Глава 32. Пустое место

Палочка помнит руку.

Память руки бывает глубже памяти слов.

Из полевых заметок Гермионы Грейнджер

Утром Ракушка стала светлой. Гермиона проснулась от этого света, а не от боли. Свет лежал на подоконнике, на складках простыни, на краю тумбочки, на закрытом блокноте. Он пришёл слишком рано, без спроса и без всякого приличия, и теперь спокойно показывал всё, что ночь ещё позволяла держать в тени. Чашку у кровати. Чистый бинт. Пальцы правой руки, неподвижные на одеяле. Рона у двери. Он сидел на стуле, придвинутом к стене, и спал так плохо, что это почти не считалось сном. Голова у него была откинута назад, рот приоткрыт, одна рука соскользнула с колена. На запястье остался след от рукава, на щеке — красная полоса от складки ткани. Гермиона смотрела на него несколько секунд без мысли. Потом тело напомнило о себе. Боль поднималась медленно, как вода под дверью: сначала в рёбрах, затем в спине, потом в правой руке, под бинтом, где кожа всё ещё помнила металл ножа. Внутри суставов вспыхнула поздняя судорога. Пальцы дрогнули сами, и Гермиона зажмурилась, пережидая волну. Рон проснулся сразу. — Гермиона? Она не ответила. Сначала вдох. Потом ещё один. Комната вернулась на место. Белая стена. Окно. Шум моря. Рон. — Воды? — спросил он. Голос у него был хриплый. Гермиона кивнула. Рон поднялся слишком быстро, ударился коленом о край стула, выругался себе под нос и замер, будто проверяя, не испугал ли её. Она открыла глаза. — Живой? — В основном. — Хорошо. Он взял чашку с тумбочки, подержал её в ладонях, будто мог согреть воду этим нелепым жестом, потом сел рядом, на самый край стула. — Флёр сказала давать маленькими глотками. И тёплую. Я проверил. Дважды. — Ты теперь подчиняешься Флёр? — Я видел, как она смотрит на людей, которые спорят с её указаниями. Я хочу прожить долгую жизнь. Гермиона попыталась улыбнуться. Лицо отозвалось слабостью, губы потянуло сухо и больно. Рон протянул чашку, но не поднёс к её рту. Ждал. Она хотела взять сама. Левая рука поднялась, пальцы сомкнулись на керамике неловко, чуть мимо. Рон не поправил. Только удержал чашку снизу, пока Гермиона делала первый глоток. Вода была тёплой. От этого почему-то стало хуже. Холодное можно было бы связать с морем, с песком, с ночным воздухом после побега. Тёплая вода принадлежала комнате, людям, заботе. Она требовала признать, что тело здесь. Что его вернули. Что теперь с ним придётся что-то делать. Гермиона отпила ещё. — Гарри? — спросила она. — У Добби. Был там почти до рассвета. Билл его потом привёл в дом. Сейчас собирается говорить с Олливандером. Пальцы Гермионы сильнее сжали чашку. — Уже? — Он ждал, когда ты проснёшься. — Он должен говорить. — Да, — сказал Рон. — Знаю. Он забрал чашку, поставил на тумбочку. Сел обратно. Слишком прямо, слишком собранно для человека, который провёл ночь у двери. Некоторое время они слушали море. — Я не буду спрашивать, — сказал Рон. Гермиона повернула голову. Он смотрел на свои руки. — Про Малфоя. Про то, что Гарри сказал ночью. Про то, что ты ему ответила. Про то, почему та дрянь в лесу произнесла именно его имя. Комната стала тише. Рон сглотнул. — Я не идиот, Гермиона. Не совсем. Она молчала. Он криво усмехнулся, но в лице не было ничего смешного. — Я не понимаю, что там на самом деле. И, честно, сейчас не уверен, что хочу. Но я слышу, что сейчас время плохое. Гермиона смотрела на него долго. В его глазах была злость. Страх. Ревность, которой он стыдился и всё равно не мог выгнать. Память о лесе. Память о медальоне. Память о её крике в Мэноре. Всё это двигалось в нём тяжело, неровно, как вещи, которые пытаются втиснуть в слишком маленький сундук. Раньше она начала бы объяснять. Сейчас сил хватало только на правду. — Спасибо, — сказала она. Рон сморщился. — Звучит ужасно официально. — Я после пытки, Рон. У меня ограниченный выбор интонаций. Он коротко выдохнул, почти рассмеялся, но звук сорвался. Гермиона опустила взгляд к бинту. Под белой тканью было слово, которое она пока не видела при дневном свете. Ей хватило ночи. Хватило воды, ставшей розовой, хватило лица Флёр, когда та молча сменила повязку. Хватило собственного голоса, сказавшего: "Это рана. Не имя." Сейчас повторять было нельзя. Повторение могло дать слову лишний вес. Рон проследил за её взглядом и сразу отвернулся к окну. За это она впервые за утро захотела его обнять. Не смогла. Стук в дверь спас их обоих. — Входите, — сказал Рон. Флёр появилась на пороге с подносом в руках. Волосы у неё были заплетены, но несколько серебристых прядей выбились у висков. Красота держалась на ней как привычка, даже усталость не могла вытравить её полностью. Под глазами легли тени; движения стали резче, чем вчера, словно весь дом заставил её быть собранной, и теперь она ненавидела каждую вещь, которая требовала ещё одного усилия. — Ты сидишь на стуле, — сказала она Рону. — Да. — Прогресс. — Вы все сегодня очень щедры на похвалу. Флёр поставила поднос на тумбочку. — Когда заслужишь больше, я подумаю. На подносе был бульон, кусок хлеба, маленький флакон с мутновато-золотистой жидкостью и ложка. Гермиона посмотрела на бульон. Желудок сжался так, будто еда была угрозой. — Я не голодна. — Твоё тело вчера кричало, кровоточило, теряло магию и сопротивлялось чужой воле, — сказала Флёр ровно. — Сегодня оно получит бульон. Рон кашлянул. — Я бы согласился. Гермиона бросила на него взгляд. — Ты согласился с ней ещё до того, как она вошла. — Инстинкт выживания. Флёр протянула ложку. Гермиона взяла её левой рукой. Металл сразу стал скользким в пальцах. Ложка дрогнула, коснулась края миски, бульон плеснул на поднос. Рон замер. Флёр продолжила смотреть на Гермиону так, будто ничего особенного не произошло. — Медленно, — сказала она. — Рука научится. — Левая? — Любая, которой ты сегодня можешь держать ложку. Гермиона набрала бульон ещё раз. Получилось. На вкус он был простым: соль, травы, курица, что-то мягкое и тёплое. От первого глотка горло сжалось. От второго стало чуть легче. После третьего она поняла, что действительно голодна, и это унизило её почти до слёз. Флёр заметила. Конечно, заметила. И ничего не сказала. Только открыла флакон. — Бадьяновая эссенция. Малая доза. Для магических ожогов и остаточной судороги. Горькая. — Насколько? — Достаточно, чтобы ты перестала жаловаться на бульон. Рон едва заметно улыбнулся. Гермиона выпила эссенцию. Горечь ударила в язык, в нёбо, в нос. На секунду стало трудно дышать. Потом тепло разошлось по горлу и груди, осторожно коснулось рёбер изнутри, пробежало к плечу и остановилось у правого предплечья, будто не решалось идти дальше. Под бинтом кольнуло. Гермиона поставила флакон на поднос. — Мерзко. — Работает, — сказала Флёр. — Это не отменяет мерзости. — Никто и не просит тебя быть благодарной вкусу. Рон тихо сказал: — Гарри правда ждёт. С Олливандером. Флёр резко повернулась к нему. — Нет. — Я ещё ничего не предложил. — Ты уже выглядишь как человек, который сейчас предложит глупость. — Она сама спросила. Флёр посмотрела на Гермиону. — Ты останешься наверху. — Пойду вниз. — Ты едва сидишь. — Значит, буду сидеть внизу. Рон опустил взгляд, явно решив переждать эту дуэль за пределами линии огня. Флёр сложила руки на груди. — Гермиона, если ты упадёшь на лестнице, я свяжу тебя простынями и буду кормить супом каждые два часа из принципа. — Я пойду медленно. — Это не ответ. — Это план. Губы Флёр дрогнули. — Ужасная девчонка. — Мне говорили. — Кто? Гермиона посмотрела на бинт. — Разные люди. Флёр замолчала. Потом взяла поднос. — Половина бульона. Потом вниз. Рональд пойдёт рядом и не будет хватать тебя, если ты сама не начнёшь падать. — Я умею не хватать, — сказал Рон. Флёр посмотрела на него. — Сегодня научишься.

* * *

Лестница оказалась длиннее, чем вчера казался берег. Гермиона шла медленно, держась левой рукой за перила. Рон двигался на полшага ниже. Не касался. Не торопил. Иногда смотрел слишком внимательно на её ноги. — Если ты ещё раз посмотришь так, будто ждёшь, что я рассыплюсь, я пну тебя, — сказала она. — Правой или левой? — Настроение подскажет. — Значит, восстанавливаешься. Она фыркнула. Внизу пахло солью, деревом, влажной тканью и травами. Где-то на кухне тихо звякнула посуда. Дом жил осторожно. Даже стены будто старались не шуметь. Гарри был в маленькой комнате у окна. Он поднялся сразу, когда увидел её. На лице ещё оставались следы вчерашнего: припухлость, синяки, чужая деформация от жалящих чар. Но тяжелее всего были глаза. После могилы Добби они стали тише. В них ушло что-то лихорадочное, что держало его с тех пор, как он услышал о Дарах. Гермиона заметила это прежде, чем успела сесть. — Тебе надо лежать, — сказал Гарри. — Я уже слышала эту мысль в исполнении Флёр. У неё получилось страшнее. Билл, стоявший у стены, тихо усмехнулся. Олливандер сидел в кресле у окна, укрытый пледом. В дневном свете он выглядел ещё хрупче. Кожа стала почти прозрачной, пальцы — длинными, сухими, как веточки. Но глаза были живыми. Очень живыми. Они скользнули по Гермионе, задержались на её лице, на позе, на левой руке с блокнотом. До повязки он взгляд не опустил. — Мисс Грейнджер, — сказал он. — Мистер Олливандер. — Ваше упрямство пережило ночь. — Оно обычно переживает многое. — Редкое качество. Утомительное для окружающих. Гермиона села в кресло у стены. Рёбра отозвались тупой болью, и она на секунду закрыла глаза. Когда открыла, Гарри всё ещё смотрел на неё. — Прекрати, — сказала она. — Я ничего не сказал. — Именно. Он сел обратно. На столе лежали три палочки. Одна — тёмная, чужая, с гладкой жестокой линией. Беллатрисы. Другая — светлее, тоньше. Палочка Драко. Третью Гарри держал в руке, будто она могла в любой момент решить, что передумала. Гермиона открыла блокнот. Левая рука выводила буквы медленно. Чернила ложились неровно. Она написала дату и остановилась. Олливандер взял тёмную палочку. — Орех. Сердечная жила дракона. Двенадцать и три четверти дюйма. Жёсткая. Палочка Беллатрисы Лестрейндж. Комната осталась тихой. Гермиона не двинулась. Только под бинтом кожа будто стянулась плотнее. Флёр, вошедшая следом и остановившаяся у двери, сразу заметила. Рон тоже. Никто не сказал ни слова. — Орех часто выбирает умных волшебников, — продолжил Олливандер. — Сильных. Уверенных в собственном намерении. При грубой руке становится опасен. При блестящей — ещё опаснее. Рон резко вдохнул. — И палочка просто служит? Олливандер повернул к нему голову. — Палочка отвечает на форму магии, мистер Уизли. Она чувствует уверенность, силу, привычку, движение ядра. Человеческая совесть не входит в древесину. Рон сжал челюсть. Гермиона записала: Орех. Сила намерения. Совесть владельца остаётся вне древесины. Чернила дрогнули на последнем слове. Она хотела поставить точку, но перо зацепилось за бумагу. Линия вышла толще, чем нужно, почти кляксой. Флёр сделала шаг. Гермиона подняла левую руку на пару дюймов от страницы. Стой. Флёр остановилась. Гарри увидел этот жест. Потом посмотрел на её лицо. Вопрос уже был у него во рту, но он удержал его зубами. Олливандер подождал. Ни торопливости. Ни жалости. Только старый мастер, привыкший слушать не только слова, но и дерево, руку, паузу перед заклинанием. Гермиона вытерла кончик пера о край чернильницы. — Продолжайте, — сказала она. Олливандер положил палочку Беллатрисы на стол и взял вторую. Гермиона не подняла головы. Ей не нужно было смотреть. Боярышник она почувствовала раньше, чем услышала. — Боярышник, — сказал Олливандер. — Волос единорога. Десять дюймов. Достаточно упругая. Гарри взглянул на неё. Она продолжала писать. — Боярышник — странная древесина, — голос Олливандера стал мягче, внимательнее. — Его цветы и листья связаны с исцелением. Срезанная ветвь пахнет смертью. Такие палочки часто выбирают волшебников с внутренним разладом. Гермиона медленно подняла взгляд. Олливандер держал палочку Драко бережно, без страха и без отвращения. Просто как вещь, которая знала руку и теперь лежала в чужом доме, на чужом столе, среди чужих ран. — Они могут быть великолепны в целительстве, — продолжил он. — Могут давать очень точные проклятия. Требуют осторожной руки. Самообман делает их непредсказуемыми. Перо Гермионы остановилось. Самообман. Она записала это отдельно. Гарри провёл пальцем по древку. — Она теперь моя? Олливандер долго смотрел на палочку. — Сегодня она вам повинуется. — Сегодня? — Владение палочкой бывает прямым. Бывает временным. Бывает спорным. Палочка знает поражение, хотя люди любят записывать поражения слишком грубо. — Я отнял её у Малфоя, — сказал Гарри. Имя прозвучало в комнате слишком громко. Рон посмотрел в сторону окна. Гермиона опустила глаза к странице. Слева от слова "самообман" вдруг расплылось маленькое пятно чернил. Она поняла, что слишком сильно прижала перо. — Да, — сказал Олливандер. — Значит, победил его. — В тот миг — да. Гарри молчал. В этом молчании было что-то неприятное. Он думал не о триумфе. Гермиона видела, как он держит палочку, как пальцы чуть меняют положение, будто древко всё ещё чужое и может обжечь. — А моя палочка, — сказал Гарри глухо. — Когда она сломалась в Годриковой Впадине... почему это ощущалось так? Олливандер откинулся на спинку кресла. Свет за его плечом сделал волосы почти белыми. — Дайте мне руку, мистер Поттер. Гарри нахмурился. — Что? — Руку. Гарри протянул правую. Олливандер взял её сухими пальцами, повернул ладонью вверх. Коснулся мозолей у основания пальцев, линии большого пальца, тонкого шрама возле запястья. — Здесь палочка лежала семь лет. Гарри замер. — Ваша рука помнит вес. Кисть помнит поворот. Плечо помнит длину взмаха. Магия выходит не из дерева отдельно от вас. Она выходит через привычный путь. Он отпустил руку. Гарри медленно сжал пальцы. Олливандер посмотрел на палочку Драко. — Когда путь ломается, волшебник какое-то время говорит чужим голосом. Иногда справляется. Иногда нет. Иногда выживает, пока не найдёт новый язык. Гермиона записывала быстро, почти не чувствуя пальцев. Речь магии. Привычный выход. Слом как нарушение проводимости. Чужой голос. На последнем слове перо остановилось. Чужой голос. Беллатриса. Она вдохнула слишком резко. Рёбра сразу ответили болью. Рон сделал движение к ней. Гермиона покачала головой. Только один раз. Он сел обратно. — Я как будто остался без части себя, — сказал Гарри. — Многие волшебники сказали бы то же самое, если бы не боялись показаться слабыми. Гарри коротко кивнул. Рон тихо спросил: — А чужой палочкой можно нормально колдовать? — Можно выжить, — сказал Олливандер. Гермиона подняла глаза. Старик посмотрел на неё. — Иногда войне этого достаточно. Блокнот лежал на коленях. На странице дрожали слова, которые потом надо будет переписать яснее, если рука позволит. Палочка укрепляет привычную форму магии. Насильственная смена сбивает проводимость. Победа может изменить путь подчинения. Она добавила ниже: Старшая палочка? Гарри увидел это слово на странице. — Скажите о ней, — попросил он. Рон напрягся. Билл едва заметно переместился у стены. Флёр не двигалась, но воздух вокруг неё стал холоднее. Олливандер прикрыл глаза. — Я видел её. В руках Тёмного Лорда. Гермиона почувствовала, как у Гарри изменилось дыхание. — Он нашёл её, — сказал Гарри. — Да. — Она правда сильнее всех? Олливандер открыл глаза. Он долго молчал. Потом взял палочку Беллатрисы и положил её рядом с боярышником Драко. Два древка легли на столе почти параллельно. Между ними оставалось узкое пустое место, куда свет из окна падал ровной полосой. — Есть предметы, которые делают мага сильнее, — сказал Олливандер. — Есть предметы, которые учат мага хотеть силы определённым образом. Гарри смотрел на него. — Старшая палочка принадлежит ко вторым? — К обоим. Гермиона медленно провела пером по краю страницы. — Её история полна побед, убийств, краж, предательств, — продолжил Олливандер. — Она переходит через поражение. Через власть, взятую у другого. Через руку, которая сумела отнять. Власть, взятая у другого. — Такая палочка усиливает владельца? — спросила Гермиона. — Да. — Или усиливает привычку побеждать через отнятие? Олливандер посмотрел на неё почти с интересом. — Вы задаёте вопрос точнее, чем вам позволяют силы. — Ответ? — Иногда дорога оказывается одна. Рон тихо выругался. Гарри смотрел на стол. Палочка Беллатрисы. Боярышник Драко. Свободное место между ними. — Добби умер не за палочку, — сказал он. Никто не ответил. Слова легли в комнату без красоты, без торжественности. Просто легли. Как земля на маленькое тело в саду. Гермиона закрыла блокнот. Гарри поднял глаза. — Я искал не туда. — Ты искал, куда мог, — сказала она. — Не защищай меня сейчас. — Я говорю то, что вижу. Он устало усмехнулся. — Ты всегда так начинаешь перед тем, как защитить. Она хотела возразить и не нашла сил. Гарри взял палочку Драко крепче. — Крестражи, — сказал он. — Чаша. Потом всё остальное. Билл впервые за долгое время заговорил: — Тогда вам придётся говорить с Крюкохватом. Рон сразу повернулся. — Он очнулся? — Да. Гарри замер. — Меч у него? Билл не ответил сразу. Этого хватило. Гермиона вспомнила холодный пол Мэнора, хлопок аппарации, маленькую руку Крюкохвата, сомкнувшуюся на рукояти. Серебро ушло из света почти бесшумно. Тогда она видела это краем глаза, между болью и побегом, и мозг отложил деталь на потом. Потом пришло. — Он считает меч своим, — сказал Билл. Рон вскинулся. — Своим? — Гоблинским. — Мы им крестражи уничтожаем! — Для него это не меняет происхождения меча. Гермиона опустила взгляд к блокноту. На странице оставалось свободное место под последней строчкой. Свободное, раздражающе белое. Гарри медленно сел обратно. Утро уже не казалось светлым.

* * *

Из закрытых заметок Д. Малфоя о защите сознания:

Страх первым выходит через взгляд.

Вторым — через дыхание.

Имя выходит только тогда, когда человек решает, что уже проиграл.

В Малфой-мэноре завтрак подали в восемь. Серебро было начищено. Чай стоял в тонком фарфоре. Тарелки располагались на одинаковом расстоянии от края стола. Салфетки лежали так ровно, будто дом пытался доказать: порядок ещё возможен, если достаточно упрямо выставить приборы. Драко сидел на своём месте. Перед ним была чашка чая, к которой он не прикасался. Слева сидела Нарцисса. Спина прямая, лицо спокойное, пальцы на ножке бокала с водой. Она выглядела безупречно. Этим утром её безупречность была щитом, начищенным до зеркального блеска. Люциус сидел во главе стола. Он постарел за ночь. Драко заметил это с почти равнодушным интересом. Седина у висков стала заметнее, кожа под глазами обвисла, губы потеряли прежнюю линию надменности. Отец держал столовые приборы слишком крепко. Нож тихо звякнул о тарелку один раз, второй. Беллатриса не ела. Она ходила вдоль стены. Туда. Обратно. Снова туда. Каблуки ударяли по полу резкими, сухими щелчками. От каждого звука у Драко в чёрном озере дрожала тонкая корка льда. Он не смотрел на неё. Смотрел на стол. На место, где вчера лежал меч. Теперь там стояла ваза с белыми цветами. Нарцисса приказала поставить её до завтрака. Драко понял зачем сразу. Пустое место притягивало взгляд. Цветы давали глазу безопасную ложь. Белые лепестки скрывали полированную поверхность дерева, на которой вчера лежало серебро Гриффиндора, кровь, страх и чужой шанс на жизнь. Беллатриса остановилась у вазы. — Убрать. Домовой эльф у стены вздрогнул. Нарцисса подняла глаза. — Цветы тебе мешают? — Да. — Какое несчастье. Беллатриса медленно повернулась к сестре. — Ты находишь это забавным? — Я нахожу это завтраком. До вызова Лорда стоит сохранить хотя бы один ритуал, который не заканчивается криками. Люциус побледнел ещё сильнее. Драко взял чашку. Чай был тёплым. Запах бергамота ударил в нос, и на секунду в памяти вспыхнула другая чашка, другая рука, Гермиона в библиотеке, раздражённая складка между бровями, чернила на пальцах. Он поставил чашку обратно. Не разлил. Этого хватило на ближайшую минуту. — Меч забрал гоблин, — сказала Беллатриса. — Вероятно, — ответила Нарцисса. — Не вероятно. Забрал. — Тогда тем более стоит говорить о гоблине. Беллатриса склонила голову. — Ты очень хочешь говорить о гоблине, Цисси. — Я хочу, чтобы Лорд услышал о предмете, украденном из твоего сейфа, о гоблине, который знал его ценность, и об эльфе, сумевшем аппарировать из Мэнора. В таком порядке. Драко почувствовал, как пальцы под столом онемели. Люциус наконец заговорил: — Белла, это разумно. Она резко повернулась к нему. — Разумно? В твоём доме сбежали Поттер, грязнокровка, Уизли, гоблин, мастер палочек и домовик. Меч исчез. И ты говоришь мне о разумности? Люциус закрыл рот. Беллатриса улыбнулась. Улыбка была нехорошей. Рваной. Вчерашняя ночь не насытила её. Вчерашний крик не остался в прошлом, он ходил за ней по комнате, и Драко боялся, что она слышит его так же ясно, как он. — Девчонка знала, — сказала Беллатриса тихо. — Она держала что-то глубже той агонии, что я ей так любезно подарила. Внутри Драко поднялась ледяная вода. Гермиона на полу. Кровь. Белая сердцевина в горящей библиотеке. "Я видела." Лёд. Снег. Тишина. Нарцисса поставила бокал. Очень тихо. — Ты пытала её достаточно долго, чтобы Лорд спросил, почему после всего этого она ушла живой. Беллатриса застыла. Драко не поднял головы. Люциус перестал дышать. — Осторожнее, — прошипела Беллатриса. — Именно, — сказала Нарцисса. — Осторожнее. Если ты начнёшь с девчонки, разговор неминуемо придёт к тому, что ты не удержала её. Если начнёшь с гоблина, разговор начнётся с угрозы твоему сейфу и с меча, который мог быть подменой. Беллатриса смотрела на неё. Ваза с белыми цветами стояла между ними, как плохо выбранное перемирие. — Подменой, — повторила Беллатриса. — Ты сама сказала, что меч в твоём сейфе должен был быть настоящим. Теперь он исчез вместе с гоблином. Лорд будет заинтересован. Люциус слабо кивнул. — Да. Да, это... это следует подчеркнуть. Беллатриса медленно подошла к столу. Её пальцы скользнули по краю вазы. Драко ждал, что она разобьёт её. Она только наклонилась к цветам и вдохнула запах. — Драко. Он поднял глаза. Ни быстро, ни медленно. Так, как поднимал бы их любой человек после бессонной ночи, в доме, где все ждут смерти. — Тётя. — Ты был рядом. — Да. — Ты видел, как они ушли. — Все видели. — Ты дрался с Поттером. — Пытался. — Пытался? Драко позволил себе раздражение. Его было легко найти. Оно лежало близко, как нож на столе. — Он ударил меня в лицо. Эльф аппарировал. Комната развалилась на крики. Хотите, чтобы я сказал, что провёл безупречную дуэль? Беллатриса улыбнулась шире. — Ты злишься. — Да. — На кого? Драко посмотрел на вазу. На белые лепестки. На место под ними. — На себя. На домовика. На Поттера. На этот дом. Можете выбрать, что сейчас полезнее. Нарцисса не шевельнулась. Беллатриса смотрела ещё несколько секунд. Потом рассмеялась. — В нём наконец появляется что-то от нас, Люциус. Люциус не ответил. Драко взял нож и намазал масло на тост. Рука не дрожала. Внутри, под льдом, серый снег лежал плотнее, чем вчера.

* * *

Снейп появился ближе к полудню. Его не объявили. В Мэноре некоторые люди входили так, будто двери сами уступали им дорогу из нежелания связываться. Драко нашёл его в малой гостиной. Нарцисса стояла у окна. Снейп — у камина. Между ними на столике стоял маленький флакон с тёмным зельем, закрытый серебряной пробкой. — Драко, — сказала Нарцисса. Он понял по её голосу: разговор уже начался без него и дошёл до места, где ему позволят услышать только необходимое. Снейп повернулся. Выглядел он так, будто за последние сутки не спал, не ел и успел возненавидеть все формы жизни, требующие объяснений. Значит, почти обычно. — Ваша тётя удивительно разговорчива, — сказал он. — Это семейное проклятие. — Учитывая вашу склонность говорить лишнее в неподходящий момент, я бы не спешил отделять себя от диагноза. Драко закрыл дверь. — Что ей известно? — Меньше, чем она думает. Больше, чем безопасно. Нарцисса скрестила руки. — Лорд вызовет нас. — Разумеется, — сказал Снейп. — Поттер сбежал. Меч исчез. Гоблин унес с собой проблему, которую Беллатриса считала запертой в сейфе. Волан-де-Морт плохо переносит чужие руки возле собственной иллюзии контроля. Драко почувствовал, как холод прошёл по спине. — Он знает про меч? — Скоро узнает достаточно. — И про неё? Снейп посмотрел на него. Тишина стала опасной. Драко понял, что произнёс вопрос слишком быстро. Нарцисса тоже поняла. Её взгляд стал острым, как край стекла. Снейп медленно сказал: — Про мисс Грейнджер Волан-де-Морт знает то, что ему позволили увидеть: грязнокровка, пойманная с Поттером, допрошенная Беллатрисой, сбежавшая при помощи домовика. — Белла говорила, что она что-то держала. — Беллатриса говорит многое. Особенно после провала. Драко сделал шаг к столу. — Вы видели его? Лорда? — Нет. И вам стоит молиться всем бесполезным богам, которых вы найдёте в семейных книгах, чтобы до вызова у него было достаточно других причин для ярости. — Гринготтс, — сказала Нарцисса. Снейп посмотрел на неё. — Вероятно. — Гоблин пойдёт туда? — Поттер пойдёт туда, — сказал Снейп. — Гоблин только даст ему повод. Драко сжал пальцы. Гермиона. Гринготтс. Лицо Беллатрисы. Мысль пришла так резко, что он едва не выдал её дыханием. Снейп заметил. Конечно, заметил. — Ваше лицо, мистер Малфой, — сказал он, — продолжает оставаться вашим худшим предателем после языка. Драко отвернулся к камину. — Я ничего не сказал. — Вы редко начинаете с этого, когда действительно ничего. Нарцисса подошла к столику и взяла флакон. — Что это? — Стабилизатор. Для него. Драко резко повернулся. — Мне не нужно. Снейп даже не моргнул. — Эту фразу следует выгравировать на фамильном гербе Малфоев. Она объясняет почти все катастрофы вашего рода. Нарцисса протянула флакон Драко. — Выпей. — Мама... — Драко. Он взял флакон. Зелье было густым, горьким, с металлическим привкусом. Через несколько секунд холод в груди стал ровнее. Не мягче. Просто перестал рваться наружу. Снейп следил за ним без всякого сочувствия. — Ваша окклюменция? — Держится. — Это слово обычно произносят люди, которые надеются, что собеседник устанет первым. Драко закрыл глаза. Чёрное озеро. Лёд. Трещины, забитые серым снегом. Сверху — новый слой белого, тонкий, свежий. Он не падал. Просто лежал там, будто пришёл ночью сам, без просьбы, без разрешения, и остался. Глубоко подо льдом что-то билось. Крик. Нож. Её рука. "Я видела." Драко открыл глаза. — Держится, — повторил он. Снейп подошёл ближе. — Если вы попытаетесь достать из этого ландшафта всё, что связано с прошлой ночью, вы вскроете себя до дна. — Я знаю. — Сомневаюсь. Драко усмехнулся. — Вы всегда сомневаетесь. — В вас — с особым основанием. Нарцисса смотрела между ними молча. Драко опустил голос. — Она жива? Снейп ничего не ответил. Слишком долго. Потом сказал: — Поттер жив. — Я спросил не о Поттере. — Вы спросили то, на что я не могу иметь ответа, не выдав путей получения сведений. Драко почувствовал, как злость хрустнула под зубами. — Тогда догадайтесь. Снейп посмотрел на него холодно. — Мисс Грейнджер пережила Беллатрису Лестрейндж, аппарацию из Мэнора и магический откат, достаточно сильный, чтобы оставить след в вашей защите. Если вы желаете услышать от меня сладкую уверенность, выберите другого собеседника. Драко шагнул ближе. — Я желаю услышать правду. — Правда в том, что она умеет выживать лучше большинства людей, которых я имел несчастье обучать. Это было почти милосердие. От Снейпа — почти невозможное. Драко отвернулся. Нарцисса тихо выдохнула. Снейп взял со столика второй, пустой флакон, проверил пробку, будто разговор уже закончился. — Что будет дальше? — спросила Нарцисса. — Лорд начнёт искать, где нарушена его вечность. Драко поднял голову. Снейп не смотрел на него, но фраза вошла точно. — И когда он поймёт? — спросила Нарцисса. — Тогда всем, кто находится рядом с ним, придётся стать менее читаемыми, чем когда-либо. Драко коснулся пальцами края каминной полки. — Он пойдёт проверять крестражи. Снейп медленно перевёл взгляд на него. Нарцисса стала очень неподвижной. Драко понял, что сказал лишнее. Снейп подошёл так близко, что его голос стал почти шёпотом. — Вы этого не знаете. — Нет. — Вы этого не думаете. — Нет. — Вы этого не боитесь. Драко смотрел на него. Снейп наклонился чуть ближе. — Страх оставляет запах. Особенно на тех, кто уверен, что научился пахнуть льдом. Драко почувствовал, как в груди поднимается ярость. Хорошая. Живая. Почти безопасная. — Тогда научите меня пахнуть ничем. Снейп усмехнулся одним уголком рта. — Наконец-то разумная просьба. Нарцисса закрыла глаза на секунду. Когда открыла, она снова была хозяйкой Мэнора. — Здесь? — Нет, — сказал Снейп. — В этом доме стены слишком давно привыкли подслушивать. Он направился к двери. Драко пошёл за ним. У порога Снейп остановился. — И, мистер Малфой. Драко замер. — Если Поттер действительно двинется к Гринготтсу, рядом с ним будет мисс Грейнджер. В каком виде — вопрос фантазии, отчаяния и ограниченного доступа к Оборотному зелью. Драко похолодел. Снейп смотрел прямо на него. — Когда представите это, не дайте лицу поучаствовать. Дверь закрылась за ним. Драко остался в коридоре. Лицо Беллатрисы и глаза Гермионы за ним. Правая рука под чужим рукавом. Голос, который мог заговорить из её горла. Он упёрся ладонью в стену и опустил голову. Внутри озера снег стал плотнее.

* * *

К вечеру Гермиона снова вернулась к блокноту. Флёр была недовольна. Рон сказал, что если Гермиона умрёт от упрямства, он не будет объяснять это миссис Уизли. Гарри сидел на полу у стены, держа палочку Драко в руках, и молчал с таким видом, будто впервые за долгое время понимал направление, но ещё не видел дороги. За окном темнело. Море шумело ровно. Добби лежал в земле у дома, и это делало Ракушку одновременно убежищем и могилой. Гермиона открыла блокнот на новой странице. Левая рука устала, буквы выходили хуже, чем утром. Записать нужно было сейчас, пока мысль оставалась тёплой, пока разговор с Олливандером не превратился в сухую схему. Она написала: Палочка выбирает не доброту. Остановилась. Зачеркнула строку. Слишком резко. Слишком похоже на попытку вынести приговор. Подумала. Написала ниже: Магия привыкает к руке. Рука привыкает к сопротивлению дерева. Когда связь ломается, волшебник какое-то время говорит чужим голосом. Она остановилась. Посмотрела на бинт. Чужой голос. Беллатриса. Оборотное. Гермиона закрыла глаза. В зеркале будет чужое лицо. Рот, который смеялся над её болью. Глаза, которые смотрели в её голову. Рука, похожая на руку женщины, державшей нож. Под этой рукой — её собственная повязка. Она открыла глаза и продолжила писать. Если придётся надеть чужое лицо, нужно заранее закрепить центр. Имя. Дыхание. Левая рука. Шрам под бинтом. Море за окном. Могила Добби. Гарри рядом. Рон у двери. Я здесь. Перо остановилось. Она перечитала последнюю строку. Почти улыбнулась. Здесь. На этот раз слово не потянулось к пергаменту, не ушло через тайный канал, не стало зовом. Осталось на странице. Гарри поднял голову. — Что ты пишешь? Гермиона закрыла блокнот. — То, что пригодится. — В Гринготтсе? Она посмотрела на него. Гарри понял по её лицу. — Ты уже догадалась. — Да. Рон сел прямее. — О чём? Гарри провёл рукой по волосам. — Беллатриса. Рон несколько секунд смотрел на него. Потом на Гермиону. — Нет. Гермиона устало прикрыла глаза. — Рон. — Нет, ты не будешь... Он резко оборвал себя. Не передумал. Это было видно по лицу. Его первым желанием всё ещё было запретить, закрыть дверь, отнять зеркало, спрятать её от чужого лица. Просто он услышал собственный голос. И успел остановиться. Гермиона подняла на него глаза. Рон сглотнул. Посмотрел на бинт. Потом заставил себя продолжить тише: — Ты не должна делать это одна. В его лице ещё была первая вспышка ужаса. Отвращение. Боль. Желание встать между ней и всем, что носило имя Лестрейнджей, даже если встать было уже некуда. Но фраза, которую он выбрал, осталась в комнате другой. Без приказа. Рядом. Гермиона почувствовала, как усталость сдвинулась внутри, уступая место чему-то более мягкому и такому же болезненному. — Знаю, — сказала она. Гарри тихо добавил: — Мы придумаем, как сделать это быстро. — И правильно, — сказала Гермиона. Рон поморщился. — Быстро мне нравилось больше. Флёр поднялась. — Сначала она поспит. Все трое посмотрели на неё. Флёр сложила вышивку, которую, кажется, держала только ради занятых рук. — Гринготтс, Беллатриса, гоблины, крестражи и ваши героические смерти подождут до утра. Если кто-то произнесёт слово "план" в следующие восемь часов, я лично напою его успокоительным. Гарри открыл рот. Флёр посмотрела на него. Он закрыл рот. Рон тихо сказал: — Вот поэтому я и подчиняюсь. Гермиона впервые за день почти рассмеялась. Смех вышел слабым, хриплым, и сразу отозвался в рёбрах. Она зажмурилась от боли, но не пожалела. За окном темнело. В доме пахло солью, зельями и бульоном. На странице сохли неровные строки. В Мэноре под белыми цветами оставалось пустое место. В Ракушке, у кровати Гермионы, Рон снова придвинул стул к двери. На этот раз сел ровнее. И когда она легла, закрыла глаза и услышала море, ей показалось, что тело наконец поверило хотя бы в одну вещь. Комната была настоящей. Этого хватило на ночь. Утром у неё будет другое лицо.