Глава 14. Больное место

Больное место — не всегда рана. Иногда это мысль, которую нельзя произнести вслух, и потому чужая тьма слышит её первой.

Из полевых записей Гермионы Грейнджер.

Утро началось с того, что Гермиона перечитала собственную строчку и возненавидела её. "У меня..." Дальше было зачёркнуто так сильно, что перо почти прорвало пергамент. Чернила расползлись в волокнах, оставив вместо продолжения густое чёрное пятно, похожее на маленький ожог. Про Гарри она написала легко: долг, вина, привычка брать боль первым. Про Рона тоже смогла: страх бесполезности, чужое место в собственной жизни, боль быть не главным и не нужным настолько, насколько хочется. Их трещины можно было разложить почти научно, назвать, связать с медальоном, поставить вопрос в конце строки. Свою она закрыла. Как закрывала ладонью изумруд, когда Гарри смотрел слишком внимательно. Как закрывала сумку, когда внутри лежал пергамент. Как закрывала рот, когда Рон в бреду говорил "моя", а её рука тянулась не к нему. В палатке было сыро и тесно. Рон лежал лицом к стене, но не спал: дыхание у него было слишком ровным, злым, нарочно спокойным. Гарри сидел у входа и чинил ремешок на сумке, хотя ремешок, кажется, не нуждался в починке; после вчерашнего медальона он двигался осторожнее, будто тело всё ещё помнило холод на груди и не доверяло собственной коже. На столе лежал свёрток. Белый платок Мафалды Хмелкирк за эти дни перестал казаться белым. Вещи быстро теряли цвет рядом с медальоном, даже если тот ничего не делал. Или именно потому, что ничего не делал: не шипел, не бился, не пытался выбраться наружу. Просто лежал и заставлял комнату помнить о себе. Гермиона коснулась зачёркнутой строки большим пальцем. — Сегодня я надену его, — сказала она. Гарри поднял голову сразу. — Нет. Рон открыл глаза. — Доброе утро и тебе, Гарри. — Я серьёзно, — сказал Гарри, не отводя взгляда от Гермионы. — После вчерашнего не надо сразу. — Именно после вчерашнего надо. Она закрыла блокнот, но ладонь оставила на обложке. — Если я не пойму, что он делает со мной, я не смогу понять, что он делает с вами. — Ты не обязана превращать себя в опыт, — сказал Гарри. Гермиона почти улыбнулась. — Поздно. Я уже превратила в опыт всё, что могло нас не убить. Рон сел слишком резко и тут же побледнел. Рука под повязкой, видимо, отозвалась болью, но он только сильнее сжал челюсть. — Великолепно. У нас теперь расписание пыток. Гарри был вчера, Гермиона сегодня, а я, видимо, в очереди с табличкой "не кантовать". — Рон... — Что? Я правильно понял систему. — Ты ранен. — Я заметил. Спасибо, что напоминаете каждые двадцать минут. Гарри положил ремешок на колени. — Никто не говорит, что ты не будешь его носить. — Нет, вы просто говорите так, будто я должен быть благодарен за отсрочку. Гермиона почувствовала, как усталость проходит по позвоночнику грубым холодом. Она не спала нормально уже слишком давно, не ела нормально, не плакала нормально, не позволяла себе думать о родителях дольше нескольких секунд подряд. Вся её жизнь сузилась до проверки чар, перевязок, мокрого хлеба, чужой тьмы на столе и невозможности сказать вслух половину того, что держало её на ногах. — Я надену его первой не потому, что ты слабый, — сказала она медленно. — А потому, что я должна понять, как он ищет вход. — Может, спросим его вежливо? — буркнул Рон. — Если бы он отвечал на вежливость, мы бы все были в гораздо лучшем положении. Гарри выдохнул сквозь нос. Не смех, но почти человеческий звук. Гермиона встала. Она не стала спрашивать разрешения. Это было бы ложно. Они все уже знали, что иногда в их тройке решение принимал тот, кто первым выдерживал страх достаточно долго, чтобы двигаться. Она развернула платок. Медальон лежал в складках тяжёлый, золотой, с зелёным камнем, который не блестел, а будто смотрел из глубины. Гермиона взяла цепочку через ткань. Металл всё равно показался холодным. Не в пальцах даже — где-то в зубах, в висках, под языком. Гарри поднялся. — Поверх одежды. — Разумеется. — И сразу снимаешь, если... — Гарри. Он замолчал. Рон смотрел с койки слишком внимательно, и Гермиона впервые подумала: может быть, медальону не нужно было искать больное место. У людей оно часто само смотрело наружу. Она надела цепочку. Медальон лёг поверх свитера, ниже ключиц, чуть левее центра, слишком близко к изумруду под тканью. Первым ощущением был холод. Простая, почти разочаровывающая физическая мерзость. Потом холод начал углубляться. Не распространяться по телу, а проваливаться внутрь, как если бы под грудной клеткой открылась тонкая щель. Изумруд стал дальше. Он не исчез. Гермиона чувствовала его под одеждой, маленькую знакомую тяжесть, но между пальцами и камнем будто встала вода. Холодная, чёрная, неподвижная. Она машинально хотела коснуться его, но заставила руку остаться на месте. Не сразу. Нельзя сразу. Медальон не говорил. Вот что было хуже. Он не шептал голосом Волдеморта, не показывал лиц, не бросал видений. Вместо этого её собственные мысли стали чуть громче, чуть суше, чуть жестче по краям. Ты спасала Рона и думала о Драко. Гермиона моргнула. Гарри шагнул ближе. — Что? — Ничего. Слово вышло ровным. Слишком ровным. Ты держала его руку, когда он сказал "моя", и тебе стало жаль не его, а себя. Она сжала пальцы. Рон на койке напрягся. Ты пишешь о Гарри и Роне так, будто они задачи. Так легче. Задачи не спрашивают, почему ты врёшь. — Гермиона, — сказал Гарри. — Я слышу не голос, — произнесла она медленно, сама удивляясь, как спокойно звучит. — Скорее... усиление. Мысли, которые уже были. — Сними, — сказал Рон. Она посмотрела на него. — Ещё нет. Он вспыхнул. — А мне, значит, можно будет "ещё нет"? — Рон. — Нет, правда. Очень удобно, когда ты решаешь, кому сколько можно выдержать. Медальон стал тяжелее. Гермиона почувствовала, как поднимается раздражение. Острый, горячий всплеск, почти приятный после холодной тошноты: сказать ему, что она вчера держала его кровь руками, что он жив не потому, что спорил, а потому что она нашла бадьян, потому что Гарри удержал его плечи, потому что кто-то должен был не развалиться, пока он бредил чужой женой и называл её своей. Она не сказала. Слишком легко было бы сказать. Именно поэтому нельзя. Ты привела Яксли к дому Сириуса. Теперь Гарри потерял дом второй раз. Она резко вдохнула. Гарри это увидел. — Всё. Снимай. — Подожди. — Нет. Гарри протянул руку, но Гермиона отступила на шаг. Не далеко. Достаточно, чтобы его пальцы не коснулись цепочки. Ты стёрла родителям память и называешь это защитой. Она закрыла глаза. Мама не знает твоего имени. Отец не знает твоего лица. Но ты всё ещё пишешь о форме, следе и памяти, будто не сделала с ними то, что теперь боишься увидеть в себе. — Хватит, — сказала Гермиона. Но сказала это не Гарри и не Рону. Себе. Изумруд под одеждой был далеко. Слишком далеко. А Драко был ещё дальше. И всё равно мысль о нём вдруг пришла не как вина, а как тепло. Не спасительное, не светлое, не простое. Просто живое. Пещера Чёрного озера. Его пальцы у её талии. Его голос, когда он говорил "Грейнджер" так, будто это было одновременно оскорблением, просьбой и правом, которое он сам себе не позволял назвать. Пергамент. "Здесь". Снег в его чёрной окклюменции, ставший частью её собственной магии настолько, что иногда она уже не понимала, где заканчивается защита и начинается любовь. Ты хочешь, чтобы Малфой назвал тебя своей. Гермиона открыла глаза. Медальон лежал у неё на груди, холодный и чужой. Она схватила цепочку через платок и сорвала её с шеи. Воздух вошёл в лёгкие не сразу. Сначала больно, рывком, как если бы она слишком долго была под водой. Изумруд под одеждой вдруг снова оказался близко, настоящим, холодным. Гермиона накрыла его ладонью и только тогда поняла, что руки дрожат. Гарри смотрел на неё с ужасом. Рон — со злостью, в которой было слишком много страха. — Что он сделал? — спросил Гарри. Гермиона положила медальон на стол. Пальцы не сразу разжались. — Он ищет то, что нельзя произнести вслух. В палатке стало очень тихо. Рон смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое. Не знание. До знания было далеко. Но подозрение уже получило форму. — И что он нашёл у тебя? — спросил он. Гермиона не ответила. Она не могла. Гарри опустил глаза первым. И это было почти хуже.

* * *

Она записала не сразу. Сначала проверила повязку Рона, хотя он сказал, что не надо. Потом вышла и обошла защитный периметр дважды. Потом вернулась, согрела воду, не стала пить, переставила свёрток с медальоном на другой край стола, снова переставила обратно, потому что в палатке не было места, где он казался бы менее неправильным. Только после этого открыла блокнот. "Ношение. Гермиона. Крестраж не создаёт образ сразу. Он ищет запрет на мысль. Если мысль нельзя произнести вслух, он делает её громче внутри." Она остановилась. Перо оставило крошечную точку в конце строки. Ниже она написала: "Моя трещина: тайна." Посмотрела на слова. Зачеркнула. Не потому, что было неправдой. Потому, что было слишком мало. Ниже вывела: "Не только." И закрыла блокнот, пока рука не написала больше, чем она могла выдержать. Гарри был снаружи, на дежурстве. Рон лежал на койке лицом к стене, слишком неподвижный для человека, который спит. Медальон лежал на столе. Завёрнутый. Молчаливый. Довольный. Гермиона ненавидела себя за это слово. Но другого не нашла.

* * *

В Хогвартсе Драко не спал. После того как Эллиот Уоррингтон вернулся в гостиную и сказал "всё нормально", ночь стала слишком тесной даже для подземелий. Слизеринская спальня дышала вокруг него чужими снами, скрипом кроватей, едва слышным шорохом ткани. Кто-то притворялся спящим. Кто-то действительно провалился от усталости. Блейз за пологом дышал ровно, но Драко знал: не спит. Тео, вероятно, тоже. В этом году сон стал ещё одной вещью, которую приходилось изображать, чтобы не объяснять его отсутствие. Драко лежал на спине, пока не понял, что если останется так ещё минуту, начнёт думать слишком громко. Он поднялся бесшумно. Пиджак висел на стуле. Внутренний карман. Тонкая ткань. Пергамент. Он не стал доставать первое. Не сегодня. Память тела и без того была слишком близко к коже. Драко вытащил только сложенный пергамент и сел на край кровати, не раздвигая полог до конца. Внутри маленького тёмного пространства белый прямоугольник казался почти неприлично светлым. Ничего писать нельзя. Он знал это. Любое слово могло стать следом. Любая попытка связи — уликой. Любой всплеск магии — трещиной в окклюменции, к которой кто-нибудь однажды поднесёт палочку и спросит слишком ласково: "Что это у вас там, мистер Малфой?" Он не написал. Только провёл большим пальцем по краю пергамента, там, где когда-то появлялось "здесь". Чёрное зеркало, старая магия, побочные откаты, следы, которые не должны были вести так далеко, но всё равно иногда вели не туда, куда приказывал разум. Драко не понимал всей механики. Гермиона поняла бы. Конечно, поняла бы, записала бы, разложила по полкам, назвала бы опасным, невозможным, недопустимым — и всё равно использовала бы, если другого способа не осталось. Он коснулся пергамента ещё раз. Не просьбой. Не сообщением. Только подтверждением, что след ещё существует. Внутри, под снегом, чёрное озеро дрогнуло так тихо, что любой другой принял бы это за усталость. Драко закрыл глаза. "Здесь", — подумал он. И спрятал пергамент обратно.

* * *

Гермиона сидела одна у стола, глядя на строчку, которую не могла закончить. "Не только." Дальше перо не шло. Снаружи Гарри стоял на дежурстве, и через тонкие стенки палатки иногда доносился приглушённый хруст ветки под его ботинком. Рон лежал на койке, отвернувшись к стене, и его дыхание было слишком ровным для настоящего сна. Медальон лежал завёрнутый в платок, но даже через ткань казался открытым. Гермиона уже собиралась закрыть блокнот, когда что-то дрогнуло. Не в воздухе. Внутри. Так тихо, что она сначала решила: показалось. Потом пальцы сами потянулись к груди, к изумруду под одеждой, и холод камня ударил в ладонь не ледяным страхом, а знакомым, почти невозможным присутствием. Драко. Она не услышала его и не увидела. На столе не появился пергамент, на коже не вспыхнуло слово, в голове не прозвучал голос. Но где-то далеко, слишком далеко, кто-то коснулся их следа, и её магия отозвалась раньше разума. Не сообщение. Не спасение. Только касание по краю связи. Остаточный откат чёрного зеркала, побочная боль старой магии, которая когда-то помогала им говорить, а теперь напоминала: ни одна связь не исчезает чисто, если в неё уже вложили слишком много крови, воли и желания быть найденными. Гермиона зажала изумруд в кулаке. — Не сейчас, — прошептала она, хотя не знала, кому говорит. Глаза защипало так резко, что она почти рассердилась на себя. После Министерства она не плакала. После Гриммо — нет. После крови Рона — нет. После его "моя Гермиона" — тоже нет. Она держалась, потому что кто-то должен был держать палатку, чары, повязки, еду, план, Гарри, Рона, медальон и собственное лицо. А теперь сидела в мокрой палатке, с чужой тёмной душой на столе, и одна слеза всё-таки сорвалась вниз, горячая, унизительно живая. Потому что он был где-то там. Потому что он коснулся пергамента, а она почувствовала. И потому что этого было слишком мало, чтобы спасти их обоих, но слишком много, чтобы сделать вид, будто связи больше нет. Она вытерла щёку тыльной стороной ладони. Слишком поздно. — Гермиона? — голос Рона прозвучал с койки. Она резко обернулась. Он лежал всё так же, спиной к ней, но теперь его плечи были напряжены. — Всё нормально, — сказала она. Ложь вышла слишком быстро. Рон молчал. Потом тихо спросил: — Ты плакала? Гермиона закрыла блокнот. — Дым от чар. — В палатке? — Рон. Он медленно повернулся. Лицо у него было бледное, глаза тёмные от усталости и боли. Он посмотрел не на её щёку даже, а на руку, сжимающую изумруд под тканью. И увидел достаточно. Не всё. Но достаточно. Медальон на столе молчал. И ждал.

* * *

Рон потребовал свою очередь после обеда. Не попросил. Именно потребовал. Гарри только вернулся с дежурства, промокший, злой и уставший, Гермиона раскладывала на столе скудную еду, которой не хватило бы даже на нормальный завтрак в Норе, когда Рон сел на койке и сказал: — Теперь я. Гермиона не подняла головы. — Нет. — Ты сказала это вчера. И утром. У тебя, кажется, заело. — Ты ранен. — У меня рука ранена, Гермиона. Не место в этой палатке. Гарри снял очки, вытер их краем свитера, снова надел. — Рон, после того, что он сделал со мной... — После того, что он сделал с тобой, ты всё равно сидел и дышал, — перебил Рон. — После того, что он сделал с ней, она всё равно записала половину блокнота. А я, видимо, должен поверить, что хрупче вас обоих? — Никто не говорит, что ты хрупкий, — сказала Гермиона. — Нет, вы говорите это другими словами. Она подняла взгляд. — Какими? Рон усмехнулся. — "Не сейчас". "Ты ранен". "Тебе нельзя". "Мы потом решим". Я уже выучил. Гарри тихо сказал: — Мы пытаемся тебя защитить. — От чего? От войны? Поздно. В палатке стало теснее. Гермиона смотрела на него и понимала, что если сейчас снова скажет "нет", он услышит не заботу. Он услышит приговор. Увидит себя на койке, с перевязанной рукой, лишним телом между Гарри и Гермионой, которые решают, кому можно страдать правильно. И медальон, даже завёрнутый в платок, уже делал эту мысль тяжелее, глубже, правдоподобнее. — Ненадолго, — сказала она. Гарри повернулся к ней. — Гермиона. — Ненадолго, — повторила она. — И мы снимаем, как только я скажу. Рон усмехнулся. — То есть всё равно ты решаешь. — Да, — сказала она. — Потому что кто-то должен снять его, если ты не сможешь. Он хотел ответить, но, кажется, не нашёл, чем ударить точнее. Гермиона развернула платок. На этот раз золото показалось ещё тяжелее. Может быть, потому что она знала, что произойдёт. Может быть, потому что медальон тоже знал. Она взяла цепочку через ткань и подошла к Рону. Он сидел слишком прямо. Бледный, упрямый, с перевязанной рукой, с той самой злостью в глазах, которой люди иногда заменяют страх, чтобы не почувствовать, как им холодно. — Если станет плохо, скажешь, — произнесла она. — Да, мам. Гарри резко посмотрел на него. — Рон. — Что? Это была шутка. Она не была шуткой. Гермиона надела цепочку ему на шею поверх свитера. Медальон лёг на грудь. Рон чуть вздрогнул, но тут же ухмыльнулся. — Ну что. Мерзко. Холодно. Ужасно неудобно. Почти как школьная форма, только с душой психопата. Гарри не улыбнулся. Гермиона тоже. — Опиши ощущение, — сказала она. — Серьёзно? — Да. Рон посмотрел на медальон. — Тяжёлый. — Ещё? — Холодный. — Где холод? — Везде, где ему не рады. — Рон. Он поднял глаза. — На груди. Под горлом. И... не знаю. В зубах. Как будто я лизнул нож. Гермиона записала. Первые минуты были почти спокойными. Рон сидел, дышал, иногда кривился от руки, иногда бросал на Гарри раздражённые взгляды. Медальон лежал неподвижно. Гермиона отмечала дыхание, цвет лица, движения пальцев. Гарри стоял у входа, не садясь, будто готов был сорваться в любой момент. Потом Рон посмотрел на блокнот. — И что там? Сколько минут до поломки Уизли? Гермиона подняла глаза. — Я записываю симптомы. — Конечно. Звучит лучше. — Рон, не начинай. — А я и не начинал. Это он, да? Удобная штука. Можно сказать любую гадость, а потом все решат, что виноват медальон. Гарри шагнул ближе. — Сними его. — Уже? Я только разогрелся. — Рон. — Что? Не нравится, когда неприятное говорит не твой личный тёмный кулон, Поттер? Гарри побледнел. Гермиона закрыла блокнот. — Всё. Снимаем. Рон откинулся назад, упрямо прижимая плечи к стенке палатки. — Нет. — Рон. — Ты ещё не всё записала. Медальон на его груди, казалось, потемнел. Или это просто свет изменился. — Что ты хочешь, чтобы я записала? — спросила Гермиона тихо. Он посмотрел на неё. И вот тогда она увидела: его накрыло не сразу. Не как проклятием. Не как волной. Скорее медальон наконец нашёл трещину и вложил в неё палец. — Что я здесь лишний, — сказал Рон. Гарри резко вдохнул. — Никто... — Да не ври хотя бы сейчас. Ты герой. Она мозг. А я что? — Наш друг, — сказал Гарри. Рон рассмеялся. Коротко. Сухо. — Отлично. Должность мечты. Друг Гарри Поттера. Можно вписать в списки Кэрроу. — Рон, — сказала Гермиона. — Это не ты. Он повернулся к ней. — А кто? Она не ответила. — Нет, правда, кто? Медальон? Боль? Голод? Рука? Удобно. Каждый раз, когда я говорю то, что вам не нравится, это не я. — Сейчас он усиливает то, что болит. — Значит, болит правда. — Не вся боль — правда. Рон посмотрел на неё так, будто она ударила его. — Конечно. Тебе виднее. Гермиона почувствовала, как изумруд под одеждой стал холоднее. Рон это заметил. Не камень, возможно. Не сам жест. Но то, как её пальцы почти двинулись к груди и остановились на полпути. — Вот, — сказал он тихо. В палатке стало так тихо, что снаружи было слышно, как вода капает с веток. — Что "вот"? — спросил Гарри. Рон не смотрел на него. — Она всё время где-то не здесь. Гермиона побледнела. — Рон... — Даже когда сидит рядом. Даже когда держит мою руку. Даже когда говорит "я здесь". Ты не здесь, Гермиона. Она не могла вдохнуть. Медальон лежал на его груди, но холод прошёл по её коже. — Сними его, — сказал Гарри. — Почему? — Рон не повысил голоса. Вот что было страшнее. — Потому что я наконец говорю то, что вы оба делаете вид, что не видите? — Рон, хватит. — Нет, Гарри. Ты правда не видишь? Или тебе удобнее не видеть, потому что если она тоже что-то скрывает, то вся ваша прекрасная миссия уже не такая чистая? Гарри замер. Гермиона медленно встала. — Не трогай его. Рон улыбнулся. — Его? Она поняла слишком поздно. Гарри тоже. Рон смотрел на неё уже почти без злости. Почти с больным торжеством человека, которому наконец удалось нащупать закрытую дверь. — Я сказал "Гарри", Гермиона. Она молчала. И этого хватило. Рон кивнул, будто получил ответ. — Значит, есть ещё кто-то. — Сними медальон, — сказала она. — Кто? — Рон. — Я же не идиот. Я вижу, как ты хватаешься за этот камень. Вижу, как Гарри спрашивает, а ты уходишь в себя. Вижу, как ты смотришь иногда не на нас, а куда-то за нас, будто там стоит кто-то, кто важнее этой палатки. — Это не имеет отношения... — К нам? — перебил он. — Да, я заметил. Гарри подошёл ближе. — Рон, сними его сейчас. — А ты не командуй мной так, будто я младший брат, которого опять надо убрать с дороги. — Я не... — Конечно не. Ты просто привык, что если боль слишком большая, она автоматически твоя. А остальные должны стоять рядом и восхищаться, как ты её несёшь. Гарри дёрнулся, будто получил по лицу. Гермиона шагнула к Рону. — Хватит. — А ты? — Он повернулся к ней снова. — Ты привыкла, что если всё правильно разложить по строчкам, оно перестанет быть мерзким? Напишешь "Рон: бесполезность", "Гарри: долг", "Гермиона: тайна" — и всё, можно жить дальше? Она застыла. — Ты читал? — Нет. — Он постучал пальцем по медальону. — Но, кажется, он умеет читать лучше меня. Гарри схватил цепочку. Рон резко отшатнулся и вскрикнул от боли в руке. На секунду злость сломалась, и под ней показался страх — голый, детский, унизительный. Гермиона воспользовалась этим мгновением. Она шагнула ближе, обернула платок вокруг медальона и сорвала цепочку через голову Рона. Он закашлялся, будто его вытащили из воды. Гарри отступил с медальоном в руке, но тут же положил его на стол, словно металл обжёг даже через ткань. Рон сидел на койке, согнувшись, белый как простыня. Его здоровая рука сжимала край одеяла. На шее осталась красная полоса от цепочки. Повязка на раненой руке снова проступила розовым. Несколько секунд никто не говорил. Потом Рон поднял голову. В глазах у него было не то забытьё, на которое Гермиона почти надеялась. Он помнил. Не всё, возможно. Но достаточно. — Я сказал что-то мерзкое? — спросил он. Голос был хриплым. Гермиона сжала платок с медальоном. — Больное. Рон закрыл глаза. — Про тебя? Она не ответила. — Про Гарри? Гарри отвернулся. Рон сглотнул. — Про него? Слово повисло между ними без имени. Гермиона почувствовала, как внутри что-то холодно и медленно опускается. — Не сейчас, — сказала она. Рон усмехнулся. Слабо. Почти без звука. — Конечно. Он лёг обратно, отвернувшись к стене. На этот раз его дыхание уже не пыталось притворяться сном. Гермиона смотрела на его спину и понимала: ему стыдно не только за сказанное, а за то, что после медальона эти слова не исчезли полностью.

* * *

Запись далась ей хуже всех предыдущих. Гермиона сидела за столом поздно вечером, когда Гарри ушёл наружу — не столько на дежурство, сколько чтобы не стоять в одной палатке с тем, что было сказано. Рон лежал на койке лицом к стене. Медальон был завёрнут дважды, потом обвязан шнуром, потом всё равно казался слишком открытым. Она долго смотрела на чистую страницу. Потом написала: "Ношение. Рон. Крестраж не врёт полностью. Это хуже. Он берёт правду, сдирает с неё кожу и заставляет человека думать, что голая боль — это честность." Перо остановилось. Гермиона слышала, как Рон дышит. Неровно. Не спит. Она продолжила: "Не давать медальон Рону, когда он ранен, голоден, унижен или чувствует себя лишним." Посмотрела на строку. И вдруг поняла, что таких дней теперь будет почти каждый. Чернила на кончике пера собрались тяжёлой каплей и упали на пергамент, расплываясь рядом со словом "лишним". Гермиона закрыла глаза. Внутри снова возникло сравнение, которого она боялась не меньше медальона. Рон мог любить её, мог быть своим, родным, частью дома, частью детства, частью привычной жизни, где у каждого было место за столом. Но когда боль становилась больше его, он начинал искать дверь. Драко мог сорваться, закрыться, ранить словом так точно, что потом хотелось ударить его или поцеловать, мог исчезнуть в собственной тьме, мог сделать всё невозможным, но Гермиона знала — или, может быть, просто слишком отчаянно верила, — что в точке опасности он бы не оставил её одну перед ударом. Она ненавидела себя за эту мысль. Потому что Рон был здесь. Раненый. Живой. И он не ушёл. Пока. А Драко был где-то далеко, в школе, ставшей полем боя, и мог быть мёртв, сломан, прочитан, наказан, выжжен изнутри в любой момент, о котором она даже не узнает. Гермиона открыла глаза и дописала ниже: "Исправление: крестраж не только давит на больное место. Он заставляет сравнивать боль с любовью. И это опаснее." Она закрыла блокнот. На столе лежал медальон. Под одеждой — изумруд. В палатке — Рон, который всё слышал или делал вид, что не слышит. Снаружи — Гарри, который, вероятно, уже понял, что в их войне есть имя, которого Гермиона не произносит. А где-то далеко Драко Малфой, возможно, снова спрятал пергамент в карман и сделал лицо, с которым можно пережить ещё один день. Гермиона положила ладонь на изумруд. Не чтобы уйти от палатки. Чтобы не исчезнуть в ней полностью. И впервые за всё время в лесу подумала не "не потеряй себя", а другое, страшнее: не дай мне потерять то, что во мне ещё выбирает.