Глава 15. Урок лояльности

Иногда тебя ломают не болью. Иногда — приказом причинить её другому и остаться после этого собой.

Из ненаписанных правил Слизерина во время войны

За завтраком Эллиот Уоррингтон держал ложку так крепко, будто она могла вырваться. Драко заметил это сразу, хотя не смотрел на него прямо. В этом году прямой взгляд слишком часто становился вопросом, а вопрос — поводом. Эллиот сидел через несколько мест, спина ровная, мантия застёгнута идеально, волосы зачёсаны аккуратнее обычного. Он ел кашу маленькими, почти незаметными движениями, и если бы кто-то не знал, что вчера вечером он вернулся в гостиную после "разговора" с Кэрроу, можно было бы решить, что младший слизеринец просто плохо спал. Но ложку он держал неправильно. Слишком высоко. Слишком жёстко. Пальцы побелели у суставов, и каждый раз, когда металл касался тарелки, по его руке проходила мелкая дрожь. — Смотри-ка, — пробормотал Гойл с другого конца стола, достаточно громко, чтобы услышали те, кому нужно было услышать. — Научился не ронять чернила. Крэбб хмыкнул. Несколько младших слизеринцев тоже засмеялись, не сразу и неуверенно, но всё-таки засмеялись, потому что в новом Хогвартсе смех рядом с правильными людьми был почти способом спрятаться. Эллиот не поднял глаз. Пэнси, сидевшая напротив Драко, медленно положила нож на край тарелки. Не резко. Даже тихо. Но Блейз, который до этого делал вид, что читает газету, замер. Тео перестал мешать чай. Драко не сказал ничего. Не потому, что не хотел. Потому что за учительским столом Амикус Кэрроу ел так, будто происходящее доставляло ему почти домашнее удовольствие. Алекто что-то лениво говорила Снейпу, и Снейп слушал с лицом человека, который предпочёл бы молчание любому слову, но всё равно сидел в кресле директора, ровный, чёрный, непроницаемый. Если Драко сейчас посмотрит на Гойла слишком долго, это станет заметно. Если скажет хоть слово — это станет интересным. А интерес Кэрроу был хуже ненависти: ненависть хотя бы имела направление, интерес же превращал человека в материал для урока. Эллиот снова поднёс ложку ко рту. Каша дрогнула на металле. Не упала. — Молодец, — сказал Крэбб уже тише, с мерзким удовлетворением. Драко почувствовал, как под рукавом тянет Метку. Он опустил взгляд в тарелку. Пэнси не посмотрела на него, но её пальцы сжались на салфетке так, что тонкая ткань пошла складками. Это тоже было правилом нового Слизерина: иногда злость нужно было держать не в голосе, а в том, что ты не сказал.

* * *

Амикус Кэрроу назвал это "практикой". Слово повисло в аудитории Защиты от тёмных искусств так буднично, что несколько человек сначала даже не поняли, что именно происходит. На доске не было темы урока. На столах не было учебников. Парты отодвинули к стенам, оставив в центре класса слишком много пустого места, и пустота эта сама по себе уже была угрозой. Драко стоял у стены вместе со старшими слизеринцами. Тео — рядом, с лицом настолько спокойным, что любой легилимент заподозрил бы ложь. Блейз чуть позади, руки в карманах мантии, губы сжаты тоньше обычного. Пэнси стояла ближе к дверям. Её, как и ещё нескольких чистокровных девиц из старых семей, Кэрроу не поставили в первый ряд. — Вам полезно смотреть, — сказала Алекто почти ласково. — Иногда женщина лучше служит порядку не рукой, а памятью. Пэнси ничего не ответила. Только подняла подбородок. Драко понял, что она бы предпочла, чтобы её заставили держать палочку. Не потому, что хотела причинить боль, а потому, что смотреть и запоминать — тоже форма участия, только более чистая внешне и более грязная внутри. У доски стояли ученики, которых выбрали для "демонстрации". Невилл Лонгботтом, высокий, бледный, с разбитой губой после вчерашнего "оставания после урока". Луна Лавгуд, странно спокойная, будто слышала звук, который остальные не могли разобрать. Двое когтевранцев. Младший пуффендуец, почти ребёнок по лицу, хотя в этой версии войны дети заканчивались слишком рано. Кормак Маклагген стоял последним, слишком широкоплечий, слишком заметный, и впервые за всё время, что Драко его видел, не пытался занять пространство громкостью. — Сегодня, — сказал Амикус, прохаживаясь перед ними, — мы перестанем притворяться, что Защита от тёмных искусств нужна для защиты. Защита — это слабое слово. Сентиментальное. Придуманное людьми, которые надеются, что мир обязан оставить их в покое. Он остановился рядом с Невиллом. — Мир никого не оставляет в покое, мистер Лонгботтом. Правда? Невилл молчал. Амикус улыбнулся. — Очень хорошо. Молчание иногда делает ученика умнее, чем ответ. По классу прошёл едва заметный шорох. Не движение даже, а общее желание отступить туда, где стены. Но стены уже были заняты партами, а у двери стояла Алекто, перебирая палочку пальцами так лениво, будто выбирала, чем помешать чай. — Непростительные заклятия, — продолжил Амикус, — называются так только потому, что прежняя власть боялась честных инструментов. Империус учит послушанию. Авада Кедавра — решительности. Круциатус... Он повернулся к классу. — Круциатус учит правде. Драко почувствовал, как внутри стало холодно. Не от страха за себя. Страх за себя был привычным, почти старым предметом в кармане. Холод пришёл от другого: от понимания, что сейчас им не просто покажут боль. Их заставят стать её частью. — Мистер Крэбб, — сказал Амикус. — Начнём с простого. Крэбб вышел вперёд слишком быстро. Вот что было страшно. Он не дрожал. Не бледнел. Не смотрел на пол. На его лице было то выражение тупого, почти детского предвкушения, которое Драко видел когда-то перед дракой, перед тем как Крэбб толкал кого-то плечом в коридоре и ждал, что ему разрешат ударить ещё раз. Амикус указал на когтевранца у доски. — Заклинание знаете? — Да, профессор. — Намерение? Крэбб ухмыльнулся. — Тоже. Палочка поднялась. Драко не успел отвести взгляд. — Круцио. Когтевранец выгнулся так резко, будто его подвесили за позвоночник и дёрнули вверх. Рот открылся, но крик сначала не вышел, застрял где-то в горле, как сломанный вдох. Потом прорвался — высокий, сдавленный, не похожий на голос человека, который ещё минуту назад стоял на ногах. Его пальцы скрючились, колени ударились о каменный пол, тело пыталось свернуться и одновременно выгнуться прочь от боли, которой не было места снаружи. В классе кто-то тихо всхлипнул. Крэбб улыбался. Не широко. Не театрально. Вот от этого Драко едва не стало дурно. Крэбб улыбался так, как улыбаются, когда наконец получается заклинание, которое долго не выходило. Как будто это был успех. Как будто боль другого тела подтвердила его собственную значимость. — Достаточно, — сказал Амикус. Крэбб опустил палочку не сразу. На долю секунды позже. Драко заметил. Тео тоже. Блейз перестал дышать рядом. Когтевранец упал на бок и закашлялся, хватая воздух так жадно, будто воздух тоже мог быть отнят. Луна сделала едва заметное движение, но Алекто подняла палочку. — Стоять, мисс Лавгуд. Луна остановилась. Её глаза были огромными и светлыми, но не пустыми. Она смотрела на лежащего когтевранца так, будто пыталась удержать его в мире одним взглядом. — Мистер Гойл, — сказал Амикус. Гойл вышел. Драко понял, что ненавидит не только Кэрроу. Эта мысль была грязной, но ясной. Он ненавидел и то, как некоторым слизеринцам война не навязала роль, а просто сняла запрет. Не всем. Не даже большинству. Но достаточно, чтобы весь стол, весь факультет, вся зелёно-серебряная ткань на мантии вдруг казалась испачканной. Гойл был грубее Крэбба. Менее точен. Но намерения в нём было слишком много. Пуффендуец закричал почти сразу. Тело его выгнулось дугой, пятки заскребли по полу, ладони ударились о камень так сильно, что один ноготь треснул. Драко увидел кровь на пальце — маленькую, нелепую, настоящую — и почему-то именно она добила сильнее крика. Потому что кровь была обычной. Не героической. Не красивой. Просто кровь из треснувшего ногтя у человека, которого пытали на уроке. Алекто смотрела на это с лёгкой скукой, будто оценивает качество вышивки. — Лучше, — сказала она. — Но грубо. Гойл зарделся от похвалы. Драко захотел ударить его головой о стену. И не сделал. Потому что это был Хогвартс, где теперь правильный человек мог пытать на уроке, а неправильный — умереть за выражение лица. — Мистер Забини, — сказал Амикус. Блейз не двинулся сразу. Всего мгновение. Но мгновение было. Амикус повернул голову. — Проблема? — Нет, профессор. Блейз вышел вперёд. Он двигался легко, как всегда. Красиво даже. Если бы не руки. Руки выдавали всё: пальцы слишком расслаблены, потому что иначе дрожь стала бы заметна. Палочка лежала в ладони не как оружие, а как ядовитая вещь, которую приходится держать, пока никто не видит отвращения. — Мисс Лавгуд, — сказал Амикус. Блейз поднял палочку. Луна посмотрела на него. Не с ненавистью. Вот что было невыносимо. Она смотрела на него почти с жалостью, будто понимала: сейчас боль будет у неё в теле, но что-то у него тоже сломается, если он сделает это неправильно или слишком правильно. — Круцио, — произнёс Блейз. Заклинание сработало. Но не так. Луна вздрогнула, согнулась, пальцы сжались на ткани мантии, дыхание сорвалось, но крик не расколол класс. Боль прошла через неё острой судорогой и отступила раньше, чем успела стать настоящей пыткой. Слишком слабое намерение. Слишком чистая ошибка. Драко почувствовал мгновенное, дикое облегчение. А потом — ужас, потому что Амикус тоже это заметил. — Трогательно, — сказал Кэрроу. Блейз опустил палочку. — Профессор? — Вы произнесли правильно. Рука не дрогнула. Значит, проблема не в технике. В классе стало так тихо, что Драко слышал, как кто-то за спиной сглотнул. Амикус подошёл к Блейзу ближе. — Вам её жалко? Блейз улыбнулся. Это было безумно. Но он улыбнулся. — Мне трудно оценить результат, профессор. Мисс Лавгуд выглядит так, будто её сложно удивить даже собственной смертью. Луна, всё ещё согнувшаяся, вдруг подняла глаза. — Это потому что смерть обычно приходит не в том виде, в каком её ждут. Алекто резко рассмеялась. — Какая мерзкая девочка. Амикус смотрел на Блейза ещё секунду. Потом улыбнулся. — Повторите. Драко почувствовал, как Пэнси у двери побледнела. Блейз снова поднял палочку. На этот раз Луна закрыла глаза. — Круцио. Сильнее. Не так сильно, как у Крэбба. Не с наслаждением Гойла. Но достаточно, чтобы тело Луны резко выгнулось, чтобы губы побелели, чтобы воздух вышел из неё коротким, сломанным звуком. Драко видел, как Блейз удерживает лицо ровным и как у него под кожей на виске бьётся тонкая жилка. Когда Амикус сказал "достаточно", Блейз опустил палочку. Он не посмотрел на Луну. И это было хуже, чем если бы посмотрел. — Мистер Нотт, — сказала Алекто почти нежно. Тео вышел. Драко не повернул головы, но всё внутри него напряглось. Амикус указал на Невилла. — Вот этот крепкий. Посмотрим, как вы справитесь. Невилл поднял подбородок. На лице у него был страх. И упрямство. И что-то ещё — то самое внутреннее "нет", которое Драко видел за гриффиндорским столом и которое теперь, в этой комнате, казалось почти неприличной роскошью. Тео поднял палочку. Драко знал, как Тео получил Метку. Не подробности. Не тогда ещё. Но знал достаточно, чтобы понимать: Нотт умел бояться тихо. В его доме страх не кричал, он сидел за столом, наливал вино, спрашивал об успехах и мог в любой момент превратить родство в приговор. — Круцио. Невилл упал на колено. Не сразу. Сначала тело его дёрнулось, плечи скрутило, пальцы вцепились в край мантии. Потом боль всё-таки сбила его вниз. Он не закричал. Или попытался не закричать. Звук вышел через зубы, низкий, рваный, почти звериный. Тео держал палочку ровно. Слишком ровно. Так держат нож у собственного горла. Амикус прищурился. — Слабовато. — У него высокий болевой порог, профессор, — сказал Тео сухо. Невилл, всё ещё на колене, хрипло выдохнул. Джинни Уизли в заднем ряду дёрнулась так резко, что Кормак Маклагген схватил её за рукав раньше, чем она успела сделать шаг. Драко увидел это краем глаза. Маклагген. Вот уж кого он меньше всего ожидал увидеть полезным. Джинни вырвала руку, но не пошла. Лицо её стало белым от ярости. Амикус повернулся на движение. — Что-то хотите сказать, мисс Уизли? Джинни улыбнулась. Медленно. Страшно. — Нет, профессор. — Жаль. Он снова посмотрел на Тео. — Повторите. Тео повторил. На этот раз Невилл закричал. Не сразу. Он сопротивлялся звуку так долго, что Драко почти физически чувствовал, как тот рвёт ему горло изнутри. Потом крик всё-таки вышел — хриплый, сорванный, полный не просьбы, а боли, которая больше не помещалась в теле. Джинни закрыла глаза. Луна подняла голову. Кормак смотрел на Невилла с таким выражением, будто впервые понял: смелость — это не когда ты уверен в себе. Смелость — это когда тебе страшно, больно, стыдно, а ты всё равно не становишься тем, кто смеётся. — Достаточно, — сказал Амикус. Тео опустил палочку. На лице у него не было ничего. Абсолютно ничего. Драко знал: потом это ничего придёт за ним.

* * *

* * * Когда очередь дошла до Драко, в классе уже пахло потом, мокрой шерстью, пылью, страхом и чем-то кислым — кто-то у стены не выдержал, и его стошнило, но Алекто только лениво велела убрать после урока. — Мистер Малфой, — сказал Амикус. Вот и всё. Драко вышел вперёд. Метку под рукавом будто стянуло раскалённой проволокой, хотя она была холодной. Это была не боль заклинания, а память боли, обещание боли, чужая воля, вплавленная в кожу так глубоко, что иногда казалось: даже если отрезать руку, приказ останется в крови. Амикус медленно обвёл взглядом учеников у доски. Не сразу. Он выбирал не жертву. Он выбирал смысл. Потом его взгляд остановился на Джинни Уизли. — Мисс Уизли. В классе стало так тихо, что даже Крэбб перестал ухмыляться. Джинни подняла голову. Она не побледнела сразу. Вот что было хуже. Сначала в её лице вспыхнула ярость — живая, рыжая, почти прекрасная в своей невозможности подчиниться. Она сделала шаг вперёд сама, не дожидаясь, пока её вытолкнут, и от этого Алекто улыбнулась шире. Кормак Маклагген дёрнулся рядом. — Она не... Джинни даже не повернула головы. Только бросила в его сторону короткий взгляд. Молчи. Маклагген замолчал. И это, возможно, было первым умным поступком, который Драко видел от него за всё время. Драко поднял палочку. И понял, что боится не Кэрроу. Он боялся её взгляда. Потому что Джинни Уизли знала. Не всё. Но достаточно. Она знала, как Гермиона произнесла его имя. Знала, что где-то в лесах, в холоде, в войне, Гермиона всё ещё может держаться за него как за живую боль. Знала, что Гермиона любила его не как красивую ошибку, не как вспышку, не как дурной выбор на фоне войны, а так, будто это чувство уже проросло в неё слишком глубоко, чтобы вырвать его без крови. И теперь Драко должен был поднять палочку на её подругу. На человека, который хранил эту правду. — Ну же, мистер Малфой, — сказал Амикус почти ласково. — Не заставляйте нас скучать. Джинни смотрела прямо на него. В её глазах не было просьбы. Было хуже. Требование. Не выдай. Драко почти ненавидел её за это. За то, что она поняла слишком быстро. За то, что не дала ему простой роли палача, которого можно было бы потом презирать без остатка. За то, что в этой комнате, среди Кэрроу, криков и чужого страха, она заставила его быть точным. Недостаточно слабым, чтобы его раскрыли. Недостаточно сильным, чтобы сломать её. — Круцио, — сказал он. Заклинание вышло. Недостаточно. Джинни дёрнулась, как от удара в грудь, пальцы вцепились в край мантии, плечи свело, и на секунду её глаза стали стеклянными от боли. Но она не упала. Не закричала. Только резко вдохнула сквозь зубы и удержалась на ногах, хотя Драко видел, как дрожь прошла по её коленям. Амикус медленно улыбнулся. — Мистер Малфой, вы оскорбляете мисс Уизли своей жалостью. Драко опустил палочку. — Она держится, профессор. — Не оправдывайтесь. — Я не оправдываюсь. В классе стало холоднее. Амикус подошёл ближе. Его голос понизился, стал почти интимным, и от этого Драко захотелось отступить сильнее, чем от крика. — Повторите. Драко поднял палочку снова. Джинни смотрела на него. В этот раз в её взгляде было не только "не выдай". Там было ещё что-то, от чего у Драко пересохло во рту. "Сделай так, чтобы они поверили". Она помогала ему. Не прощала. Не спасала. Просто понимала, что если он провалится, хуже станет всем. Драко произнёс заклинание второй раз. — Круцио. На этот раз Джинни закричала. Не сразу. Сначала боль ударила в тело: спина выгнулась, пальцы раскрылись и снова сжались, будто она пыталась удержать невидимый край мира. Колени подломились, и она упала бы, если бы не упрямство, если бы не та злость, которая держала её сильнее мышц. Крик всё-таки сорвался — короткий, рваный, полный не просьбы, а ярости, которую боль не успела выжечь. Драко держал палочку ровно. Слишком ровно. Так держат нож у собственного горла. Амикус смотрел внимательно. Джинни выгнулась ещё раз, ладонь ударилась о камень, рыжие волосы упали на лицо, и Драко на секунду увидел не её, а Гермиону: кудри, пепельную прядь, глаза, которые могли бы смотреть на него сейчас так, что никакой Круциатус не сделал бы больнее. — Достаточно, — сказал Амикус. Драко опустил палочку. Слишком быстро нельзя. Слишком медленно — тоже. Джинни осталась на колене, дрожа всем телом. Кормак сделал шаг вперёд, но снова остановился, потому что Алекто повернула к нему голову. Его руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Уже лучше, — сказал Амикус. — Видите? Лояльность — это вопрос практики. Драко почувствовал вкус желчи во рту. Джинни подняла голову. В глазах у неё были слёзы от боли, но взгляд оставался ясным. Ненависть. Понимание. И что-то ещё, почти невыносимое. Она знала: он сделал меньше, чем мог. И знала: он всё равно сделал. Понимание не очищало. Оно только не давало спрятаться за простую ненависть. Пэнси у двери не двигалась. Её лицо было каменным, но Драко видел её руки. Пальцы вцепились в складки мантии так сильно, что ногти могли оставить следы на ладонях. Её не заставляли. Старые фамилии, чистокровные девочки, правильные браки, правильные роли. Для Кэрроу Пэнси была не рукой, а витриной. Ей положено было смотреть, помнить, молчать и однажды выйти замуж за кого-нибудь достаточно лояльного, чтобы продолжить линию. Это тоже была клетка. Просто обитая бархатом.

* * *

После урока никто не говорил сразу. Это было почти удивительно: столько людей, столько тел, столько боли — и ни одного слова. Ученики выходили из аудитории медленно, как после взрыва, который не разрушил стен, но изменил внутренности всех, кто стоял рядом. Невилл шёл сам. Лицо у него было серое, губа снова кровила, рука дрожала, но он шёл сам, и в этом было такое упрямое достоинство, что даже некоторые слизеринцы отводили глаза. Луна помогла когтевранцу подняться. Она сказала ему что-то тихое, странное, и тот внезапно заплакал беззвучно, закрыв лицо рукавом. Пуффендуйца увели двое его друзей. Он всё ещё вздрагивал, хотя заклинание давно кончилось. Тело иногда продолжало помнить боль дольше, чем разум успевал приказать ему остановиться. Джинни вышла не сразу. Кормак оказался рядом раньше, чем Драко понял, что тот вообще двинулся. Неуклюже, слишком резко, почти грубо — но подхватил её за локоть в тот миг, когда колени у неё всё-таки дрогнули. — Уизли, — сказал он хрипло. — Не геройствуй хотя бы десять секунд. — Отвали, Маклагген. — Через десять секунд — с радостью. Она не оттолкнула его. Вот это Драко заметил. Кормак тоже, кажется, заметил и от этого растерялся ещё сильнее. Он не смотрел на Драко. Ни разу. Но когда они проходили мимо, Джинни остановилась на полшага. Драко не поднял глаз. — Она бы тебя возненавидела за это, — сказала Джинни тихо. Голос у неё был сорванный, но ровный. Драко почувствовал, как под рёбрами что-то провалилось. — Знаю. Джинни смотрела на него ещё секунду. Потом сказала ещё тише: — Нет. Не знаешь. Он всё-таки поднял глаза. В её лице не было прощения. Ни капли. Только боль, ярость и страшная, ненужная честность. — Она бы сначала поняла. И ушла, опираясь на Маклаггена так мало, как только могла. Это было хуже, чем если бы она плюнула ему в лицо. Драко стоял у стены, пока класс пустел. Крэбб проходил мимо Гойла и тихо сказал: — Видел, как Уизли всё-таки заорала? Гойл фыркнул. — Долго держалась. Я бы быстрее выбил. Блейз резко повернул голову. Драко схватил его за рукав раньше, чем тот успел сделать шаг. — Не здесь. Блейз посмотрел на его руку. Потом на Крэбба. Потом медленно выдохнул. — Конечно, — сказал он. — Ошибки должны быть правдоподобными. Голос был почти спокойным. Почти.

* * *

По башням и гостиным Хогвартс расходился не учениками, а последствиями. В гриффиндорской гостиной Джинни наконец позволила рукам дрожать. Не сразу. Только когда Невилл сел в кресло у камина с чашкой воды, когда дверь за последним младшим закрылась, когда никто из чужих уже не мог увидеть, как боль возвращается волнами после того, как ты заставлял тело идти ровно. Она стояла у спинки кресла и смотрела в огонь, пока пальцы не начали трястись так сильно, что Лаванда молча подвинула к ней чашку. Джинни не взяла её. Кормак взял. Не для себя. Он просто поставил чашку ближе к её руке и отошёл на шаг, будто впервые понял, что помощь не всегда должна занимать весь проход. Лаванда тихо плакала у окна. Кто-то из младших шептал, что хочет домой, и никто не сказал ему, что дома теперь тоже не было в прежнем смысле. Невилл попытался пошутить. — В следующий раз надо будет падать эффектнее. Может, тогда они решат, что добились своего быстрее. Джинни посмотрела на него. — Ещё одна такая шутка, и я сама тебя добью. Он кивнул. — Справедливо. Но улыбнуться не смог. Кормак стоял у стены, слишком большой и слишком тихий для самого себя. — Он сдерживал, — сказал он вдруг. Джинни медленно повернула голову. — Что? Маклагген сглотнул. — Малфой. Он сдерживал заклинание. В гостиной стало тише. Невилл опустил глаза в чашку. Джинни долго молчала. Потом сказала: — Я знаю. И от этого стало только хуже. В когтевранской башне Луна сидела рядом с тем самым учеником, которого пытали первым, и рассказывала ему очень тихо, что боль иногда оставляет в теле маленьких испуганных зверьков, и если дышать достаточно ровно, они постепенно перестают царапаться изнутри. Он не понимал, что она говорит. Но слушал её голос и переставал задыхаться. В пуффендуйской гостиной старшие молча грели воду. Один из мальчиков стоял у стены и снова и снова тёр руки, хотя крови на них не было. Другой сказал, что это был просто урок, и получил пощёчину от девочки, которая потом сама расплакалась от ужаса, что ударила человека после такого дня. А в подземельях Слизерина слишком многие делали вид, что вечер обычный. Вот это было хуже всего. Крэбб и Гойл ушли с теми, кому сегодняшний урок показался не кошмаром, а новым порядком вещей. Они говорили громче остальных, смеялись слишком резко, спорили, у кого "получилось чище". Несколько младших держались рядом с ними, потому что рядом с теми, кто наслаждается насилием, иногда кажется безопаснее, чем рядом с теми, кто его боится. Драко, Тео и Блейз не пошли в общую гостиную. Они ушли в свою комнату. Пэнси пришла через десять минут. Не постучала. Просто вошла, закрыла дверь и сказала: — Если кто-нибудь сейчас скажет "всё нормально", я разобью бутылку о его голову. Блейз, уже доставший из сундука огневиски, посмотрел на неё. — Бутылку жалко. — Тебя — нет. — Справедливо. Он налил четыре стакана. Пэнси взяла свой без колебаний. Драко сначала хотел отказаться, но потом понял, что во рту всё ещё стоит вкус того заклинания, которое он произнёс дважды, и взял стакан тоже. Первый глоток обжёг горло. Не помог. Второй — тоже. Тео сидел на подоконнике, прислонившись затылком к камню. Его лицо было пустым, как после урока. Только пальцы выдавали его: большой палец снова и снова тёр место на левом предплечье, хотя рукав был опущен. — Прекрати, — сказала Пэнси. Тео посмотрел на неё. — Что? — Ты сейчас сотрёшь ткань до дыры. Он опустил руку. Блейз сел на пол у кровати, слишком элегантно для человека, который только что дважды пытался не вложить душу в пытку Луны Лавгуд. — Я сегодня почти понял Крэбба, — сказал он. Пэнси резко повернулась. — Что? — Не в смысле, что мне понравилось, — сказал Блейз устало. — В смысле, что если бы понравилось, было бы проще. Тишина стала плотнее. Драко сделал ещё глоток. — Было бы не проще. — Нет, — сказал Тео. — Было бы. Все посмотрели на него. Тео говорил всё тем же сухим голосом, без интонации, но именно это заставило Пэнси замолчать. — Если тебе нравится, ты не раскалываешься каждый раз, когда произносишь слово. Ты просто делаешь и спишь потом. Может, даже хорошо спишь. Блейз посмотрел на стакан. — Ты думаешь, они хорошо спят? — Крэбб? — Тео пожал плечом. — Да. Драко закрыл глаза. Перед ним снова выгнулось тело когтевранца. Пуффендуец с треснувшим ногтем. Луна, которая смотрела на Блейза без ненависти. Невилл на колене. Джинни, выгнувшаяся от его заклинания и всё равно смотревшая так, будто заставляла его не провалиться окончательно. — Я сегодня сделал то, — сказал Драко, и голос вышел чужим, — что не смогу рассказать ей, даже если мы выживем. Пэнси не спросила, кому. Никто не спросил. Блейз поднял стакан. — За выживание без рассказов. — Не смей, — сказала Пэнси. Он опустил стакан. — Да. Хреновый тост. Тео вдруг тихо рассмеялся. Смех был короткий, сломанный, почти беззвучный, и от него Пэнси медленно повернула голову. — Мой отец бы одобрил сегодняшний урок. Драко посмотрел на него. Тео не смотрел ни на кого. Большой палец снова нашёл рукав над левым предплечьем и начал тереть ткань — медленно, почти спокойно, будто под ней было пятно, которое можно стереть, если достаточно долго давить. — Он любит вещи, которые можно назвать воспитанием, — сказал Тео. — Воспитание звучит лучше, чем пытка. Семейная дисциплина звучит лучше, чем "я хочу посмотреть, сколько раз ты сможешь умереть, прежде чем согласишься". Пэнси побледнела. Блейз медленно поднял глаза. Тео сделал глоток. Даже не поморщился. Огневиски обжёг бы любого, но на его лице ничего не дрогнуло, и именно это было страшнее. — Что? — спросил он. — Вы думали, меня спрашивали красиво? Никто не ответил. — Первый раз он действительно спросил. Почти вежливо. Сказал, что у рода Ноттов есть обязательства. Что Тёмный Лорд ценит старые фамилии. Что я достаточно взрослый, чтобы понимать пользу правильного выбора. Он наконец убрал руку от рукава. На ткани осталась тёмная, смятая полоса. — Второй раз уже не спрашивал. Он просто показал, сколько раз можно умирать, если рядом достаточно хороший целитель. Пэнси вдохнула слишком резко. — Тео... — Не надо. Он сказал это без злости, почти устало. От этого стало хуже. — Не делай голос. Она закрыла рот. Блейз долго смотрел в стакан, как будто на дне могло оказаться другое объяснение, более приличное. — Мне не показывали, — сказал он наконец. — Мне рассказывали. Драко повернулся к нему. Блейз улыбнулся. Красиво. Почти идеально. Только стакан в его пальцах звякнул о край стола, когда он поставил его обратно. — Это тоже семейная традиция. Если у мужчины слишком красивая мать, всегда найдётся тот, кто решит, что через неё можно говорить громче, чем через него. Пэнси закрыла глаза. — Блейз. — Ей прислали браслет, — сказал он. — Очень дорогой. Он провёл большим пальцем по собственному запястью, будто проверял, целое ли оно. — С запиской, что украшения на женских запястьях смотрятся лучше, когда запястья целы. Тишина стала такой, что огонь в камине казался неприлично громким. Блейз сглотнул. Улыбка всё ещё держалась на лице, но уже не принадлежала ему. — Я принял Метку на следующий день. Потому что я сын, а не герой. — Не говори так, — сказал Драко. Блейз посмотрел на него. — А как говорить? Что я выбрал стратегически? Что я сохранил ресурс семьи? Что я проявил политическую гибкость? — Что ты спасал мать. — Спасал, — согласился Блейз. — И стал тем, кто сегодня поднял палочку на Луну Лавгуд. Драко не нашёл ответа. Потому что ответа не было. Пэнси допила свой стакан залпом и тут же поморщилась. — Вы говорите так, будто Метка — единственный способ быть привязанным к петле. Тео посмотрел на неё. — А у тебя петля из шёлка? — Из фамилии, брачного контракта, отца, который считает молчание дочери полезным капиталом, матери, которая учит улыбаться так, чтобы никто не понял, что ты ненавидишь комнату, и факультета, где если ты не чудовище, то должна достаточно убедительно стоять рядом с ним. Она поставила стакан на стол. — Нет, Тео. У меня нет вашей Метки. Мне просто велели смотреть, пока вы становитесь доказательством лояльности. Очень женственно, правда? Тео опустил взгляд. Блейз тихо сказал: — Прости. — За что? — Пэнси усмехнулась. — За то, что тебя заставили пытать Луну? За то, что Тео отец показал семейную любовь в лучших традициях старых домов? За то, что Драко сегодня почти сломал Уизли недостаточно хорошо для Кэрроу и достаточно мерзко для себя? Драко резко поднял голову. Пэнси встретила его взгляд. — Да, я это видела. — Я не... — Я знаю. Вот это было хуже. Она знала. Все знали. Драко долго молчал. Он смотрел на свои руки и видел не руки. Видел палочку, направленную на Джинни Уизли. Видел, как у неё выгнулась спина, как сорвался короткий, злой крик, как её глаза смотрели на него с ненавистью и пониманием одновременно. Пальцы были чистыми. Вот что было невыносимо. На них не осталось крови, не осталось следов, не осталось ничего, что можно было бы смыть. — Мне дали Метку не как выбор, — сказал он наконец. — И не как честь. Голос вышел ровным, почти скучным. Пэнси из-за этого стала ещё бледнее. — Мне дали её как ошейник, который должен был выглядеть наградой. Он сжал руку в кулак под столом. — После Министерства, после отца, после всего... это было даже не "служи". Это было "исправляй". Люциус провинился, значит, сын будет полезен. Мать будет смотреть и улыбаться. Дом будет принимать гостей, которые могут убить любого из нас за плохое настроение. А я буду делать вид, что мне дали власть, хотя на самом деле мне дали задание умереть красиво и не запачкать ковёр. Он замолчал. В горле стало сухо. — А потом была башня. Пэнси отвела взгляд первой. Тео закрыл глаза. Блейз тихо спросил: — Ты хотел? Драко понял вопрос. Не "хотел ли убить Дамблдора". Слишком просто. Хотел ли быть таким. Хотел ли стать человеком, которому однажды будет легче произнести Круцио, чем отказаться. Он вспомнил Дамблдора на башне. Снейпа. Кровь. Сектумсемпру. Гермиону в ванной старост, её руки, воду, злость, тело, её "не исчезай" не как просьбу, а как приказ жить. Вспомнил пергамент в кармане, чёрную ткань рядом с ним, запах чёрной орхидеи и чернил, который не имел права оставаться в его памяти после такого дня, но оставался. — Нет, — сказал он. Голос почти не прозвучал. — Но это не отменяет того, что сегодня я это сделал. Никто не стал утешать его. За это он был благодарен. Утешение было бы ложью. А в комнате и так было достаточно лжи, чтобы задохнуться.

* * *

Поздно ночью, когда Пэнси ушла, а Блейз наконец лёг, не раздеваясь, Тео так и остался у окна. Драко долго стоял у стула, на котором висел пиджак. Внутренний карман был там же. Пергамент. Тонкая чёрная ткань. Он не достал ткань. Не смог. Не сегодня. После такого дня память о Гермионе казалась не утешением, а чем-то, к чему нельзя прикасаться грязными руками. Не потому, что она была чистой в глупом, школьном смысле. Она давно не была удобной, невинной, правильной. Она могла быть яростной, тёмной, опасной, живой. Но именно поэтому Драко не мог вынести мысль о том, что пальцы, которые сегодня держали палочку на Джинни Уизли, коснутся вещи, оставшейся от кожи Гермионы, от её дыхания, от ночи, где он ещё был не только оружием чужой воли. Он достал только пергамент. Сел на край кровати. Не написал. Слова были бы оскорблением. Любое "прости" — слишком маленьким. Любое "я здесь" — слишком грязным после дня, когда он был здесь так, как никогда не хотел. Он просто держал пергамент между пальцами и смотрел на пустую поверхность. Сегодня я сделал то, чего не смогу рассказать тебе, даже если мы выживем. Мысль была ровной. Почти спокойной. И от этого страшнее. Внутри, под снегом, чёрное озеро молчало. Снег лежал плотно, матово, закрывая глубину от любого взгляда. Драко не знал, чья это защита сейчас держит его сильнее — его собственная или та, что Гермиона однажды оставила в нём, даже не имея права быть там. Он провёл большим пальцем по краю пергамента. Один раз. Не чтобы позвать. Не чтобы ответить. Только чтобы не забыть, что где-то за пределами Кэрроу, Метки, уроков лояльности и комнат, где люди пьют, чтобы не чувствовать вкус собственного участия, всё ещё есть след, который ведёт не к приказу. А к выбору. "Здесь", — подумал он. Но этой ночью слово было не клятвой. Скорее признанием вины. Я всё ещё здесь. Хотя уже не уверен, что имею право.