогда исправите. — Конечно, профессор. Голос у неё был идеальный. Именно поэтому Драко понял: она уже начала.

* * *

Вечером в подземельях было почти пусто. Почти — важное слово. Джинни оказалась там случайно и не случайно одновременно. После разговора с Маклаггеном она решила проверить один из боковых проходов, о котором Невилл говорил ещё днём: старый коридор к кладовым, где младшие могли прятаться после занятий. Она не ожидала увидеть Малфоя. Тем более — Паркинсон. Но голоса донеслись раньше, чем она вышла к повороту. — Ты сегодня слишком долго смотрел на газету, — сказала Пэнси. Голос был тихий, но в подземельях тихие голоса иногда звучали яснее крика. — А ты слишком долго смотришь на меня, — ответил Драко. — Не льсти себе. Я слежу за рисками. — Как благородно. — Я не гриффиндорка, чтобы делать вид, что благородство не пахнет гнилью, если его плохо хранить. Джинни замерла за поворотом. Она видела их не полностью: край коридора, факел, тень Драко на камне, Пэнси у стены ближе к свету. Пэнси стояла слишком близко. Не вызывающе, не так, как утром за столом. Вечером её близость была тише и опаснее, потому что вокруг почти не было глаз. — Ты не ел, — сказала она. — Опять статистика? — Опять ты ведёшь себя так, будто можешь выжить на одной окклюменции. Драко молчал. Пэнси шагнула ближе. — Она не кормит тебя отсюда, Драко. Джинни почувствовала, как кровь ударила в виски. Она. Пэнси знала. Не всё, возможно. Но достаточно. Драко не ответил. Пэнси протянула руку к его манжете так же легко, как утром за завтраком. Тогда Драко только позволил ей убрать складку, потому что за слизеринским столом было слишком много глаз, а в этом году лишний взгляд мог стоить больше, чем оскорбление. Здесь, в подземном коридоре, было темнее и тише, камень держал холод, факелы шипели в нишах, и шаги Джинни замерли за поворотом раньше, чем она успела выйти на свет. — У тебя опять рукав, — сказала Пэнси мягко. Не так, как утром. Ниже. Ближе. Драко не успел подумать. Тело сделало всё раньше. Он перехватил её запястье, развернул, шагнул вперёд, и Пэнси оказалась у стены. Его ладонь легла ей у горла, выше ключиц, не сжав до боли, но этого хватило, чтобы она резко перестала улыбаться. — Не трогай меня, — сказал он тихо. Пэнси моргнула. В её глазах на миг мелькнул не испуг даже. Понимание. Злое, унизительное, слишком быстрое. — Малфой... Он наклонился ближе, и голос стал ещё тише. — Я сказал: отъебись. Джинни за поворотом перестала дышать. Драко отпустил Пэнси так резко, будто только теперь понял, где его рука. На лице у него не было ни ярости, ни раскаяния — ничего, кроме ледяной пустоты, слишком ровной, чтобы быть настоящей. Пэнси медленно коснулась шеи. — Она не здесь, Драко. Он усмехнулся одними губами. — Именно поэтому не лезь туда, где она есть. Слова ударили сильнее, чем жест. Пэнси побледнела, но не отступила. — Ты идиот. — Знаю. — И трус. — Это тоже. — И если продолжишь так держаться за мёртвое расстояние, они тебя сожрут раньше, чем она успеет узнать. Драко посмотрел на неё. На секунду в коридоре стало совсем тихо. — Она жива, — сказал он. Не вопросом. Не надеждой. Приказом миру. Пэнси сжала губы. — Тогда веди себя так, будто собираешься дожить до этого факта. Он отвернулся первым. Не проиграв. Просто уйдя, пока не сказал ещё что-нибудь, что нельзя будет запереть обратно. — Не трогай меня, Пэнси, — сказал он уже у поворота, не оборачиваясь. — Не так. И ушёл. Пэнси осталась у стены. Пальцы всё ещё лежали у горла, но лицо уже собиралось обратно, как собирают разбитое зеркало, зная, что трещины всё равно останутся. Джинни не сразу вышла. Она стояла в тени и смотрела на пустой коридор, где только что исчез Малфой, и на Пэнси Паркинсон, которая слишком хорошо умела не плакать. Джинни думала не о том, что Малфой опасен. Это она знала давно. Не о том, что Пэнси лезла туда, куда её не пускали. Это тоже было очевидно. Она думала о Гермионе. О том, как Гермиона однажды сказала "я его люблю" так, будто призналась не в счастье, а в ране. И теперь Джинни впервые увидела эту рану с другой стороны. Малфой не был свободен. Не был даже одинок так, как бывают одиноки красивые чистокровные мальчики, вокруг которых всё равно кто-нибудь крутится. В нём уже кто-то был. И Паркинсон только что ударилась об эту закрытую дверь. Пэнси вдруг повернула голову. — Если стоишь там, Уизли, хотя бы дыши. Мёртвые свидетели раздражают. Джинни вышла из-за поворота. Палочка была у неё в руке. Пэнси посмотрела на палочку, потом на неё. — Собираешься меня добить из солидарности? — Думаю, надо ли. — Благородно. — Я не Гермиона. Пэнси улыбнулась. Криво. Больно. — Я заметила. Джинни сделала шаг ближе. — Что ты от него хочешь? Пэнси убрала руку от горла. — Чтобы он не умер. — И всё? — Ты правда хочешь честный ответ? Джинни молчала. Пэнси посмотрела в сторону, куда ушёл Драко. — Нет. Не всё. Но я достаточно умна, чтобы понимать разницу между тем, что хочу я, и тем, что уже случилось с ним. Это было сказано без жалости к себе. Почти жестоко. Джинни вдруг поняла, что ненавидеть Пэнси было бы проще, если бы та оказалась глупее. — Гермиона жива, — сказала Джинни. Пэнси посмотрела на неё резко. — Ты знаешь? — Нет. Пауза. — Но я знаю её. Пэнси медленно выдохнула. — Тогда молись, чтобы Малфой тоже это знал достаточно долго. — Ты веришь в молитвы? — Нет, — сказала Пэнси. — Поэтому и говорю тебе.

* * *

Позже один из младших слизеринцев не вернулся в гостиную к отбою. Его звали Эллиот Уоррингтон, и утром он пролил чернила на список Алекто. Ошибку сочли слишком удобной. Драко узнал об этом не сразу. Сначала в гостиной стало тише, чем обычно. Потом Тео перестал читать страницу, которую не читал уже десять минут. Блейз в третий раз поправил застёжку на рукаве, хотя она была идеально ровной. Пэнси вошла последней, бледная, собранная, с таким лицом, будто в коридоре ничего не произошло. — Где Уоррингтон? — спросил кто-то. Никто не ответил. Через час портретный вход открылся. Эллиот вошёл сам. Вот что было хуже всего. Он вошёл сам, на своих ногах, в идеально застёгнутой мантии, с сухими губами и пустыми глазами. На нём не было крови. Ничего не было сломано так, чтобы можно было указать пальцем и назвать это доказательством. Только руки дрожали, когда он снял перчатки, и на левом запястье ткань была застёгнута неправильно, будто пальцы не смогли справиться с маленькой пуговицей. — Всё нормально, — сказал он. И именно поэтому никто ему не поверил. Пэнси первая подошла к нему. Не обняла. Не спросила. Просто взяла его за локоть и посадила в кресло у камина так, будто это была обычная усталость после длинного дня. Блейз налил воды. Тео закрыл книгу. Драко стоял у края комнаты и смотрел на младшего слизеринца, которого наказали не за сопротивление даже, а за слишком явную ошибку. Для других учеников Круциатус был уроком страха. Для своих наказание было другим. Тише. Персонализированнее. Семья, кровь, лояльность, фамилия, долг, вопрос, заданный слишком близко к лицу, и боль, которую потом нельзя показать, потому что ты же не враг. Ты свой. А своих не ломают публично. Своих учат возвращаться и говорить: всё нормально. Драко почувствовал, как в кармане пиджака лежит пергамент. И рядом с ним — тонкая чёрная ткань. Он не коснулся кармана. Не имел права. Но само знание прожгло его изнутри сильнее огня. Хогвартс больше не был домом. Не был школой. Не был даже тюрьмой в простом смысле. Это была территория, где нужно было ошибаться достаточно умно, чтобы кто-то другой успел выжить, и достаточно редко, чтобы машина не заметила, что ты всё ещё человек. Драко посмотрел на Эллиота, на Пэнси у кресла, на Блейза с водой, на Тео с закрытой книгой, на зелёный свет подземелий, который делал всех чуть более мёртвыми, чем они были. Гермиона, если ты когда-нибудь вернёшься сюда, подумал он, тебе придётся возвращаться не в школу. На поле боя. И впервые за день он позволил себе одно единственное внутреннее слово, спрятанное так глубоко, что ни Кэрроу, ни Снейп, ни сам Тёмный Лорд не должны были добраться до него. "здесь". Не ответ. Не письмо. Клятва.