Глава 57. Те, кто тоже падал

"Пациентка, едва вернувшись к самостоятельной речи, потребовала осмотра трёх других пациентов.

Медицинская ценность требования: высокая.

Уровень раздражения целителя: предсказуемый."

Из черновика медицинской записи мадам Помфри

Комната пахла зельями, гарью и усталостью. Запах усталости Гермиона раньше не умела различать так ясно. Он обычно прятался под кофе, пергаментом, чернилами, мятой зубной пасты, школьной пылью, мокрой шерстью мантий после дождя. Сейчас всё лишнее сгорело, вымылось, выветрилось или осталось за дверью. Усталость стояла в воздухе сама по себе: тёплая горечь дыхания, дым в чужих лёгких, засохшая кровь на ткани, металлический след зелий, кожа после жара, волосы, впитавшие пепел, и та сухая, почти невидимая дрожь, которая передаётся комнате, когда слишком много людей слишком долго держатся на воле. Гермиона лежала на кушетке и чувствовала эту дрожь кожей. Правая рука лежала поверх пледа. Помфри пыталась укрыть её после возвращения из Большого зала, но Гермиона тихо сказала "оставьте", и на этот раз спорить с ней не стали. Пепельные прожилки держались от запястья к пальцам, особенно густо вокруг старого шрама. Если она не двигала рукой, линии оставались серыми и почти матовыми. Стоило согнуть пальцы — они темнели, вспыхивали у костяшек и отзывались глубоко под кожей, будто зола там была не рисунком, а нервами. Горло светлело. После Большого зала оно снова саднило, каждое слово оставляло царапину, но серый след уже не стягивал шею плотным воротником. Он появлялся только при волнении или длинной фразе. Помфри назвала это "осторожным улучшением". Тео записал "реакция голоса снижается". Блейз назвал это "победой над драматической немотой" и получил такой взгляд от Помфри, что даже он счёл разумным присесть. Драко выпил укрепляющее зелье первым. Потому что Гермиона смотрела. Он взял флакон у Помфри с тем выражением лица, с каким раньше, вероятно, подписывал неприятные семейные документы: холодно, без доверия, с полной уверенностью, что отказываться уже поздно. Жидкость была густой, тёмно-зелёной, пахла мокрой крапивой, железом и чем-то мясным. Драко проглотил её залпом и даже не поморщился. Только кожа у горла дёрнулась, а глаза на секунду стали пустыми от усилия. — Впечатляющее притворство, — сказала Помфри. — Меня учили хорошим манерам. — Вас учили глотать отвратительные вещи без выражения лица? — Это часть хороших манер. Блейз поднял свой флакон на уровень глаз и посмотрел на него с глубочайшим отвращением. — Я всё ещё открыт к переговорам. — Мистер Забини, у вас дым в лёгких, ожог на плече, признаки магического истощения и лицо человека, который собирается упасть красиво. Пейте. — "Красиво" прозвучало почти утешительно. — Это была диагностическая характеристика. Тео забрал у него флакон и поставил в руку. — Пей, пока она не решила залить в тебя силой. Блейз посмотрел на него, и на секунду шутка не нашла привычного места. Потом он выпил, прикрыл глаза и произнёс с сиплым достоинством: — Если я умру от вкуса, похороните меня дорого. — Мы сэкономим, — сказал Тео. Помфри резко щёлкнула замком своей сумки. — Достаточно. Мистер Забини, садитесь на этот стул. Мантию снять. Блейз медленно повернул к ней голову. — Мадам, обычно я предпочитаю более продолжительное знакомство. — Обычно я предпочитаю пациентов, которые не вдыхают адское пламя из эстетических соображений. Мир полон разочарований. Снимайте. Гарри у стены почти улыбнулся, но улыбка быстро погасла. Он сидел на полу, вытянув одну ногу, вторую согнув, и держал чашку с водой так, будто забыл, зачем взял её. Пальцы у него тоже дрожали. Гермиона видела это. Видела синяк на скуле, кровь у линии волос, ободранные костяшки, разорванный рукав. Его ещё никто нормально не осмотрел. И он, конечно, считал это неважным. Она посмотрела на Помфри. — Гарри тоже. Гарри поднял голову. — Гермиона... — Потом, — сказала она. Голос сорвался на последнем звуке, но смысл дошёл. Помфри резко повернулась к Гарри, и в её лице появилось выражение человека, которому только что напомнили о ещё одном пациенте, пытающемся раствориться в углу. — Поттер, не двигайтесь. — Я и не двигался. — Продолжайте. Потом займусь вами. Блейз уже снял мантию и остался в рубашке, у которой правый рукав был прожжён почти до плеча. Когда он попытался расстегнуть манжету одной рукой, пальцы у него не сразу попали в пуговицу. Очень маленькая задержка. Почти незаметная. Но Гермиона увидела, как у него дрогнуло запястье. Тео тоже увидел. Ничего не сказал. Помфри подошла к Блейзу, отогнула край ткани у плеча и резко втянула воздух. — Это вы собирались скрывать? Блейз посмотрел на ожог так, будто впервые узнал о его существовании. Кожа у верхней части руки и плеча была красной, местами покрытой тёмными полосами, как будто огонь лизнул её через ткань и оставил след зубами. Под ключицей тянулся синяк, уходящий к рёбрам. Когда Помфри коснулась палочкой воздуха рядом с ним, диагностическая искра вспыхнула мутно-серым. — Вдох, — приказала она. Блейз вдохнул. На середине дыхание сорвалось коротким сухим кашлем. Он прикрыл рот кулаком, отвернулся, но не успел спрятать, как сильно его согнуло. Гермиона попыталась подняться на локте. Драко сразу повернулся к ней. — Лежи. Она сердито посмотрела на него. — Не начинай. — Поздно. Помфри даже не обернулась. — Оба молчать. Мистер Забини, ещё раз вдох. Медленно. Блейз вдохнул снова. На этот раз выдержал дольше, но под глазами у него проступила резкая тень. — Дымовой ожог лёгкой степени, — сказала Помфри. — Магическое раздражение дыхательных путей. Поверхностный ожог плеча. Ушиб рёбер. Истощение. Почему вы всё это время стояли у двери? — Там был лучший обзор. — Там был лучший шанс упасть лицом вперёд без свидетелей? — Я бы выбрал профиль. Тео отвернулся. По его лицу не было понятно, смеётся он или собирается выругаться. Помфри нанесла на ожог густой серебристый состав. Блейз дёрнулся, но удержал лицо. Только пальцы на колене сжались так сильно, что побелели костяшки. Гермиона заметила это. И вдруг почувствовала почти злость. Не на Блейза. На саму привычку. На то, как легко они все умели превращать боль в форму, в позу, в сарказм, в стояние у двери, в "я нормально", в "потом", в "неважно". Вчера, ещё ночью, она лежала среди них как причина этой бессонной стойкости и не могла ничего сделать. Теперь голос возвращался, и первым, что она хотела сделать этим голосом, было заставить их перестать лгать собственным телам. — Блейз, — сказала она. Он повернул голову. Слабая улыбка появилась привычно, но не успела стать полной. — Грейнджер. — Спасибо. Комната замерла. Блейз моргнул. — За что именно? Уточните, чтобы я мог достойно испортить момент. Гермиона смотрела на его плечо, на синяк, на серый след диагностики у груди. — За дверь. Он не ответил сразу. В его лице что-то сдвинулось, совсем чуть-чуть. Как у Нарциссы утром, когда она услышала слово "можно". Потом Блейз опустил взгляд на свою руку и сказал легче, чем получилось бы у другого: — Двери обычно недооценены. — Не мной. Помфри кашлянула слишком резко. — Очень трогательно. Мистер Забини, вы будете дышать этим паром десять минут. После — суп. После супа — сон. — Суп меня почти убедил. Она сунула ему в руки небольшой флакон, от которого поднялся белёсый пар. Блейз принял его с видом мученика, но на этот раз не стал спорить. — Мистер Нотт, — сказала Помфри. Тео замер. Потом очень медленно положил перо на стол. — Я могу сам перечислить симптомы. — Чудесно. Тогда начните с того, почему у вас дрожит левое запястье. — Перенапряжение. — Какое именно? — Нервно-магическое. — Как давно? Тео посмотрел на Гермиону. Очень коротко. — С Выручай-комнаты. Помфри сделала шаг к нему. — Рукав. Он подчинился быстрее, чем Блейз, но лицо стало ещё суше. Под манжетой кожа выглядела почти нормальной, пока Помфри не провела рядом диагностической пластиной. Тогда от запястья к локтю проступили тонкие фиолетово-серые линии — не пепельные, другие. Магическое перенапряжение от долгого удержания чужого контура, от повторных щитов, от попыток видеть то, чему его никто не учил. Помфри сжала губы. — Вы удерживали стабилизирующее поле после выхода из адского пламени? — Частично. — "Частично" — это сколько? — Достаточно. — Мистер Нотт. Тео вздохнул. — Пока мы переносили её. Потом в комнате. Потом при пробниках. Потом после первого состава. Потом... — Понятно. — Вы попросили перечислить. — И я уже жалею. Гермиона повернула голову к столу. Там лежали листы. Тео успел разложить их ровными стопками. Дозировки. Время. Пульс. Реакция прожилок. Дыхание. Отдельный лист с пометками после её пробуждений. Её взгляд зацепился за знакомые слова: "говорит — горло темнеет, но держит форму" "села 1:12" "прав. рука — остаточная реакция, вспышка при нагрузке" "порог — 1 шаг, самостоятельная инициатива" Гермиона смотрела на эти записи, и что-то внутри горла снова сжалось. Не пеплом. Другим. Тео заметил. — Не читай. Там скучно. — Ты записал "самостоятельная инициатива"? — Это медицински точнее, чем "Грейнджер снова делает что хочет". Блейз под паром тихо сказал: — Но менее поэтично. Тео не посмотрел на него. Помфри уже накладывала на его запястье плотную повязку, пропитанную охлаждающим составом. Тео дёрнулся только один раз, когда магия повязки коснулась перегруженных каналов. — Больно? — спросила Гермиона. — Терпимо. — Это не ответ. — Это мой ответ. — Тео. Он поднял на неё глаза. В них было раздражение. И усталость такая глубокая, что раздражение держалось поверх неё как тонкий лёд. — Да, больно, — сказал он. — Довольна? — Нет. Тео посмотрел на её пепельную руку, на горло, на то, как она сама после Большого зала едва не проваливалась обратно в сон, но всё равно следила за каждым их движением. — Разумеется. Помфри закрепила повязку. — Магическое истощение, перегрузка проводимости, обезвоживание, тремор. Вам нужен сон. — Сначала записи. — Сначала вы перестанете держаться за записи как за смысл жизни. Тео потянулся к пергаменту. Помфри ударила его по пальцам краем сложенной салфетки. — Я сказала: сон. Он посмотрел на неё с таким ледяным возмущением, что Гермиона почти улыбнулась. — Это было насилие над архивной культурой. — Это была профилактика падения лицом в чернила. — Нотт, — сказал Драко тихо. Тео повернул голову. Драко смотрел на него не приказом. Не просьбой. Просто взглядом человека, который видел, как тот стоял рядом всё это время: у огня, у флаконов, у двери, у книги, у Гермионы, у всех невозможных точек этой ночи. — Ляг, — сказал Драко. Тео какое-то время молчал. Потом устало произнёс: — Ты последний человек в этой комнате, от которого я приму совет о сне. — Тогда сделай это из ненависти к моему лицемерию. Блейз тихо фыркнул в пар. — Убедительно. Тео сел на предложенную Помфри кушетку у стены. Не лёг. Но сел. Для Нотта это, видимо, уже считалось почти капитуляцией. Помфри повернулась к Драко. — Мистер Малфой. Драко даже не сделал вид, что не понял. — Нет. Помфри закрыла глаза на секунду. — Как приятно иметь дело с разнообразием характеров. Один шутит, другой спорит с реальностью через записи, третий сразу выбирает самоубийственную прямоту. Гермиона повернула голову к Драко. — Да. Он посмотрел на неё. — Нет. — Драко. — Я рядом с тобой. — Я заметила. Теперь будь рядом со мной живым. Его лицо чуть изменилось. Помфри воспользовалась этой трещиной мгновенно. — Стул ближе к свету. Манжеты. Ладони вверх. Драко не сдвинулся. Нарцисса, всё ещё сидевшая у двери, тихо сказала: — Драко. Он закрыл глаза. Одно слово матери оказалось не приказом, а весом, который его тело больше не смогло удержать стоя. Он сел. Не у света, куда хотела Помфри, а рядом с кушеткой Гермионы. Помфри посмотрела на него так, что менее упрямые пациенты начали бы извиняться, но потом, видимо, решила выбрать битву, которую можно выиграть. Подошла сама. — Ладони. Драко положил руки на колени ладонями вверх. Гермиона увидела ожоги. До этого она знала, что они были. Видела розовую кожу, перевязки, быстрые движения, которыми он пытался прятать боль. Но так близко, при дневном сером свете, ладони выглядели хуже. Кожа на внутренней стороне была новой, тонкой, местами слишком гладкой, местами красной и натянутой. У основания пальцев остались более тёмные следы, будто пепельная магия обожгла его не огнём, а памятью прикосновения к ней. Помфри поднесла диагностическую пластину. Та вспыхнула не только красным. Серым тоже. — Вы касались пепельного контура голыми руками? — Я её ловил. Голос Драко стал плоским. Помфри посмотрела на него поверх пластины. — Это не ответ на вопрос. — Это единственный ответ, который имеет значение. Гермиона закрыла глаза. Перед ней опять мелькнул огонь. Чёрно-оранжевые звери, пепельный феникс, падение, руки Драко, его вскрик сквозь зубы. Когда она открыла глаза, он смотрел на неё. Сразу понял, где она была секунду назад. — Я не жалею, — сказал он. — Я не спрашивала. — Спросишь. — Не сейчас. Помфри сжала его запястье двумя пальцами. — Пульс ускорен. Истощение сильное. Ожоги магико-пепельного происхождения. Дым в лёгких. Тремор. Нервное перенапряжение. Когда вы спали в последний раз? Драко молчал. Тео сухо сказал со своей кушетки: — Уточните век. Блейз добавил из-за флакона: — Или эпоху. Помфри медленно повернула к ним голову. Они оба одновременно замолчали. — Мистер Малфой, — сказала она, — отвечайте. — До битвы. — Сколько? — Несколько часов. — "Несколько" — это? Драко посмотрел на Гермиону. — Мало. Помфри резко выдохнула. — Я начинаю понимать, почему мисс Грейнджер решила руководить лечением из постели. — Я не руковожу, — прошептала Гермиона. Все в комнате посмотрели на неё. Она вздохнула. — Почти. Помфри обработала его ладони. Драко выдержал первые два касания почти без реакции, но когда серебристый состав вошёл в свежую кожу у основания пальцев, его плечи резко напряглись. Нарцисса поднялась со стула, сделала полшага и остановилась. Гермиона подняла правую руку. Прожилки вспыхнули. — Не надо, — сказал Драко. — Я сама решу. Она дотянулась до его рукава, не до ожогов. Только зацепила ткань пальцами. — Ты дрожишь. — У всех бывают слабости. — Ты не охрана, Драко. Он смотрел на её пепельные пальцы на своём рукаве. — Я знаю. — Нет. Пока не знаешь. Горло саднило, но она продолжила, медленнее, позволяя каждой фразе пройти без отката. — Ты не дверь. Не щит. Не пост у моей кушетки. Ты живой. Драко поднял взгляд. В глазах у него было слишком много бессонной боли. Та самая чёрная вода его внутреннего озера, которую она когда-то видела через снег, сейчас стояла почти у поверхности. — Я не смогу уснуть, — сказал он. Гермиона удержала его рукав. Пепел на правой руке жёг сильнее, но она не отпустила. — Сможешь. — Если я закрою глаза... Он осёкся. Не договорил. Ему не нужно было. Если он закроет глаза, она снова может лежать в огне. Перестать дышать. Провалиться в чёрные глаза с золотом внутри. Исчезнуть в пепле, пока он позволил себе одну человеческую слабость. Гермиона почувствовала, как у неё самой перехватило дыхание. — Я буду здесь, когда ты проснёшься. Слова вышли хрипло. Слишком просто для того, что держали. Драко смотрел на неё так, будто пытался решить, можно ли верить не ей, а самому миру, который уже столько раз доказывал обратное. — Обещай, — сказал он почти беззвучно. Помфри отвернулась к сумке. Тео опустил глаза. Блейз перестал дышать паром. Нарцисса стояла у двери, и на её лице не было защиты от этой сцены. Гермиона сжала пальцы на его рукаве. Пепельные линии вспыхнули до серебра и снова стали серыми. — Обещаю. Драко закрыл глаза. Пока не для сна. Пока только потому, что выдержать открытыми стало невозможно. Помфри вернулась к нему с маленьким тёмным флаконом. — Сонное. Мягкое. Без принуждения. Просто даст телу шанс перестать думать, что оно всё ещё в огне. Драко открыл глаза. — Я не уйду. — Никто не говорит об отдельной комнате, — сказала Помфри. — Вы ляжете на соседнюю кушетку, чтобы все присутствующие могли продолжать наслаждаться вашим трагическим выражением лица в пределах видимости. Блейз тихо произнёс: — Мадам, вы становитесь семейным врачом этой катастрофы. — Я заслужила надбавку. Драко взял флакон. Не выпил сразу. Посмотрел на Гермиону. Она кивнула. Тогда он выпил.

* * *

Система попыталась войти через двадцать минут. В прямом смысле — через дверь. Кингсли не пришёл сам. Прислал аврора, того самого, который утром записывал показания Гарри. Молодой, бледный от бессонницы, с пером за ухом и лицом человека, которому очень не хочется открывать эту дверь, но распоряжения уже начали множиться быстрее, чем восстанавливались стены замка. Блейз, к тому моменту пересаженный Помфри в кресло у двери и накрытый пледом вопреки его эстетическим убеждениям, открыл один глаз раньше стука. — Кажется, бюрократия нашла ноги. Стук был осторожным. Помфри сама пошла к двери. Открыла ровно настолько, чтобы аврор увидел её лицо и, вероятно, пожалел о выборе профессии. — Да? — Мадам Помфри, прошу прощения. Нужны первичные показания мистера Малфоя, мистера Нотта и мистера Забини. А также уточнение по состоянию мисс Грейнджер для временного отчёта. — Нет. Аврор сглотнул. — Это распоряжение... — Это пациенты. — Мне сказали... — Передайте тому, кто вам сказал, что пациенты после адского пламени, магического отката, дымового поражения, нервно-магического истощения и участия в стабилизации другой пациентки не дают показаний до медицинского допуска. — Но временный протокол... Макгонагалл подошла к двери. Ей даже не пришлось говорить громко. — Будет дополнен моей подписью. Показания после допуска мадам Помфри. Гарри поднялся у стены. Он был бледный и тоже слишком долго не спал, но встал, потому что понял: иногда одно стояние рядом с правильной дверью значит больше, чем длинная речь. — Я подпишу, что они недоступны по медицинским причинам, — сказал он. Аврор посмотрел на Гарри. Сразу стал выглядеть ещё несчастнее. — Мистер Поттер... — И что мисс Грейнджер тоже. — Вас самого тоже должны... Помфри повернулась к Гарри. — Поттер, сядьте. Гарри сел. Аврор явно решил, что спорить с человеком, победившим Волдеморта, проще, чем с мадам Помфри, и выбрал выживание. — Я передам. — Передайте дословно, — сказала Макгонагалл. — И добавьте, что если кто-нибудь попробует вызвать этих учеников до осмотра, он будет иметь дело со мной. Помфри холодно добавила: — И со мной. Блейз из кресла у двери тихо сказал: — Передайте лучше только вторую часть. Она страшнее. Помфри захлопнула дверь. — Дышите паром, мистер Забини. — С искренним ужасом. Дверь закрылась. И, кажется, впервые за всё утро никто не попытался открыть её сразу снова. Гермиона лежала с закрытыми глазами и слушала, как снаружи удаляются шаги аврора. Часть её хотела подняться, потребовать пергамент, самой сформулировать временную медицинскую неприкосновенность, написать список, кто может входить, кто не может, что говорить Кингсли, что не говорить никому. Эта часть была живая и знакомая. Приятно знакомая. Но правая рука жгла. Горло саднило. Драко сидел рядом с флаконом сонного зелья в крови и всё ещё боролся с собственными веками. Тео пытался сидеть ровно на кушетке, но подбородок уже дважды падал к груди. Блейз дышал паром с закрытыми глазами. Гарри выглядел так, будто если сейчас кто-то попросит его спасти ещё один мир, он, скорее всего, встанет, но уже не поймёт зачем. Гермиона медленно выдохнула. — Еда, — сказала она. Помфри обернулась. — Что? — Для всех. — Я уже распорядилась. — И Гарри. — Поттер тоже входит в категорию "все", несмотря на его личные заблуждения. Гарри посмотрел на Гермиону. — Ты серьёзно сейчас проверяешь, поели ли мы? — Да. — Ты едва говоришь. — Поэтому отвечай быстро. Он закрыл глаза. Смех у него не вышел, но лицо стало мягче. — Нет. Не ел. — Ешь. — Да, Гермиона. Помфри посмотрела на неё почти с уважением, хотя попыталась скрыть это раздражением. — Вы невыносимы. — Знаю. — Это не комплимент. — Тоже знаю. Еду принесла Винки. Она появилась без хлопка, почти бесшумно, так что Блейз открыл один глаз и сказал, что ему уже мерещится обслуживание. На подносах были густой суп, хлеб, вода, чай, несколько маленьких флаконов с подписью Помфри и один — без подписи, но с аккуратной меткой Винки, предназначенный, видимо, Гермионе. Винки увидела Гермиону и едва не заплакала. — Мисс Грейнджер сидела? Ходила? Винки слышала, мисс Грейнджер вошла сама? — Один шаг, — прошептала Гермиона. Винки прижала руки к груди. — Один шаг — это очень хороший шаг, мисс. И почему-то именно от этого у Гермионы защипало глаза. Винки поставила суп рядом с Гарри, потом перед Тео, потом перед Блейзом, потом перед Драко. Перед Нарциссой она тоже поставила чашку чая. На секунду между ними возникло странное молчание: бывшая хозяйка мира, где домовики склоняли головы перед фамилией, и домовик, который теперь выполнял волю мёртвого Снейпа и живой Гермионы. Нарцисса тихо сказала: — Спасибо. Винки поклонилась. Не низко. Просто вежливо. — Миссис Малфой тоже нужно пить чай. Блейз открыл второй глаз. — Винки, вы моя любимая сила порядка. — Мистеру Забини нужно суп, — строго сказала Винки. — Вижу, любовь взаимна. Тео взял ложку. Посмотрел на суп. Потом на Гермиону. — Ешь, — сказала она раньше, чем он успел найти аргумент. — Тебе вредно говорить. — Тебе вредно спорить. — Моя вредная привычка старше твоего медицинского запрета. — Тео. Он вздохнул и съел первую ложку. Гермиона закрыла глаза, довольная. Помфри склонилась над ней. — Теперь вы тоже. Гермиона открыла один глаз. — Сколько? — Достаточно, чтобы я не начала кормить вас как первокурсницу. — Это угроза? — Опыт. Драко всё ещё не ел. Он держал ложку, но взгляд снова возвращался к Гермионе, к её дыханию, к правой руке поверх пледа. Сонное зелье уже брало своё: движения стали медленнее, плечи тяжелее, глаза темнели от усталости. Но привычка быть настороже держалась упрямо, как проклятие. Гермиона заметила. — Драко. Он поднял глаза. — Ешь. — Я ем. — Ты держишь ложку. — Это начало процесса. — Суп в рот. Блейз тихо сказал: — Грейнджер, я готов платить за такие инструкции отдельной подпиской. Драко взял ложку супа. Положил в рот. С таким лицом, будто это личное поражение. Гермиона удовлетворённо закрыла глаза. — Хорошо. Сон накатывал волнами. Лечебный, вязкий, тяжёлый. Она слышала ложки, тихие голоса, кашель Блейза, короткие указания Помфри, шорох мантии Макгонагалл, мягкие шаги Винки. Слышала, как Нарцисса поставила чашку на блюдце. Как Гарри наконец начал есть, слишком быстро, по привычке человека, который ел в палатке, пока мог. Как Тео почти уронил ложку и раздражённо выругался себе под нос. Как Драко сделал ещё один глоток и сдался настолько, что поставил пустую тарелку на столик. Потом Помфри сказала: — Всё. Спать. — Я у двери, — пробормотал Блейз. — Вы в кресле у двери, и если попытаетесь встать, я прокляну плед. — Он и так унизителен. — Значит, усилю. Тео хотел что-то сказать, но зевок сорвал фразу на середине. Он выглядел оскорблённым собственным телом. Помфри мягко, но без обсуждения заставила его лечь на боковую кушетку. Повязка на запястье светилась слабым холодным светом. Перо, которое он всё ещё держал, выпало на пол. Гарри сидел у стены с пустой чашкой и смотрел на всех так, будто не знал, имеет ли право тоже закрыть глаза. Макгонагалл подошла к нему. — Поттер. — Я посижу. — Лягте хотя бы на эту скамью. — Профессор... — Гарри. Он посмотрел на неё. Она редко называла его так. После этого он встал, дошёл до скамьи у стены и сел на неё. Лёг не сразу, но через минуту усталость согнула его, и он опустился боком, всё ещё в очках, с рукой под щекой, как когда-то в гостиной Гриффиндора над раскрытой книгой. Нарцисса поднялась. Подошла к Драко. Он сидел на соседней кушетке, уже почти проигравший зелью, но упрямо держал глаза открытыми. Гермиона повернула голову к нему. Движение далось тяжело, но она хотела, чтобы он видел. — Спи, — сказала она. — Ты здесь? — Да. — Когда проснусь? — Да. Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом лёг. Не полностью расслабившись. Сначала на спину, слишком прямо, как будто даже сон должен был пройти проверку на достоинство. Нарцисса стояла рядом, не касаясь, пока его дыхание не стало глубже. Только тогда она медленно наклонилась и поправила плед у его плеча. Жест был почти незаметный. Без слов. Просто мать поправила плед у сына, который наконец спал не в Мэноре, не под портретами предков, не за тяжёлыми фамильными дверями, а в полуразрушенной комнате Хогвартса, рядом с девушкой с пепельной рукой. Драко не проснулся. Но пальцы его левой руки, лежавшие у края кушетки, чуть расслабились. Гермиона увидела это. И позволила себе закрыть глаза.

* * *

Комната изменилась без заклинаний и распоряжений. Один за другим начали падать те, кто всю ночь запрещал себе падать. Блейз уснул в кресле у двери, с флаконом от дыхательного пара в руке и пледом, который всё-таки оказался натянут до плеч. Голова у него была повернута к коридору, будто даже во сне он не совсем отказался от поста. Тео спал на боку, лицом к столу. Повязка на запястье мягко светилась. Возле его руки лежали записи о дыхании Гермионы, ровные, точные, исписанные до самого края. На последней строке, уже почти неразборчиво, значилось: "поела — мало, но спорила; голос держится". Гарри провалился в сон у стены. Очки съехали на кончик носа, рука всё ещё была сжата в кулак, но лицо впервые за много часов стало похоже на лицо спящего, а не мёртвого, который делает вид, что вернулся полностью. Драко спал рядом с кушеткой Гермионы. Неспокойно. Иногда дыхание сбивалось, пальцы дёргались, брови сходились, но каждый раз, когда Гермиона чуть шевелила рукой или делала более глубокий вдох, он успокаивался, будто даже сон слушал её форму. Нарцисса сидела у двери и не спала. Помфри тоже. Макгонагалл стояла у окна, глядя на рассвет, который уже стал светлее и беспощаднее. За дверью Хогвартс продолжал жить после смерти: авроры ходили по коридорам, целители звали друг друга, кто-то плакал, кто-то искал имя в списке, кто-то впервые понимал, что победа не отменяет утро. Гермиона лежала на спине, с правой рукой поверх пледа. Пепельные прожилки на ней медленно тускнели, но не уходили. Горло почти очистилось. Дыхание стало ровнее. Тело больше не казалось закрытым стазисом, опасной формой на границе распада. Оно было больным, слабым, живым. Она открыла глаза всего на секунду. Посмотрела на спящих. На Блейза у двери. На Тео у записей. На Гарри у стены. На Драко рядом. На Нарциссу, которая заметила, что она проснулась, и молча приложила палец к губам. Гермиона почти улыбнулась. Правая рука дрогнула поверх пледа, и пепельные линии ответили тусклым серебром. Потом сон забрал её снова. За дверью всё ещё писали первые протоколы победы. Внутри впервые за ночь никто не стоял на посту. Все, кого Гермиона успела заставить остаться живыми, спали.