Глава 56. Право попрощаться

"Пациентка утверждает, что способна к ограниченному перемещению.

Пациентка, как обычно, путает способность с необходимостью.

Однако необходимость иногда оказывается сильнее моих разумных возражений."

Из черновика медицинской записи мадам Помфри

К полудню горло Гермионы стало почти человеческим. Не совсем. Голос всё ещё цеплялся за слова, будто каждое проходило сквозь сухой пепел. После длинной фразы у основания шеи проступала серая тень, тонкая и нервная, как след от слишком туго завязанной ленты. Но прожилки больше не ползли к подбородку, не расходились под кожей по ключицам и не тянулись к лицу. Кожа на щеках оставалась бледной, под глазами лежали глубокие тени, две пепельные пряди у виска больше не светились собственным холодным жаром, а просто выбивались из каштановых волос, тихие и чужие. Пепел остался в руке. В основном в правой. Серые линии шли от запястья к костяшкам и пальцам, то тонкие, почти прозрачные, то густые, как зола, въевшаяся под кожу. На месте старого шрама, оставленного Беллатрисой, они держались особенно упрямо. Обводили неровные края, уходили к ладони, возвращались к венам, будто магия запомнила не только боль, но и всё, что эта рука потом делала: держала клык василиска, писала инструкции, варила стабилизатор, касалась пепельного контура, тянулась к Драко сквозь огонь. Левая рука выглядела лучше. Несколько бледных линий у запястья, серые тени у пальцев, дрожь при попытке поднять стакан. Правая оставалась доказательством. Гермиона лежала на кушетке и смотрела на неё так долго, что Помфри наконец подняла глаза от медицинской пластины. — Если вы пытаетесь прожечь в собственной руке дыру взглядом, мисс Грейнджер, должна предупредить: это ухудшит прогноз. Гермиона медленно согнула пальцы. Пепельные жилки вспыхнули. Она поморщилась. — Она слушается. — Поздравляю. Ваша рука выполняет базовую функцию руки. Мы все потрясены прогрессом. Блейз, стоявший у двери, негромко сказал: — В защиту Грейнджер, после вчерашнего это звучит почти как победа. — Мистер Забини, вы всё ещё здесь? — Физически — да. Душой я давно на мягком диване с вином и человеком, который не пытается умереть из упрямства. — Завидую вашей душе. Телу я через минуту выдам укрепляющее зелье, потому что вы выглядите отвратительно. Блейз оскорблённо приподнял бровь. — Мадам, вы раните мою эстетику. — Ваша эстетика плохо стоит у двери уже четвёртый час. Тео, сидевший у стола с записями, не поднимая головы, произнёс: — Пятый. Помфри резко повернулась к нему. — Вы тоже выглядите отвратительно, мистер Нотт. — Это семейное. — Это недосып, истощение и последствия адского пламени. — Тоже семейное, если достаточно широко смотреть на проблему. Гермиона прикрыла глаза. Смех всё ещё был опасен. Он тянул горло, цеплял грудь и отдавался в пепельной руке мелкими уколами. Но само желание улыбнуться уже было чем-то живым, почти неприличным рядом с тем, что за дверью Большой зал продолжал считать мёртвых. Драко сидел у кушетки. Не так близко, как ночью: Помфри заставила его пересесть на стул и хотя бы выпить половину отвратительно пахнущего восстанавливающего зелья. Но его рука всё равно лежала рядом с краем кушетки, в том месте, куда пальцы Гермионы могли дотянуться без усилия. Он выглядел хуже, чем пытался показать. Лицо серое, под глазами тени, губы сухие, на левой щеке мелкая ссадина, на ладонях свежая розовая кожа после ожогов. Серо-пепельный шрам на предплечье был спрятан под рукавом, но Гермиона уже знала, где он. Нарцисса сидела у двери. Всё там же, где села после разговора с Драко. Ей принесли другой стул, но она отказалась менять место. Сидела прямо, испачканная мантия всё ещё сохраняла линию дорогой ткани, пальцы были сложены на коленях, лицо держалось. Иногда её взгляд уходил к сыну, потом к Гермионе, потом снова к двери, за которой теперь был мир без прежнего порядка. Гарри стоял у окна. Он смотрел наружу на серый рассвет, но плечи выдавали, что он слышит каждое движение в комнате. После его возвращения из Большого зала прошло не больше часа. Он не рассказывал подробно, что там. Не надо было. Его лицо рассказало достаточно. Гермиона открыла глаза. — Гарри. Он сразу повернулся. — Да? Она смотрела на него несколько секунд. Слова уже собирались легче, но каждое всё равно нужно было выбирать, как камень в холодной воде. — Кто? В комнате стало тихо. Не сразу мёртво. Просто все перестали делать вид, что не ждали этого вопроса. Помфри сжала губы. Драко опустил глаза. Тео замер над пергаментом. Гарри подошёл ближе, но остановился в шаге от кушетки. Лицо у него было таким молодым и таким усталым, что Гермиона вдруг увидела не победителя, не мальчика-который-выжил, не человека, который сходил в лес и вернулся, а Гарри, который снова должен был говорить ей то, от чего нельзя защитить. — Фред, — сказал он. Гермиона закрыла глаза. Серый след на горле потемнел сразу. Гарри продолжил очень тихо: — Римус. Тонкс. Колин Криви. Ещё... много. Списки всё ещё сверяют. Правая рука Гермионы сжалась на ткани. Пепельные прожилки вспыхнули от запястья к костяшкам. Драко подался вперёд, но остановился, не коснувшись её без разрешения. — Фред, — повторила она. Голос сорвался на сухой край. Гарри кивнул. — Рон у них. С Джорджем. Молли и Артур тоже. Гермиона несколько секунд лежала неподвижно. Потом открыла глаза. — Я должна пойти. Помфри даже не дала воздуху после фразы осесть. — Нет. — Мадам Помфри... — Нет. — Я не прошу разрешения пройти пешком до Хогсмида и обратно. — Как только вы начинаете предложение словами "я не прошу", мисс Грейнджер, оно обычно заканчивается медицинской катастрофой. Гермиона повернула к ней голову. — Я должна попрощаться. Помфри посмотрела на неё. В этой комнате уже многие спорили с Гермионой. Учителя, друзья, враги, Снейп, Драко, сама смерть, если быть точной. Но у Помфри было преимущество человека, который видел слишком много детей на больничных койках и слишком хорошо знал, что иногда запрет становится ещё одной формой жестокости. — Вы не пойдёте ногами, — сказала она. Гермиона хотела ответить. Помфри подняла палец. — Вы не пойдёте ногами. Вы будете сидеть в кресле с левитирующей опорой. Я пойду рядом. Мистер Поттер тоже. Мистер Малфой проводит вас до двери Большого зала и останется у входа. Драко поднял голову. Гермиона посмотрела на него раньше, чем он успел возразить. — До двери, — сказала она. Он понял. Слишком быстро. И от этого больнее. — Дальше Поттер, — сказал Драко. — Дальше Гарри. Гарри сжал челюсть. Драко посмотрел на него. Между ними на секунду снова встал весь предыдущий год: Мэнор, палочка у горла, молчание, выборы, которые никто из них не успел назвать. Потом Драко коротко кивнул. — Хорошо. Блейз у двери тихо произнёс: — Удивительно разумное утро. Меня начинает тревожить. — Вас сейчас начнёт тревожить укрепляющее зелье, — сказала Помфри. — После того как я верну мисс Грейнджер обратно, вы трое пройдёте осмотр. Тео поднял голову. — "Вы трое"? — Мистер Нотт, я могу пересчитать, если вас смущает арифметика. — Меня смущает слово "осмотр". — Оно смущает только тех, кому есть что скрывать. Блейз почти улыбнулся. — В Хогвартсе это, кажется, все. Гермиона уже не слушала их полностью. Она смотрела на правую руку. На пепельные линии. Фред. Римус. Тонкс. Колин. Имена ложились в грудь не списком, а ударами. Фред смеётся в гостиной Гриффиндора. Фред в магазине, среди ярких коробок, где даже опасность умела пахнуть сахаром. Римус с усталым лицом и мягким голосом. Тонкс, спотыкающаяся о собственную ногу, смеющаяся ярче, чем позволяла война. Колин с фотоаппаратом, слишком маленький для этой войны даже тогда, когда успел вырасти. Гермиона вдохнула. Горло обожгло. — Кресло, — сказала Помфри.

* * *

Кресло трансфигурировали из старого профессорского стула. Помфри сделала его шире, мягче, добавила подлокотники и зачарованную опору под спину, которая держала тело не жёстко, а упруго, следуя за дыханием. На колени Гермионе положили тёплый серый плед. Макгонагалл одним взмахом палочки очистила её рубашку и мантию настолько, насколько позволяли повреждения ткани, но пепельные пряди у лица и серую руку не тронула. Гермиона заметила. — Не надо закрывать. Макгонагалл встретилась с ней взглядом. — Я и не собиралась. Эти слова почему-то оказались важнее, чем должны были. Драко помог ей пересесть в кресло. Помфри командовала каждым движением так строго, будто управляла военной операцией, и, возможно, так оно и было. Гермиона сначала хотела держаться за подлокотник левой рукой, но правая сама легла сверху, пальцы впились в дерево, и серые линии вспыхнули. Боль была терпимой. Тянущей. Почти знакомой. Она не убрала руку. Драко заметил. — Болит? — Да. — Сильно? Гермиона посмотрела на свои пальцы. — Достаточно, чтобы понимать, что она моя. Драко отвернулся на секунду. Гарри подошёл к креслу с другой стороны. — Готова? Гермиона медленно подняла глаза. — Нет. Он почти улыбнулся. Почти. — Тогда идём. Помфри двинула кресло первой. Оно поднялось над полом на несколько дюймов, мягко качнулось, и Гермиона сразу сжала подлокотники. Пепельная рука вспыхнула от напряжения. Драко шагнул рядом, но не коснулся. Гарри тоже не коснулся. Они оба будто держали воздух по бокам от кресла, готовые поймать, если магия, тело или мир снова решат, что с неё довольно. У двери Нарцисса поднялась. — Я останусь здесь, — сказала она. Драко посмотрел на неё. — Мама... — И буду здесь, когда ты вернёшься. Он кивнул. Это тоже было новым порядком: не приказ, не требование, не обет фамилии. Просто обещание у двери. Блейз открыл дверь. Коридор встретил их запахом дыма, каменной пыли и крови, которую уже начали смывать, но не могли убрать из воздуха. По стенам шли следы заклинаний. В одном месте камень был расколот почти до внутренней кладки. На полу кто-то оставил маленький ботинок — детский, левый, с оторванным ремешком. Гермиона увидела его и на секунду перестала дышать. Гарри тоже увидел. Помфри заметила. — Дышите, мисс Грейнджер. Гермиона вдохнула. Горло снова царапнуло пеплом. Они двинулись по коридору. Медленно. Слишком медленно для её головы и почти слишком быстро для тела. Стены Хогвартса казались ниже, чем раньше. Или она сама смотрела на них иначе — не как ученица, спешащая на урок, не как префект, считающая нарушения, не как беглянка, вернувшаяся за крестражем, а как человек, которого замок только что чуть не потерял и теперь показывал ей свою собственную разорванную кожу. Люди оборачивались. Сначала из-за Гарри. Потом из-за неё. Шёпот тянулся за креслом, но быстро гас под взглядом Помфри или Макгонагалл, которая пошла следом, не говоря ни слова. Кто-то прижимал руку к губам. Кто-то смотрел на пепельные пряди. Кто-то — на правую руку поверх пледа. Гермиона не стала прятать её под тканью. Пальцы дрожали, прожилки темнели при каждом движении кресла, и ей казалось, что вся школа теперь видит: она вернулась из огня не вся. Но вернулась. У входа в Большой зал Драко остановился. Тео и Блейз тоже. Они шли за ними на расстоянии, которое можно было назвать охраной, упрямством или невозможностью отпустить. Теперь оба замерли у арочного проёма. По их лицам сразу стало видно, что дальше они не пойдут. Не потому, что испугались взглядов, хотя взгляды уже были. Не потому, что Кингсли где-то дальше разговаривал с аврорами и мог повернуться в любую секунду. Они остановились перед чужим горем. Драко подошёл ближе к креслу. — Я здесь. Гермиона подняла на него глаза. Эти слова уже звучали между ними ночью. Теперь они стали тише, проще, глубже. — Я знаю. Он посмотрел через её плечо в зал. На рыжие головы у одного из накрытых тел. На Молли. На Рона. На Джорджа. На то место, куда его присутствие сейчас могло войти только как нож, даже если он не хотел резать. — Поттер, — сказал Драко. Гарри посмотрел на него. — Я понял. Драко кивнул. Гермиона протянула правую руку, не думая. Пальцы дрожали. Драко наклонился и коснулся их губами очень быстро, почти незаметно, так, чтобы никто в зале не увидел жеста как вызов. Пепельные прожилки вспыхнули под его губами и тут же погасли. — Я недалеко, — сказал он. — Я знаю, — повторила она. Помфри кашлянула с таким выражением, будто готова была запретить даже эмоциональный обмен веществ. Гарри взялся за ручку кресла. И ввёз Гермиону в Большой зал.

* * *

В Большом зале стало тише не сразу. Тишина не падает на место, где лежат мёртвые. Она там собирается медленно: в горле у тех, кто не договорил; на руках у тех, кто держит край мантии; в волосах матерей, которые всё поправляют и поправляют уже неподвижную прядь; в глазах братьев, которым больше не на кого посмотреть так же. Гермиона видела всё слишком ярко. Столы отодвинули к стенам. Каменный пол был вымыт, но в трещинах всё ещё темнела грязь. Тела лежали в рядах, накрытые мантиями, плащами, тем, что нашлось под рукой. Возле каждого кто-то сидел. Чьи-то пальцы держали край ткани. Чьи-то губы двигались без звука. Кто-то плакал открыто, грубо, захлёбываясь. Кто-то сидел так неподвижно, что рядом с ним страшно было говорить. Фред лежал рядом с семьёй. Гермиона увидела рыжие волосы прежде лица. Молли сидела у его головы. Пальцы её всё время двигались, поправляя волосы, откидывая прядь со лба, возвращаясь снова и снова к одному и тому же движению. Артур стоял позади, положив руку ей на плечо, но сам будто держался на этом касании не меньше. Джордж сидел рядом с братом, и у него было лицо человека, который слышит собственное дыхание как чужую ошибку. Рон сидел чуть дальше. Поднял голову, когда кресло приблизилось. Лицо у него было опухшим от слёз и бессонницы, сажа въелась в кожу у виска, губы пересохли. Он увидел Гермиону, потом её руку на подлокотнике, потом Гарри за креслом. На секунду взгляд метнулся к входу, где остался Драко. Драко стоял у двери. Не входил. Рон увидел это. И ничего не сказал. Гарри остановил кресло рядом с Фредом. Помфри хотела что-то сказать, но Молли уже подняла голову. Увидела Гермиону. И лицо её дрогнуло так, будто внутри сломалась ещё одна тонкая распорка. — О, девочка моя... Она потянулась к Гермионе, но остановилась сама — почти сразу, увидев плед, кресло, серую руку, лицо Помфри, готовое убить любого за неосторожность. Тогда Молли просто наклонилась и коснулась пальцами волос Гермионы у виска, там, где каштановая прядь соседствовала с пепельной. Очень легко. От этого Гермионе стало хуже, чем от крепкого объятия. — Мне так жаль, — сказала Гермиона. Голос сорвался. Молли закрыла глаза. — Я знаю. Гермиона посмотрела на Фреда. Тело было накрыто до груди. Лицо почти спокойное, слишком неподвижное для него. Фред никогда не был неподвижным. Даже когда сидел, в нём что-то двигалось: бровь, уголок рта, пальцы, взгляд, готовый поймать брата и весь мир в одну шутку. Теперь на лице не было недосказанной реплики. Только тишина. Гермиона наклонилась вперёд. Помфри сразу шагнула ближе, но Гарри поднял руку, останавливая её. Гермиона не попыталась встать. Только положила пепельную правую руку на край кресла, наклонилась настолько, насколько позволила спина, и посмотрела на Фреда. — Прости, что меня не было здесь, — сказала она. Рон шумно вдохнул. Гермиона закрыла глаза, уже готовая к боли, к злости, к слову, которое он имеет право бросить. Но Рон сказал тихо: — Ты была в огне. Она открыла глаза. Он смотрел не на неё. На Фреда. — Ты была в огне, — повторил он. — Мы знаем. "Мы" прозвучало неровно. Сломанно. Но не как обвинение. Гермиона почувствовала, как в горле поднимается что-то горячее и опасное. Серый след на шее тут же потемнел, и Помфри резко сказала: — Дышите. Гермиона вдохнула. Рон посмотрел на её руку. На пепельные линии. На шрам. Его лицо стало ещё больнее. — Больно? — Да. Он кивнул. — Конечно. И вдруг, на секунду, между ними появился прежний Рон: мальчик в гостиной Гриффиндора, который злился, путался, говорил не то, но всё равно знал, что она читает слишком много и забывает есть. Не муж, не почти-любовь, не человек, который ушёл из палатки и вернулся, не тот, кто не выдержал её выбора. Просто Рон, сидящий рядом с мёртвым братом и уже слишком усталый, чтобы превращать боль в оружие. — Я слышал, что ты села, — сказал он. Гермиона моргнула. — Одну минуту и двенадцать секунд. Рон посмотрел на неё. Уголок его рта дрогнул, но улыбки не вышло. — Конечно, ты знаешь точное время. — Тео записал. — Ещё лучше. Гарри отвернулся. Джинни, стоявшая рядом с Артуром, прикрыла рот ладонью. Гермиона смотрела на Рона и вдруг поняла, что это пока всё, на что они способны. Не прощение. Не разговор. Не ответ на всё, что было между ними. Просто маленький кусок узнавания рядом с Фредом, который уже никогда не вставит шутку, чтобы спасти их от неловкости. — Мне жаль, Рон, — сказала она. Он кивнул. Глаза покраснели сильнее. — Я знаю. Джордж всё это время молчал. Теперь он поднял глаза на Гермиону. Один взгляд. Почти без фокуса. Потом на её пепельную руку. — Он бы придумал ей название, — сказал Джордж. Голос был тихим, хриплым, мёртвым на краях. Молли всхлипнула. Джордж смотрел на руку Гермионы. — Что-нибудь ужасно тупое. И продавал бы детям под видом защитного аксессуара. Гермиона не смогла улыбнуться. Но правая рука на подлокотнике дрогнула. — Он бы взвинтил цену. Джордж кивнул. — В три раза. Рон закрыл лицо рукой. Не чтобы спрятаться. Чтобы удержаться. Молли снова провела пальцами по волосам Фреда. Гарри опустил голову. В этом маленьком обмене не было утешения. Было только место, где на секунду Фред снова стал Фредом, а не телом под тканью. И этого оказалось достаточно, чтобы всем стало больнее и чуть легче одновременно. Джинни подошла к креслу с другой стороны. Не резко. Без обычной своей стремительности. Села на корточки рядом и посмотрела на Гермиону снизу вверх, хотя ещё месяц назад наверняка бы плюнула на осторожность и обняла так, что обе упали бы на пол. — Я бы обняла тебя, — сказала Джинни, — но Помфри убьёт нас обеих и потом скажет, что предупреждала. — Скажу, — подтвердила Помфри. Гермиона посмотрела на Джинни. — Тогда просто посиди. Джинни взяла её левую руку. Очень осторожно. Не правую, отмеченную пеплом. Не ту, где шрам и прожилки темнели от каждого движения. Левую — более тёплую, более живую, всё ещё дрожащую. Гермиона сжала пальцы в ответ, насколько смогла. — Ты ужасно выглядишь, — сказала Джинни. — Спасибо. — Это был комплимент. В сравнении с "мы думали, ты умерла". Гермиона закрыла глаза. — Я тоже не была уверена. Джинни сжала её руку чуть крепче. Помфри уже открыла рот, но промолчала. Возможно, даже она понимала, что некоторые давления не измеряются пульсом. Гарри наклонился к Гермионе. — Римус и Тонкс там. Она кивнула. Рон услышал и отвернулся к Фреду. Это была не его боль в центре, но этой ночью чужой боли хватало на всех. — Потом, — сказала Гермиона. — Я должна. Помфри посмотрела на потолок так, будто просила у него терпения. — Две минуты. — Поппи, — тихо сказала Макгонагалл, стоявшая позади. Помфри сжала губы. — Три. И я буду стоять рядом с выражением лица, которое должно внушать благоразумие. — Оно внушает страх, — сказал Гарри. — Отлично. Они двинулись дальше. Джинни отпустила её руку не сразу. Рон посмотрел на Гермиону, потом снова на дверь. Драко всё ещё стоял у входа рядом с Тео и Блейзом. Слишком бледный, слишком неподвижный. Рон видел, как он смотрит не на Уизли, не на Фреда, не на чужое горе, а на дыхание Гермионы. И не входит. Рон опустил глаза. Сегодня он ничего не сказал.

* * *

Римус и Тонкс лежали рядом. Это было неправильно. Всё здесь было неправильно, но это — особенно. Тонкс должна была двигаться даже во сне, менять цвет волос, улыбаться слишком широко, ронять что-нибудь, говорить "Упс" так, будто мир обязан простить её за всё. Римус должен был стоять чуть в стороне, с усталым взглядом и мягкой усмешкой человека, который слишком много пережил и всё ещё пытался быть бережным с чужими детьми. Они лежали рядом, и между ними кто-то положил маленькое голубое одеяльце со звёздами по краю. Гермиона смотрела на него дольше, чем на их лица. — Тедди, — сказала она. Гарри кивнул. Его пальцы сжались на ручке кресла. — Андромеда знает? — Ей сообщили. — Гарри... Он наклонился ближе. — Я знаю. Она не стала говорить, что теперь он должен быть рядом с ребёнком. Что Римус выбрал его крёстным. Что этот мальчик уже потерял родителей, даже не успев запомнить их запах. Гарри всё это знал. Слова сейчас только содрали бы кожу с того места, которое ещё не успело понять, что стало раной. Гермиона подняла правую руку. Помфри резко напряглась. — Мисс Грейнджер. — Я только... Она не закончила. Пепельные пальцы дрожали над краем одеяльца. Гермиона не коснулась лиц Римуса и Тонкс, не стала устраивать жест, которого её тело не выдержит. Только едва провела костяшками по голубой ткани, по вышитой звезде у края. Прожилки на руке вспыхнули. На секунду серый след перешёл в мягкое серебро. Потом погас. — Он будет знать, — сказала она тихо. Гарри опустил голову. — Да. — Мы расскажем. — Да. На этот раз слово вышло твёрже. Помфри посмотрела на Гермиону, потом на Гарри, и впервые за всё утро в её лице появилась не злость, а глубокая, уставшая печаль. — Достаточно. Гермиона кивнула. Не сразу. Но кивнула. Колина она увидела, когда кресло уже разворачивали к выходу. Маленькое тело почти полностью скрывала мантия. Рядом сидел кто-то из младших, возможно, брат. На полу, у края ткани, лежал разбитый фотоаппарат. Одна линза треснула, вторая смотрела в потолок, мёртвая и блестящая. Гермиона не попросила подъехать ближе. Сил не осталось. Она просто посмотрела. И этого взгляда хватило, чтобы горло снова стало серым. — Он был слишком маленьким, — сказала она. Никто не ответил. Потому что ответов на это в зале не было.

* * *

К выходу она возвращалась уже белой. Губы почти потеряли цвет. Правая рука лежала на подлокотнике, и пепельные линии на ней потемнели сильнее, чем в начале. Не угольно, как во время первой попытки сесть, но достаточно, чтобы Помфри шла рядом с видом человека, которому осталось совсем немного до официального убийства пациентки за нарушение режима. У двери Драко сделал шаг навстречу. — Гермиона. — Я в порядке. Помфри резко фыркнула. — Если ещё один человек в этом замке произнесёт эту фразу, я начну выписывать штрафы. Блейз, прислонившийся к косяку, выглядел как человек, которого держит только чувство стиля. Его кожа стала сероватой, глаза блестели от усталости, пальцы на палочке были слишком неподвижны. Тео рядом с ним держал руки за спиной, но Гермиона заметила, как у него мелко дрожит левое запястье. Драко стоял прямо, почти безупречно, и именно это делало его состояние хуже: он собрал себя в форму, потому что иначе мог упасть. Гермиона смотрела на них несколько секунд. Потом повернула голову к Помфри. — Драко, Забини и Нотту нужно отдохнуть. Трое у двери одновременно напряглись. Блейз первым нашёл голос. — Как трогательно. Нас только что диагностировали из кресла. — Молчи, — сказала Гермиона. Он закрыл рот. Даже Помфри подняла бровь. Гермиона говорила медленнее, чтобы не сорвать горло, но каждое слово было уже её — сухое, точное, упрямое. — Они не спали. Были в адском пламени. Удерживали контур. Несли меня. Стабилизировали. Потом стояли у двери, у флаконов, у книги, у всего, что взрослые не успевали понять. Драко едва стоит. Забини делает вид, что у него не кружится голова. Нотт считает мой пульс, потому что свой считать боится. Им нужны еда, сон и осмотр. Не допрос. Тео застыл. Блейз перестал улыбаться. Драко смотрел на неё так, будто она снова сделала что-то невыносимое: вернула в комнату не только себя, но и их тела, которые они всю ночь использовали как инструменты. Помфри медленно повернулась к троим. — Интересно, — сказала она. — Пациентка после пепельного отката делает более точную оценку состояния окружающих, чем сами окружающие. Тео сухо произнёс: — Её выводы требуют проверки. — Именно этим я сейчас займусь. Все трое — в комнату. Сесть. Палочки на стол. Рукава поднять. После осмотра — еда. После еды — сон. Блейз открыл рот. Помфри подняла палец. — Я ещё не закончила. Если кто-то из вас произнесёт слово "показания", "статус", "долг", "охрана" или "я нормально", я найду такой способ лечения, что мадам Спраут будет изучать вас как редкое растение, страдающее от собственной глупости. Блейз медленно закрыл рот. — Мудро, — сказал Тео. — Вас это тоже касается, мистер Нотт. — Я и сказал: мудро. Драко не отводил взгляда от Гермионы. — Грейнджер. — Ты тоже. — Я останусь. — Ты поешь. Дашь Помфри посмотреть ожоги. Выпьешь то, что она скажет. И поспишь хотя бы час. — А ты? — Я буду там же. И если ты упадёшь рядом со мной от упрямства, это будет выглядеть глупо даже по нашим стандартам. Блейз тихо сказал: — Сложно спорить с эстетикой. Помфри кивнула. — Впервые за утро мистер Забини сказал нечто полезное. Гермиона закрыла глаза на секунду. На горле снова проступила серая тень. Драко увидел и сразу шагнул ближе. — Всё. Возвращаемся. — Да, — сказала она. И это "да" было почти таким же важным, как все её отказы.

* * *

До комнаты оставалось несколько ярдов, когда Гермиона попросила остановить кресло. Помфри остановилась всем телом. — Нет. — Один шаг. — Нет. — Мадам Помфри. — Мисс Грейнджер. Они смотрели друг на друга так, что Гарри устало подумал: если бы Волдеморт увидел это противостояние, возможно, выбрал бы другой замок. Гермиона медленно положила правую руку на подлокотник. Пепельные линии вспыхнули. — Я не собираюсь идти по лестнице. Я хочу переступить порог. Драко стоял рядом. Слишком близко, чтобы не услышать, как изменилось её дыхание. — Гермиона... Она повернула голову к нему. — Меня вынесли из огня. Потом внесли сюда. Я хочу войти сама. Помфри закрыла глаза. — Вы сведёте меня в могилу. — Потом сможете написать об этом статью. — Я напишу некролог вашему благоразумию. Но кресло всё же опустилось ближе к полу. Гарри встал слева. Драко справа. Помфри спереди, с палочкой наготове и лицом человека, который собирается спасать пациентку от её же характера. Тео и Блейз уже вошли в комнату по приказу, но теперь оба стояли у стола и смотрели так, будто осмотр был забыт в ту же секунду. Нарцисса поднялась у двери и очень медленно отступила в сторону, освобождая проход. Гермиона поставила ноги на пол. Камень был холодным даже через обувь. Колени дрогнули сразу. Драко дёрнулся. — Не держи, — сказала она. Он остановился на полпути. Гарри рядом тоже не коснулся её. Просто поднял руку, готовый поймать воздух, если она начнёт падать. Гермиона опёрлась правой рукой о подлокотник. Боль прошла от запястья к локтю острым серым разрядом. Прожилки на кисти вспыхнули, на горле поднялась тень, но она выпрямилась. Не полностью. Не красиво. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, лицо стало почти прозрачным. Она сделала шаг. Один. Через порог защищённой комнаты. Пепельный контур у пола узнал её и разом вспыхнул мягко, без жара, серой линией вокруг обуви. Потом погас. Гермиона остановилась внутри. Драко и Гарри одновременно выдохнули. Помфри сказала: — Сейчас. Гермиона, цепляясь за край кресла, медленно повернула голову к ней. — Теперь можно ругаться. — Я начала ещё до вашего рождения, мисс Грейнджер. Драко всё-таки подхватил её, когда колени подломились. На этот раз она позволила. Не потому, что проиграла. Потому что вошла. Он помог ей опуститься обратно в кресло, а потом на кушетку. Помфри тут же оказалась рядом, проверяя пульс, дыхание, горло, правую руку. Тео молча поставил на стол три флакона укрепляющего зелья — для себя, для Блейза, для Драко — и впервые за всё утро не стал спорить. Блейз сел на стул у двери так аккуратно, будто это была не капитуляция, а эстетическое решение. Нарцисса снова заняла место у порога, но теперь смотрела не в коридор, а на Гермиону. Гермиона лежала почти без сил. Правая рука темнела пепельными линиями поверх ткани. Горло медленно светлело. Гарри сел у стены и закрыл лицо ладонями. Драко остался рядом с кушеткой, но Помфри уже держала в руке зелье и смотрела на него с таким выражением, что даже он без слов взял флакон. — Пей, — прошептала Гермиона. Он посмотрел на неё. — Ты невозможна. — Знаю. Драко выпил. Блейз поднял свой флакон в слабом подобии тоста. — За диктатуру пациентов. Тео уже пил и поморщился. — За тишину, которой нам сегодня явно не дадут. Помфри посмотрела на всех троих. — За сон. Немедленно. Гермиона закрыла глаза. За дверью Большой зал продолжал плакать. В коридорах новая власть продолжала писать временные распоряжения. Мёртвые оставались мёртвыми. Живые были слишком изранены, чтобы понимать, что с ними делать дальше. Но Гермиону больше не внесли. Она вернулась в комнату почти без сил, с пепельной рукой, с хриплым горлом, с чужой болью на коже и своей волей в каждом дрожащем пальце. И вошла.