Глава 33. Чужое лицо

Чужое лицо не забирает имя сразу.

Сначала оно проверяет, где имя держится.

Из полевых заметок Гермионы Грейнджер

Утром Гермиона проснулась раньше, чем кто-то успел постучать. Море шумело за окном спокойно, почти равнодушно. Серый свет лежал на стене, на спинке стула, на краю одеяла. Ракушка дышала осторожно: где-то внизу тихо двигалась Флёр, посуда звякала так мягко, будто дом боялся разбудить боль. Рон спал у двери. На этот раз ровнее. Стул был придвинут к стене, ноги вытянуты, руки скрещены на груди. Сон всё равно выглядел неудобным, но в нём уже было меньше паники. Будто за ночь он нашёл способ сидеть рядом и не пытаться удержать весь дом плечами. Гермиона смотрела на него несколько секунд. Потом опустила взгляд на правую руку. Бинт был чистым. Под ним жило слово. Она уже не ждала, что оно исчезнет. Ночью ей снилось зеркало. В зеркале не было её лица. Она знала это ещё до того, как сон вспомнился полностью. Память стояла в горле плотным, металлическим комком. Боль тело уже знало. Оно могло дрожать, задыхаться, сжиматься вокруг поздних судорог, но боль хотя бы оставалась честной. Зеркало обещало другое. Гермиона медленно села. Рёбра отозвались тупо, в правом плече вспыхнуло короткое жжение. Она переждала, сжав край одеяла левой рукой. Рон сразу открыл глаза. — Уже? — Видимо. Он поморгал, выпрямился и поморщился. — Кажется, моя шея подала прошение об увольнении. — Одобряю. — Спасибо за поддержку. Он провёл ладонью по лицу, посмотрел на неё внимательнее и сразу стал серьёзнее. — Плохо? Гермиона хотела ответить привычным "нормально". Слово показалось слишком маленьким и слишком лживым. — Сегодня будет хуже, — сказала она. Рон понял не сразу. Потом взгляд ушёл к бинту, к закрытому блокноту на тумбочке, к её лицу. — Из-за плана. — Да. Он встал, прошёл к окну, потом обратно. Нервное движение заняло ровно столько времени, сколько ему понадобилось, чтобы не сказать первое, что хотелось. — Гарри уже внизу, — сказал он наконец. — Билл с Крюкохватом. Флёр сказала, что если мы начнём без завтрака, она подсыплет нам что-нибудь в чай. — Она способна. — Я в этом доме вообще никого больше не недооцениваю. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Рон подошёл к тумбочке, взял чашку с водой и протянул ей. Опять не поднёс к губам. Ждал. Она взяла левой рукой. На этот раз пальцы легли точнее. — Прогресс, — сказал он тихо. — Не начинай говорить как Флёр. — Я не такой страшный. — Вот именно. Он фыркнул. На несколько секунд комната стала почти обычной. Потом из коридора донёсся голос Флёр: — Если мисс Грейнджер уже проснулась, пусть она не делает вид, что я не слышу её упрямство сквозь дверь. Рон поднял брови. — Она точно наполовину вейла? — Думаю, вторая половина — военный генерал. Дверь открылась. Флёр вошла с подносом, чистой рубашкой и свёрнутыми бинтами. Сегодня на ней было простое голубое платье, волосы собраны низко на затылке. Лицо — спокойное, губы сжаты чуть сильнее обычного. Она посмотрела на Гермиону. На глаза. — Завтрак. Потом перевязка. Потом разговор с гоблином. — В таком порядке? — В моём доме — да. Рон тихо пробормотал: — Вот поэтому я и жив. Флёр поставила поднос на тумбочку. — Твоя способность к обучению наконец перестала быть оскорбительной. — Спасибо? — Не привыкай. Гермиона взяла ложку. Левая рука слушалась лучше, но от каждого движения всё равно шло странное ощущение: будто тело выполняло команды через задержку. Она ела медленно. Суп оказался гуще, чем вчерашний бульон, с травами и чем-то пряным. Бадьяновая эссенция стояла рядом, как маленькая угроза в стекле. Флёр ждала. Рон тоже. Гермиона проглотила половину и отложила ложку. — Достаточно. Флёр посмотрела на миску. — Для политического жеста — да. Для живого организма — спорно. — Я допью эссенцию. — Это не торг. Гермиона взяла флакон и выпила. Горечь сразу ударила в язык. Флёр удовлетворённо кивнула. — Теперь перевязка. Рон поднялся. — Я выйду. Гермиона посмотрела на него. Он уже стоял у двери, не оборачиваясь. Не сбегал. Просто оставлял ей пространство, не требуя благодарности. — Рон. Он остановился. — Да? — Спасибо. Он поморщился. — Опять официально. — Привыкай. — Не хочу. Но вышел. Флёр закрыла за ним дверь и на секунду задержала ладонь на ручке. Потом повернулась к Гермионе. — Снимать сама будешь? Гермиона посмотрела на правую руку. — Да. Флёр принесла миску с тёплой водой, чистую ткань, маленький флакон мази. Всё поставила рядом, не торопя. Гермиона подцепила край бинта левой рукой. Первый слой отошёл легко. Второй прилип. Кожа под ним вспыхнула болью, и комната на миг стала слишком яркой. Гермиона зажмурилась, вдохнула через нос, медленно оторвала ткань до конца. Флёр не помогала. Только стояла рядом. Когда последний виток бинта упал на одеяло, Гермиона впервые увидела руку при дневном свете. Слово шло по предплечью неровными, злыми линиями. Кожа вокруг оставалась красной, воспалённой, кое-где темнела фиолетовым. Резы не были глубокими настолько, чтобы угрожать жизни, но этого и не требовалось. Беллатриса писала не для смерти. Писала для владения. Гермиона смотрела. Долго. Флёр опустилась на край кровати. — Она писала ножом, — сказала тихо. Гермиона не отвела глаз. — Значит, почерк плохой. Флёр замерла. Потом у неё дрогнул уголок губ. — Очень плохой, — сказала она. — Неровный. Нервный. Без вкуса. Гермиона выдохнула. В горле внезапно стало тесно. Флёр смочила ткань, осторожно провела вокруг раны. Вода в миске чуть порозовела, потом стала мутной от мази. — Сегодня ты закроешь это плотнее, — сказала Флёр. — Рука под чужим рукавом будет двигаться иначе. Ткань может тянуть. Гермиона подняла на неё взгляд. Чужой рукав. Флёр уже выбирала слова очень осторожно. — Я знаю. Флёр нанесла мазь. — Тебя может затошнить от голоса. — От голоса? — Иногда тело помнит звук раньше, чем мысль успевает назвать его. Гермиона кивнула. — Хорошо. Флёр резко посмотрела на неё. — В этом нет ничего хорошего. — Хорошо, что ты сказала. Флёр смягчилась. Совсем немного. — Когда увидишь зеркало, не ищи в нём сходство. Ищи дыхание. Дыхание останется твоим дольше всего. Гермиона опустила взгляд на руку. — А если не останется? Флёр перебинтовала предплечье плотнее. Ровно. Чисто. Так, что под длинным рукавом Беллатрисы повязка не должна была сдвинуться. — Тогда я напомню. Она убрала испачканные бинты в миску. На одном из старых слоёв, там, где ткань касалась мантии после Мэнора, зацепился тонкий чёрный волос. Флёр заметила его первой. Не сразу взяла. Несколько секунд смотрела, будто перед ней лежало маленькое насекомое с ядом в лапках. Потом достала пинцет. — Вот откуда, — сказала она тихо. Гермиона поняла без вопроса. Волос Беллатрисы. Он остался на её одежде после Мэнора, запутался в ткани вместе с пеплом, кровью и чужим запахом. Флёр положила волос в маленький стеклянный флакон и закрыла пробкой. Щелчок прозвучал слишком громко. — Теперь у нас есть всё, — сказала Флёр. Гермиона посмотрела на флакон. — Почти всё. — Чего нет? Гермиона ответила не сразу. — Времени передумать. Флёр убрала флакон в карман. — Значит, хорошо, что его никто не даст.

* * *

Крюкохват сидел в гостиной у окна. Маленькое тело казалось ещё более угловатым среди подушек и светлого дерева Ракушки. Повязка на голове была аккуратной, лицо серым. Но глаза оставались острыми. Живыми. Недоверчивыми. Гоблин смотрел на собравшихся так, будто каждый из них уже пытался что-то у него украсть, просто пока не успел. Гарри стоял у камина. Рон — рядом с дверью. Билл прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его лицо стало профессионально закрытым: между другом, братом, хозяином дома и человеком, который слишком хорошо понимал гоблинские обиды, он выбирал молчание. Гермиона вошла последней. Крюкохват сразу посмотрел на её перевязанную руку. Потом на лицо. Он не выразил сочувствия. За это она почти уважала его. — Вы хотите попасть в Гринготтс, — сказал он. Гарри кивнул. — Да. — В сейф Беллатрисы Лестрейндж. Имя ударило по комнате. Рон напрягся. Гермиона удержала дыхание ровным. — Да, — сказал Гарри. Крюкохват провёл длинным пальцем по подлокотнику кресла. — Волшебники всегда приходят к гоблинам, когда хотят открыть дверь, которую сами запереть не умеют. Гарри сделал шаг ближе. — Нам нужна помощь. — Вам нужен мой народ, мой банк, мои знания и меч, который вы всё ещё называете своим. Рон резко поднял голову. — Мы называем его тем, чем он является. Билл тихо сказал: — Рон. Крюкохват улыбнулся. Зубы блеснули. — Именно. Волшебники всегда начинают с этого. С имени, которое им удобно. Гермиона посмотрела на меч, лежавший рядом с креслом гоблина. Серебро было укрыто тканью, но рукоять оставалась видна. Рубины поймали утренний свет и вспыхнули коротко, почти сердито. Меч Гриффиндора. Гоблинская работа. Оружие против крестражей. Предмет, за который сейчас держались сразу несколько правд, не желавших уступать друг другу место. — Мы должны уничтожить крестраж, — сказал Гарри. — Тогда вам нужен меч. — Да. — И вы хотите, чтобы я помог вам попасть в банк, где хранятся сокровища семей, подобных Лестрейнджам. — Да. Крюкохват посмотрел на него пристально. — Моя цена — меч. Рон выругался. Гарри не отвёл взгляда. — После. — После? — Крюкохват чуть склонил голову. — После того, как вы используете его? После того, как волшебники снова решат, что необходимость делает чужое временно своим? Гермиона почувствовала, как фраза зацепилась за что-то внутри. Чужое. Временно своим. Флёр накануне сказала про чужое лицо. Олливандер говорил про чужую палочку. Теперь Крюкохват говорил про чужой меч. Казалось, вся война в последние дни стала состоять из чужих вещей, которые приходилось брать в руки, чтобы выжить. Гарри сжал челюсть. — Мы вернём меч. Рон резко посмотрел на него. — Гарри... — Вернём, — повторил Гарри. Крюкохват улыбнулся шире. — Слово волшебника. — Моё слово. Гоблин несколько секунд изучал его лицо. Потом перевёл взгляд на Гермиону. — А вы, мисс Грейнджер? Гермиона не сразу поняла, почему он спрашивает её. — Что я? — Вы считаете меч его? Гостиная стала очень тихой. Гарри повернул голову. Рон тоже. Гермиона посмотрела на меч. Потом на Крюкохвата. — Я считаю, что нам нужно уничтожить крестраж. Гоблин усмехнулся. — Вы не ответили. — Нет. — Значит, знаете, что уклоняетесь. — Да. Крюкохват прищурился. Билл чуть заметно выдохнул. Гермиона продолжила: — Я знаю историю меча так, как её рассказывают волшебники. Вы знаете её иначе. Сейчас у меня нет права требовать, чтобы ваша версия исчезла, потому что наша война срочнее. Рон открыл рот. Гарри положил ладонь ему на плечо. Крюкохват долго смотрел на Гермиону. — Боль делает некоторых волшебников вежливее, — сказал он. — Нет, — ответила Гермиона. — Вежливость здесь ни при чём. Она услышала собственный голос и удивилась его спокойствию. Крюкохват тоже услышал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Хорошо, — сказал он. — Я помогу вам. Рон резко вдохнул. Гарри не улыбнулся. Он выглядел так, будто победа пришла с крючком в горле. — Условия, — сказал Билл. Крюкохват положил ладонь на рукоять меча. — После того, как я проведу вас к сейфу, меч будет моим. Рон шагнул вперёд. — После крестража. Крюкохват посмотрел на Гарри. — Мы договорились. Гарри медленно кивнул. — Да. Гермиона почувствовала, как у неё под бинтом заныло предплечье. Слово там, под тканью, будто слушало каждое обещание.

* * *

План занял весь день. Они возвращались к нему рывками, между зельями, едой, короткими спорами, молчанием, которое становилось в комнате всё тяжелее. Билл разложил на столе листы пергамента. Схема Косого переулка. Вход в Гринготтс. Возможные посты охраны. Слова Крюкохвата, резкие и короткие, ложились поверх карты как зазубрины. — Гоблины узнают клиентов по документам, по походке, по привычке держать ключ, по отношению к золоту. Рон скривился. — По отношению к золоту? — Волшебники, выросшие среди денег, не смотрят на золото так, как те, кто пришёл забрать последнее. Крюкохват посмотрел на Рона. — Вы провалитесь через пять минут. — Рад, что вы верите в нас. — Я не верю. Поэтому объясняю. Флёр стояла у буфета, скрестив руки на груди. — Мисс Грейнджер будет Беллатрисой Лестрейндж недолго. Оборотное нужно принять перед выходом и иметь запас. Рон дёрнулся на имени. Гермиона сидела рядом с картой, держа перо левой рукой. Она почти не говорила. Это замечали все. Гарри несколько раз бросал на неё быстрые взгляды. Рон смотрел открыто, тревожно и сердито. Билл делал вид, что занят схемой. Крюкохват наблюдал без стеснения. Слово "Беллатриса" произносили снова и снова. Беллатриса войдёт. Беллатриса потребует. Беллатриса откроет сейф. Беллатриса должна звучать уверенно. Каждый раз имя ударяло не в уши. Ниже. В горло. В руку. Под бинт. Гермиона записывала детали, чтобы не слушать тело. Сейф Лестрейнджей. Высокая охрана. Вероятность проверки палочки. Вероятность, что гоблины знают о побеге. Время действия Оборотного. Голос Беллатрисы. Рука Беллатрисы. Она поставила точку так сильно, что перо скрипнуло. Гарри замолчал на середине фразы. — Гермиона? — Я слушаю. — Ты почти ничего не говоришь. — Потому что вы говорите достаточно. Рон нахмурился. — Это на тебя не похоже. Гермиона подняла глаза. — Возможно, это полезно. Рон хотел ответить. Флёр сказала раньше: — Полезно сейчас будет поесть. — Флёр, — начал Гарри. Она повернулась к нему. Гарри замолчал. Рон тихо пробормотал: — Каждый раз приятно смотреть. Гермиона почти рассмеялась. Почти. Крюкохват постучал пальцем по карте. — Беллатриса Лестрейндж известна в банке. Гоблины боятся её, но страх не делает их глупыми. После побега из Мэнора её появление вызовет вопросы. Рон побледнел. — Значит, план плохой. — План отчаянный, — сказал Крюкохват. — Это разные вещи. Билл посмотрел на Гарри. — Нужно будет давить первым впечатлением. Быстро. Грубо. Без лишних объяснений. Гермиона медленно отложила перо. — Беллатриса умеет это. Все посмотрели на неё. Она сама не сразу поняла, что сказала вслух. Тишина потянулась. Рон тихо сказал: — Гермиона... — Умеет, — повторила она. Голос оставался ровным. — Она входит в комнату так, будто спор уже закончился. Флёр смотрела на неё очень внимательно. Гермиона опустила взгляд на карту. — Это можно использовать. И впервые за день ей стало по-настоящему холодно от самой себя.

* * *

Из закрытых заметок Д. Малфоя о защите сознания:

Легилимент ищет не любимого человека.

Он ищет предмет, на котором взгляд задерживается дольше, чем должен.

Снейп выбрал старый коридор за портретной галереей. В этой части Мэнора почти не ходили. Портреты были завешаны тёмной тканью, ковёр глушил шаги, окна выходили в сад, где холодный свет лежал на голых ветвях тонкой серой пылью. — Здесь? — спросил Драко. Снейп остановился у стены. — Здесь стены слышат меньше. — Обнадёживает. — Ваше желание быть обнадёженным — одна из причин, по которой мы вынуждены заниматься этим сейчас. Драко промолчал. После стабилизатора мысли стали ровнее. У них появились края, и он мог не резаться о каждую сразу. Снейп развернулся к нему. — Закройте глаза. — Если вы собираетесь... — Глаза, мистер Малфой. Драко закрыл. Чёрное озеро поднялось сразу. Чёрная вода под толстым льдом. Трещины. Серый снег, забитый в старые разломы. Сверху новый белый слой, почти незаметный, такой тонкий, что его хотелось защитить от дыхания. — Держите внешний слой, — сказал Снейп. Голос шёл будто из другого коридора. — Держу. — Назовите предметы вокруг себя. — Ковёр. Стена. Окно. Ваш голос. Пыль на ткани портретов. — Хорошо. Теперь представьте Гринготтс. Драко вдохнул. Лёд дрогнул. — Не надо. — Поздно. Представьте. Мраморный зал. Гоблины. Высокие стойки. Шорох пергамента. Беллатриса Лестрейндж входит туда, подняв подбородок. В её волосах чужие кудри. В её горле чужое дыхание. За её глазами — Нет. Не только глаза. У самого горла, на миг, как в Мэноре, вспыхнул зелёный блеск. Изумруд. Тот самый. Тогда он почти не понял. В Мэноре было слишком много крови, крика, дерева под коленями, палочки Беллатрисы у её лица. Блеск показался всего на несколько секунд из-под ворота свитера, и Драко загнал эту деталь туда же, куда загонял всё, что могло убить их обоих, если выйдет наружу. Она надела его. Она носила его там. На коже. — Нет. Снейп ударил его по лицу. Не сильно. Достаточно. Драко открыл глаза. Щёку обожгло. — Вы умерли бы, — сказал Снейп. Драко смотрел на него с ненавистью. — Прекрасный метод. — Проверенный. Боль возвращает туда, где вы стоите. Иногда быстрее, чем разум. — Вы хотите, чтобы я представлял это? — Лорд может представить это за вас. Драко замолчал. Коридор казался слишком узким. Снейп продолжил тише: — Если он приблизится к этой мысли первым, вы пойдёте за ним. С лицом, с горлом, с именем. С тем, что спрятано под лицом. Он увидит маршрут ещё до того, как вы поймёте, что открыли дверь. Драко сжал кулаки. — Тогда что делать? — Убрать лицо. — Не могу. — Лицо вы почти удержали. Что ещё? Драко молчал. — Цвет? Предмет? Украшение у горла? Лёд внутри дал тонкую трещину. Снейп смотрел на него холодно, без жалости, почти без злости. — Если чувство прячется в предмете, легилименту не нужно имя, мистер Малфой. Драко отвёл взгляд. — Значит, будете учиться, — сказал Снейп. Он поднял палочку. Драко на секунду подумал, что сейчас будет проклятие. Но Снейп только коснулся кончиком палочки его виска. — Беллатриса Лестрейндж входит в банк. Мрамор. Шаги. Смех. Голос. Изумруд у горла. — Уберите предмет. Драко стиснул зубы. Кудри распались первыми. Лицо осталось. Глаза Гермионы смотрели из него. И у горла снова вспыхнул изумруд. Снейп резко сказал: — Предметы. — Что? — Предметы, Малфой. Начните с того, который выдаёт вас быстрее лица. Драко судорожно вдохнул. — Стойка. Перо. Пол. Золото. Пергамент. Ключ. — Ещё. — Дверь. Камень. Чернила. Рукав. — Чей? Драко замер. Снейп ударил словом раньше, чем палочкой: — Чей рукав? Драко заставил себя увидеть ткань без кожи под ней. Чёрный рукав. Никакой руки. Никакой повязки. Никакого слова. Никакого изумруда. — Чужой, — сказал он. — Хорошо. Снова. Драко закрыл глаза. Беллатриса вошла. Лицо распалось на линии. Подбородок. Скулы. Рот. Голос. Руки. Нет. Предметы. Мрамор. Стойка. Ключ. Чужой рукав. Золото. Перо. Пустое место. Он стоял среди предметов и не смотрел туда, где болело. Снейп молчал почти минуту. Потом сказал: — Теперь имя. Драко почувствовал, как лёд стал слишком тонким. — Нет. — Именно. Пусть останется там. — Где? — Там, где вы его не произносите. Драко открыл глаза. Снейп убрал палочку. — Если вы выживете, запишите это. Драко усмехнулся хрипло. — Мемуары? — Инструкцию. От ваших мемуаров мир, вероятно, не оправится. Драко опустил взгляд. На ковре лежал узкий луч света. Пыль в нём двигалась медленно, спокойно, почти красиво. — Она выживет? — спросил он. Снейп посмотрел на него так, будто вопрос был глупым, опасным и человеческим одновременно. — Сегодня? Вероятнее, чем если бы вы оказались рядом. Драко резко поднял глаза. — Что? — Рядом вы стали бы шумом. Шум привлекает внимание. Слова вошли точно. Глубоко. Драко понял, что ненавидит их за правду. Снейп прошёл мимо него к лестнице. — Ещё раз, мистер Малфой. — Сейчас? — Страх не ждёт удобного расписания. Драко закрыл глаза. Мрамор. Стойка. Ключ. Чужой рукав. Пустое место. И ни одного имени.

* * *

Флёр помогала молча. В комнате наверху пахло морской солью, чистой тканью, зельями и чем-то сладковато-гнилым от Оборотного. Флакон стоял на столике у зеркала. Жидкость внутри была густой, серо-бурой, с тяжёлым перламутровым отливом. В ней лежал волос Беллатрисы. Один. Тонкий. Чёрный. Гермиона смотрела на него так долго, что Флёр наконец сказала: — Он не станет лучше, если ты убедишь его раскаяться. — Жаль. — Да. Было бы удобно. Гермиона стояла в простой тёмной рубашке с длинными рукавами. Повязка была закреплена плотнее, чем утром. На столе лежали перчатки Беллатрисы, мантия Беллатрисы, палочка Беллатрисы. Палочка. Гермиона старалась не смотреть на неё слишком долго. Олливандер сказал: орех. Сердечная жила дракона. Жёсткая. Флёр подошла ближе. — Гарри и Рон ждут внизу. Гермиона кивнула. — Билл? — Проверяет документы. Крюкохват проверяет всех нас взглядом, будто уже составляет список посмертных ошибок. — Он полезен. — Это не делает его приятным. Гермиона почти улыбнулась. Флёр взяла флакон. — Когда начнёт меняться горло, не говори. Дыши. Если затошнит, наклонись вперёд. Не назад. Волосы станут длиннее, могут мешать. Гермиона смотрела на зелье. — Ты говоришь так спокойно. — Я говорю спокойно, потому что кому-то надо. Гермиона вдруг вспомнила подземелья Хогвартса. Снейпа у стола. Собственные записи, где строчки шли всё мельче: Круциатус, проводимость, память формы, возвращение сознания в тело. Пепельный якорь. Она тогда просчитывала для Драко всё: откат, боль, дрожь, путь назад. Для чужого тела. Гермиона посмотрела на флакон с Оборотным. Чужого? Тело Драко не было чужим, когда он держал её за бёдра, прижимал к себе в темноте, дышал у её виска и становился её "здесь". Для него она оставила дорогу обратно. Для себя — только инструкции, как продолжать идти. Флёр протянула флакон. Гермиона взяла его левой рукой. Стекло было холодным. Она поднесла зелье к губам и на секунду остановилась. Перед глазами вспыхнул Мэнор. Каменный пол. Крик Рона издалека. Голос Беллатрисы над ухом. Нож. Рука. Слово. Гермиона зажмурилась. Потом выпила. Зелье было густым и мерзким. Оно прокатилось по языку, по горлу, упало в желудок тяжёлым комом. На секунду ничего не произошло. Потом тело сломалось. Кости двинулись под кожей. Челюсть потянуло, скулы вспыхнули резкой ломотой. Волосы обрушились на плечи тяжёлой волной. Пальцы вытянулись, суставы щёлкнули так громко, что Гермиона услышала это сквозь стук крови в ушах. Она согнулась. Флёр сразу оказалась рядом. Не держала. Просто рядом. — Дыши. Гермиона пыталась. Горло сужалось, потом расширялось, меняя форму. Язык стал чужим во рту. Зубы сомкнулись иначе. Кожа на лице будто натянулась на другую кость. Правое предплечье под повязкой вспыхнуло. Гермиона вскрикнула. И тут же зажала рот левой рукой. Но рука уже была не её. Пальцы стали длиннее. Тоньше. Кожа — бледнее. Ногти — чужими. Она смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Руки Беллатрисы. Руки, которые держали нож. Руки, которые могли гладить палочку так, будто боль была музыкой. Под правым рукавом болела её собственная рука. Где-то там, под чужой кожей и тканью, оставалось слово. Флёр сказала: — Не смотри только на руки. Гермиона подняла голову. Зеркало стояло у стены. До него было пять шагов. Пять. Она сделала первый и поняла, что тело Беллатрисы двигалось иначе. Выше. Резче. Бёдра, плечи, шея — всё несло другую память. Другая осанка уже знала, как занимать место. Второй шаг. Волосы скользнули по плечам тяжёлой чёрной волной. Третий. Горло всё ещё саднило. Четвёртый. Флёр замерла позади. Пятый. В зеркале стояла Беллатриса Лестрейндж. Гермиону почти вывернуло. Она увидела рот, который смеялся над её криком. Глаза, которые пытались войти в её голову. Подбородок, поднятый так, будто чужая боль была доказательством её правоты. Скулы. Волосы. Шею. Живое лицо женщины, которая вчера стояла над ней с ножом. Гермиона упёрлась левой рукой в край столика. Дерево скрипнуло под чужими пальцами. — Дыши, — сказала Флёр. Гермиона открыла рот. — Я... И голос Беллатрисы вышел из её горла. Гермиона резко замолчала. Комната качнулась. Флёр шагнула ближе. — Смотри на меня. Гермиона не смогла. Она смотрела в зеркало. Сначала видела только чудовище. Потом — детали, которые были страшнее. Осанка. Спокойная наглость подбородка. Взгляд, привыкший не просить. Лицо, перед которым люди отступали ещё до того, как палочка поднималась в руке. Беллатриса была безумной. Жестокой. Отвратительной. Сломанной фанатизмом до основания. И сильной. Очень сильной. Эта правда пришла без пощады. Гермиона вдруг поняла, что близость Беллатрисы к Волдеморту держалась не только на преданности. Преданность можно найти у многих. Страх — тоже. Жестокость — тем более. Беллатриса умела идти к цели так, будто сам мир уже проиграл право возражать. Она не ждала разрешения войти, не тратила силы на доказательство собственного места. Комната уступала ей до первого заклинания. Гермиона смотрела на это лицо и чувствовала, как внутри что-то детское, упрямое, правильное сжимается, пытается возразить, назвать всё грязным, отвергнуть целиком. Не получилось. Грязь не отменяла силы. Жестокость не отменяла ума. Безумие не превращало ведьму в слабую. Флёр тихо сказала: — Гермиона. Имя прозвучало почти как заклинание. Гермиона моргнула. В зеркале моргнула Беллатриса. — Я здесь, — сказала она. Голос Беллатрисы. Слова Гермионы. Она выдержала. Флёр выдохнула. — Хорошо. Гермиона медленно выпрямилась. Лицо Беллатрисы смотрело на неё из стекла с прежней высокомерной жестокостью. Но теперь Гермиона видела под ним не только вчерашний ужас. Она видела инструмент. От этого стало ещё страшнее. — Перчатки, — сказала Флёр. Гермиона протянула руки. Флёр надела перчатки на чужие пальцы. Потом мантию. Потом поправила ворот. Каждое движение превращало её в чужую власть до конца. Когда всё было готово, Флёр отошла на шаг. Беллатриса Лестрейндж стояла в комнате Ракушки. Под рукавом у неё болела Гермиона Грейнджер.

* * *

Дверь открылась. Гарри поднял голову первым. Он стоял у стола, рядом с Биллом и Крюкохватом. Волосы были растрёпаны, лицо бледное, палочка Драко в руке. Рон стоял у окна, скрестив руки на груди, но когда в комнату вошла Беллатриса, руки опустились сами. Гермиона увидела, как кровь уходит из лица Рона. Он сделал шаг назад. Маленький. Почти незаметный. Но она увидела. Гарри тоже побледнел, но не отступил. Его пальцы крепче сжали палочку. Билл резко выдохнул через нос. Крюкохват улыбнулся. — Убедительно. Гермиона хотела ответить. Горло сжалось. Флёр вошла следом и остановилась чуть позади, не прикасаясь. Рон смотрел на лицо Беллатрисы так, будто оно снова открыло дверь в Мэнор. Гермиона ничего ему не сказала. Он должен был сделать этот шаг сам. И он сделал. Сначала заставил себя вдохнуть. Потом шагнул вперёд. Раз. Ещё. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Голос мерзкий, — сказал он. Гермиона смотрела на него глазами Беллатрисы. — Я заметила. Рон поморщился. Голос ударил по нему. Это было видно. Плечи напряглись, челюсть сжалась, пальцы дрогнули, будто искали палочку. Но он остался. — Но ты там, — сказал он глухо. Гермиона молчала. Рон сглотнул. — Я вижу. Эти два слова оказались тяжелее любой клятвы. Гарри медленно подошёл ближе. — Сможешь? Гермиона повернулась к нему. Лицо Беллатрисы в ответ на тревогу Гарри смотрелось почти оскорблением. — Да. Гарри вздрогнул от голоса. Не скрыл. Но кивнул. — Хорошо. Флёр резко сказала: — Говорить ей нужно меньше. Голос будет утомлять горло. И всех остальных. Рон пробормотал: — Всех остальных особенно. Гермиона почти улыбнулась. Лицо Беллатрисы не умело улыбаться так. Улыбка вышла опасной. Рон отшатнулся на полдюйма, потом зло посмотрел на неё. — Не делай так. Гермиона сразу перестала. Гарри закрыл глаза на секунду. — Хорошо. Значит, улыбаемся как можно реже. Билл наконец оттолкнулся от стены. — Документы готовы. Деньги для входа готовы. Крюкохват пойдёт под мантией с Гарри. Рон, твоя личина будет проще. Тебя должны принять за сопровождающего. Главное — молчи, если не нужно говорить. — Все сегодня хотят, чтобы я молчал. — Сегодня это стратегическая необходимость, — сказал Билл. — Обидно, но убедительно. Крюкохват поднялся. — Беллатриса Лестрейндж не должна спрашивать дорогу. Гермиона посмотрела на него. — Тогда вы будете говорить тихо и заранее. — Вы быстро учитесь. — Мне часто приходится. Гоблин прищурился. — Только не забывайте, чьим лицом вы учитесь сегодня. Под рукавом заныло предплечье. Гермиона не ответила. Флёр подала ей маленький флакон с запасом Оборотного. — Через сорок минут. Не позже. Гермиона взяла. Пальцы Беллатрисы сомкнулись на стекле. Флёр задержала взгляд на её руке. Потом тихо, почти беззвучно сказала: — Дыхание. Гермиона кивнула. Голосом Беллатрисы лучше было не благодарить.

* * *

Перед выходом Гермиона вернулась к зеркалу. Одна. На несколько секунд. Внизу ждали Гарри, Рон, Крюкохват, Билл, Флёр. Время уже шло. Зелье не будет держать форму бесконечно. Тело Беллатрисы жило поверх её тела, как чужая мантия, только снять её руками было нельзя. Гермиона стояла перед зеркалом и смотрела. Лицо Беллатрисы больше не заставляло её отступить. Отвращение осталось. Память тоже. Но за ними появилось что-то новое. Холодное. Точное. Она подняла подбородок Беллатрисы, посмотрела, как меняется отражение. Комната стала казаться меньше. Так вот как это работает. Люди уступают не всегда правде. Иногда — форме. Иногда — голосу. Иногда — лицу, которое слишком давно привыкли бояться. Гермиона опустила взгляд на правый рукав. Под ним была повязка. Под повязкой — слово. Под словом — рука. Её рука. Она взяла блокнот левой рукой. Открыла последнюю страницу. Почерк вышел чужим из-за перчаток, но она всё равно написала. Из полевых заметок Гермионы Грейнджер: Беллатриса Лестрейндж была сильной. Писать это неприятно. Понимать — хуже. Её боялись не только из-за жестокости. Комната уступала ей место до первого заклинания. Сегодня я вошла в чужом лице. В следующий раз мне понадобится своё. Она остановилась. Чернила чуть расплылись у последней строки. Гермиона смотрела на неё несколько секунд. Потом ниже, уже кривее, почти зло, добавила: Следующая дверь должна узнать меня без чужого лица. Гермиона закрыла блокнот. Посмотрела в зеркало ещё раз. — Я здесь, — сказала она голосом Беллатрисы. И вышла.

* * *

Ракушка провожала их запахом соли. Флёр обняла Гарри, потом Рона. Гермиону не обняла. Остановилась перед ней, посмотрела в лицо Беллатрисы, потом ниже, туда, где под рукавом была повязка. — Вернись с этой рукой, — сказала она. Гермиона кивнула. Билл положил руку Флёр на плечо. Крюкохват уже ждал у двери, маленький, собранный, с мечом Гриффиндора рядом. Серебро рукояти мелькнуло из-под ткани. Гарри натянул мантию-невидимку. Рон стоял в чужой личине и выглядел так, будто очень хотел сказать что-нибудь лишнее. Гермиона посмотрела на него. Он стиснул зубы. — Молчу, — сказал он. — Прекрасно, — ответила она голосом Беллатрисы. Рон поморщился. — Ненавижу это. — Я тоже. Он резко поднял глаза. На секунду за чужим лицом он снова нашёл её. И кивнул. Они вышли. Дверь Ракушки закрылась за спиной. Море осталось позади. Впереди ждал банк, который открывал двери тем, кого привык бояться.