Глава 1. Пробуждение.

Утро началось, как всегда, с кофе и судорожной подготовки к сегодняшнему семинару по высшей математике, мои способности к которой, честно говоря, чуть ли не всю мою жизнь оставляли желать лучшего. «На то я и на факультете журналистики, и через семестр этот ад закончится» — мысленно успокаивала себя я, вдыхая свежий воздух с улицы и легкий аромат вкусных маминых булочек на завтрак, доносящийся с кухни. Вообще, именно его я чаще всего называла «запахом дома», хотя если бы меня попросили описать точнее, то, наверное, я бы растерялась. Начала бы перечислять все подряд: мамины цветочные духи, старые книги на полках в гостиной, лаванда из саше, разложенных Софией по шкафам; или тепло, исходящее от стен, пропитанных годами совместной жизни, когда каждый угол помнит твои слёзы, смех и тихие разговоры на кухне в три часа ночи. Расправившись с последними формулами по интеграции, я устроилась у окна с кружкой остывающего (блин!) кофе в руках и смотрела на город, нехотя просыпавшийся, словно ему тоже не хотелось вылезать из-под одеяла в этот серый ноябрьский день. Небо было тяжёлым, будто кто-то натянул над городом грязную простыню и забыл снять. Дождь ещё не начался, но воздух уже был пропитан густыми тучами и туманом, да так, что казалось, можно было его зачерпнуть ладонью. — Ну давай, Киара, расскажи мне, как там в облаках? — голос матери вернул меня в реальность, и я вздрогнула, чуть не расплескав свой импровизированный американо. София стояла в дверном проёме кухни, опираясь плечом о косяк — выглядела она менее уставшей, чем обычно. Мой взгляд упал на ее старый серый кардиган, который она носила уже лет десять: отец когда-то сказал, что он делает маму похожей на профессора из английского университета, да и в целом «прибавляет ей статности». Темные волосы, с проседью у висков, были небрежно собраны в пучок, из которого выбивались непослушные пряди. — Просто думаю, — ответила я, поворачиваясь к ней и пытаясь изобразить что-то вроде улыбки. — О семинаре сегодня. И доклад ещё надо доделать. София усмехнулась, и уголки ее губ дрогнули, но глаза остались серьёзными. — Ты всегда думаешь. Иногда мне кажется, что ты прям слишком много думаешь, — сказала она и, выдержав театральную паузу, продолжила — Просто иногда хочется, чтобы ты жила, а не только думала о жизни. Я честно хотела что-то ответить: что-то умное, или, может, смешное, но София уже развернулась и тихо ушла на кухню, шаркая твердой подошвой домашних тапочек, оставив после себя лишь звуки льющейся из-под крана воды, звона посуды и шипения чайника. Я, наконец, допила кофе — он был уже совсем холодным и невкусным — и, небрежно закинув рюкзак на плечо, последовала за матерью. Наша квартира была маленькой. Двушка на четвёртом этаже старой хрущёвки, с низкими потолками и скрипучим паркетом, помнившим ещё советские времена. Но, в целом, здесь было по-своему уютно. Книги громоздились на полках и на подоконниках, растения в горшках тянулись к свету (мама называла их «нашими джунглями»), мягкий плед на диване помнил ещё те времена, когда я была ребёнком и пряталась под ним, играя в домик. Фотографии на стенах: мама и я на море (Крым, лет пять назад); я с друзьями (выпускной в школе, все такие молодые и счастливые); одна старая, выцветшая фотография, где София широко улыбалась, держа на руках младенца в розовом комбинезоне. Отца на фотографиях не было. Я помнила его смутно — обрывки воспоминаний, с годами становившиеся всё более размытыми, как старая плёнка, слишком много раз прокрученная. Сильные руки, подбрасывавшие меня вверх, и я визжала от восторга и страха одновременно. Запах его древесного одеколона и голос, когда он читал мне сказки на ночь, меняя интонации для каждого персонажа, и я засыпала, чувствуя себя в полной безопасности. Мне было восемь, когда он погиб. Автокатастрофа, так уж сошлись звезды. И, как сказала мама, произошло всё «быстро и без боли». Честно, я даже не помню похорон. В памяти застряло только то, как мама плакала ночами, пытаясь заглушить звуки подушкой, и как всё вокруг резко стало тихо. Прошло уже одиннадцать лет, я выросла и научилась жить без отца. Научилась не задавать вопросов, на которые у мамы все равно не было ответов, а я видела, что ей больно каждый раз при новой волне воспоминаний. Но иногда, признаюсь, я ловила себя на мысли, что хотела бы вспомнить его лучше. Хотела бы знать, каким он был на самом деле: не только в моих детских воспоминаниях, где он был идеальным, а по-настоящему, со всеми его странностями, привычками и недостатками. Хотела бы спросить, как маленький ребенок: «Папа, а ты бы гордился мной?». Но, к сожалению, спросить уже было не у кого.

***

Университет встретил меня бодрящим холодом, который бывает только в старых зданиях, когда батареи формально работают, но тепло куда-то испаряется по дороге, растворяется в высоких потолках и бетонных стенах, и остаётся только сырость, от которой хочется кутаться в шарф даже в помещении. Первый корпус всегда был таким: ледяным и шумным, пахнущим дешёвым кофе из автомата на втором этаже. Студенты толпились у аудиторий, кто-то курил у входа (охранник Рахим Абрамович делал вид, что не видит, потому что сам курил там же по вечерам); кто-то нервно листал конспекты, пытаясь впихнуть в голову то, что надо было учить неделю назад; кто-то просто стоял, уткнувшись в телефон. Я прошла мимо, приветственно кивнув Леону из параллельной группы. Кажется, он что-то крикнул мне вслед, но я не расслышала в общем гуле… Ладно, после пары подойду к нему. Вот, вижу Крис с третьего курса — та была занята спором с кем-то по телефону и даже не подняла на меня глаз. В коридоре маячили ещё пара лиц, которые я знала, но имена выветрились из памяти, как это обычно бывает, когда голова забита чем-то другим. Аудитория 204 была в конце коридора — литература, мой любимый предмет! И одновременно самый выматывающий, потому что Ян Львович, наш преподаватель, обожал задавать философские вопросы, на которые, по его словам, «не существовало правильных ответов». И это было одновременно восхитительно и невыносимо, как смотреть на огонь: красиво, но, признаться честно, если долго, то уже начинает слегка побаливать голова. — Киара! Киара, стой! — тонкий женский голос прорезал шум, и я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как моя соседка по парте протискивается через толпу, размахивая рукой, словно тонущий человек, который пытается привлечь внимание спасателей. Аника всегда выглядела так, будто только что проснулась — взъерошенные рыжие волосы торчали во все стороны, шарф намотан как попало, одна бретелька топа сползла с плеча. Я иногда думала, что эта, на самом деле, весьма железная леди, специально культивирует этот образ вечно опаздывающей растяпы, потому что так проще. Никто ведь не ждёт от тебя многого, если ты выглядишь как человек, который не может справиться даже с собственной причёской, не так ли? — Ты доклад сделала? — выпалила Аника, едва поравнявшись со мной, и в её голосе была такая отчаянная надежда, что я сразу всё поняла. — Почти, — ответила я осторожно, потому что знала: сейчас начнётся. — Почти — это сколько? — Аника прищурилась, и её взгляд стал подозрительным, как у следователя, который чувствует, что свидетель что-то недоговаривает. — Процентов восемьдесят. Девушка застонала, да так, что несколько человек обернулись и посмотрели на нас с любопытством. Она схватила меня за руку, и в её глазах была настоящая паника. — Я вообще не начинала, — призналась она, и голос дрогнул. — Думала, может, ты мне поможешь? Ну пожалуйста, Киа, я понимаю, что это свинство с моей стороны, но я правда не успела, у меня вчера мама звонила, и мы поругались, и я потом не могла сосредоточиться, и… — она замолчала, потому что поняла, что несёт полную околесицу, и добавила уже тише: — Я тебе должна буду. Честно, что угодно. Хочешь, куплю тебе кофе на неделю вперёд? Я не могла не улыбнуться. Аника была такой искренней в своём отчаянии, что это было почти трогательно. Она всегда была такой: хаотичной, импульсивной, вечно в каких-то передрягах, но при этом настолько открытой, что невозможно было на неё злиться. — Конечно помогу, — сказала я. — После пары зайдём в библиотеку или кафе, разберёмся. — Ты спасение, — Аника обняла меня за плечи и прижалась щекой к моему плечу, и я почувствовала, как от неё пахнет чем-то цветочным. Может, шампунем… или гелем для душа? — Честно, не знаю, что бы я без тебя делала. Наверное, вылетела бы с первого курса ещё в октябре. Я пожала плечами, чувствуя привычное смущение, поскольку мне всегда было неловко, когда меня благодарили. Помогать было естественно, как дышать, как моргать, как просыпаться по утрам. Видеть, что кому-то плохо, и протянуть руку — разве это не то, что делают все нормальные люди? Я так думала, хотя мама говорила, что нет, что не все, что это редкость — видеть чужую боль и не проходить мимо. Мама называла это даром, а я думала, что это просто эмпатия и любовь к людям, подпитывающаяся умением поставить себя на место другого человека. Так что, в целом, ничего особенного, но совсем изредка мне правда казалось, что я чувствую людей слишком хорошо. Вижу их тревоги, их страхи, их боль; знаю, что сказать, чтобы стало легче; какие слова подобрать, какую интонацию использовать, когда промолчать, а когда обнять. Это было инстинктивно, как будто внутри меня был какой-то компас, который всегда показывал правильное направление. Так и прошла пара, как в тумане — я даже умудрилась прозевать момент, когда Ян Львович ушел от темы символизма Воланда из «Мастера и Маргариты», и уже каким-то волшебным образом вовсю разглагольствовал о Канте и категорическом императиве. И как он до этого дошел, думаю я. Удивительный человек, ей Богу. Голос его, правда, был весьма монотонным и усталым (говорили, он когда-то работал в Академии наук, защитил докторскую, но потом что-то случилось — развод, депрессия, не то алкоголь, не то что похуже — и он оказался здесь, в провинциальном университете, где студенты спят на лекциях и не читают первоисточники). Я взялась за заметки, но мысли мои блуждали где-то далеко, утопая в вопросах, которые все чаще лезли мне в голову. Особенно по ночам, когда не спалось. Ну вот, например, почему мне снятся странные сны? Не кошмары, ничего такого, просто странные. Я вижу лица и слышу голоса людей, которых знать не знаю. Просыпаюсь с ощущением, как будто кто-то рылся в моих мыслях, трогал мои воспоминания, оставляя на них жирные следы от пальцев. Вообще, я списываю это на стресс: первый курс, новая жизнь, адаптация, все такое. Ну просто все так говорят, что первый курс тяжёлый, а потом привыкнешь. Но что-то всё никак не привыкалось, а становилось только хуже.

***

После университета мы с Аникой зашли в кафе на углу, куда я ходила с первой недели учёбы и которое стало для меня чем-то вроде второго дома. Маленькое, уютное место с потёртыми диванами, на которых когда-то была обивка в цветочек, но теперь цветы выцвели и стёрлись, и остались только бледные пятна. Пахло свежей выпечкой и настоящим кофе из старой итальянской кофемашины, которой ну очень уж сильно гордился хозяин, пожилой армянин с седыми усами. Здесь всегда было тепло и тихо, и можно было просидеть часами у окна, наблюдая за прохожими. Никто не выгонял, даже если ты заказал только один капучино и сидишь уже третий час. Я любила это место. Любила сидеть у окна, смотреть на улицу, на людей, которые спешили куда-то, каждый со своими заботами и мыслями. Иногда я придумывала им истории — вот, например, та женщина в красном пальто наверняка спешит на свидание. А вот тот угрюмый мужчина с портфелем, наверное, только что узнал, что его уволили. Вот та девушка с собакой, возможно, мечтает уехать из этого города. Да, глупая детская игра, но она помогает отвлечься. — Эй, прием, земля вызывает Киару! — голос Аники вернул меня в реальность. Я моргнула и посмотрела на подругу. Аника активно замешивала уже второй сахар в свой капучино, слегка постукивая ложкой по стенкам чашки. — Извини. Устала очень. — ответила я, и это была правда. Отчасти. — Ты всегда устала, — Аника прищурилась, и в её голосе появилась интонация, которую я прекрасно знала: сейчас начнётся допрос. Но, на мое удивление, она, хоть чуть чуть, но помолчала, покрутив ложечку в чашке, и наконец наклонилась ближе, положив локти на стол. — Киа, серьёзно, что с тобой? Ты вообще меня слушала, когда я рассказывала про Феликса? Я попыталась улыбнуться, но получилось как-то криво, неубедительно. — Слушала. Ты говорила, что он… Ну…. Что-то там… Сторис твои посмотрел, наверное… — я замолчала, потому что не помнила, что именно Аника говорила про Феликса, и это было очевидно. Ну не сильна я в этих любовных историях, что поделать. — Вот именно, — Аника вздохнула и откинулась на спинку дивана. — Ты не слушала. Ты вообще последнее время как будто не здесь. — Она помолчала, потом добавила тише: — Ты нормально спишь? — Нормально, — соврала я, и голос прозвучал убедительно. Ну, почти… — Врёшь, — Аника покачала головой. — Ты бледная, у тебя круги под глазами, и выглядишь так, будто не спала неделю. И ты всё время… — она замолчала, подбирая слова, — всё время кому-то помогаешь. Всё время за кого-то переживаешь. А сама? Ты о себе думаешь? Когда ты последний раз делала что-то для себя, а не для других? — Я в порядке, — сказала я наконец, нарочито выдавив из себя твёрдость в голосе, которая должна была закрыть тему. — Ладно, — сдалась Аника наконец, но по её лицу было видно, что она не поверила. — Но если тебе станет хуже, обещай, что скажешь мне. Или маме. Или кому-нибудь. Просто… не молчи, хорошо? Обещай, Киа. — Обещаю, — я кивнула, и это тоже была ложь, но Аника, кажется, решила не настаивать. Мы просидели в кафе ещё час, а моя рыжуля всё болтала о всякой ерунде — о предстоящих экзаменах (паниковала, как всегда, хотя до сессии было ещё два месяца), о новом сериале про вампиров и оборотней (я не вникала, просто кивала в нужных местах), о парне из параллельной группы, который, по слухам, был влюблён в меня (я не верила, потому что мы даже толком не разговаривали). Обычные разговоры двух молодых первокурсниц, у которых ещё вся жизнь впереди.

***

Когда мы вышли на улицу, уже стемнело, так как ноябрьские дни короткие, темнеет рано, и город сразу становится другим. Дождь так и не начался, но воздух все ещё был влажным и тяжёлым. Я слегка поёжилась, натягивая капюшон куртки. — Увидимся завтра, — Аника помахала мне рукой и побежала к метро, а я смотрела ей вслед, пока та не скрылась в толпе, наспех застегивая молнию на рюкзаке, и мысленно молилась, чтобы эта растяпа опять что-нибудь не потеряла по дороге. Я пошла в другую сторону — до дома было ещё минут двадцать пешком, и я любила эту дорогу, особенно осенью, когда город пах мокрыми листьями и дымом из труб, а фонари отражались в лужах, превращая обычные дворы во что-то почти сказочное. Иду мимо старых домов с облупившейся штукатуркой, мимо парка, где я когда-то гуляла с отцом (он учил меня кататься на велосипеде, и я падала, и он поднимал меня и говорил: «Ничего страшного, все падают, главное — вставать»), мимо магазина, где продавщица всегда улыбалась мне и спрашивала, как дела в университете. Ощущение, что что-то не так появилось внезапно. Как-будто кто-то положил мне на плечи невидимую руку, тяжёлую и холодную, и теперь эта рука давила и не отпускала. Кто-то наблюдает за мной? Боже, никак не могу понять… Я обернулась, и сердце ёкнул: переулок был пуст, только тусклый свет фонарей и тени листьев, падающих от ветра. Я ускорила шаг, и страх, появившийся из ниоткуда, сразу стал таким сильным, что перехватило дыхание, как перехватывает, когда ты бежишь слишком быстро и лёгкие не успевают за тобой. Это удушающее чувство не проходило. Оно росло, наполняло меня, давило на грудь так, что я не могла вдохнуть нужный мне объем воздуха. Руки вспотели, дыхание участилось, и я поймала себя на мысли, что боюсь. Ну вот просто боюсь, без причины, абсолютно иррационально, как боятся дети темноты, но от этого не менее реально и пугающе. Я почти бежала, когда добралась до подъезда. Ворвалась внутрь, захлопнула дверь за собой и прислонилась к ней, тяжело дыша и слушая, как колотится моё сердце, которое явно пыталось вырваться из груди. Тишина подъезда была оглушительной: раздавалось гулким эхом только моё дыхание и скрип старых ступеней под ногами соседа этажом выше. Я зажмурилась, прижала ладони к вискам, пытаясь заглушить этот приступ паники и вернуть тишину, которая всегда была моим убежищем и домом. Но приступ не проходил. Он рос, заполнял меня, разрывал изнутри, как будто моя голова была слишком маленькой и сейчас она просто взорвётся, а от меня останутся только обломки. — Прекрати, — прошептала я, и голос прозвучал чужим, далёким, как будто это говорила не я, а кто-то другой. — Прекрати. Раз. Два. Три! И вдруг — тишина. В ушах зазвенело так, как если бы я стояла рядом с колоколом, который только что перестал бить, и теперь воздух вокруг дрожал от остатков этого звука. Я открыла глаза, и мир вокруг стал таким же, каким был всегда: серые стены подъезда, облупившаяся краска, почтовые ящики с ржавыми замками, ступени, истёртые тысячами ног. Руки дрожали, голова кружилась, ноги подкашивались, и я не была уверена, что смогу подняться по лестнице. Да что уж там, я не была уверена, что смогу вообще двигаться. Что это было? Что со мной происходит? Я поднялась на четвёртый этаж, еле передвигая ноги, держась за перила, потому что боялась, что колени подкосятся и я покачусь вниз, как кукла, и никто не сможет меня поймать. Я медленно открыла дверь квартиры, и запах жареного лука накрыл меня одеялом. — Киара? Ты уже дома? — София обернулась от плиты, и её лицо сразу изменилось, глаза расширились, брови поползли вверх, уступая место теплому материнскому беспокойству. — Господи, ты что, заболела? Ты вся бледная. — Нет, я… — я не знала, что сказать. «Мама, сорри, твоя дочь совсем выжила из ума»? Вот как сказать это так, чтобы не напугать её ещё больше, чем она уже напугана? Вот и я не знаю, так что я, набравшись воздуха в легкие, выпалила: — Просто устала. София подошла, положила ладонь мне на лоб. Рука ее была тёплой и пахла кремом с запахом ромашки. — Ты горячая, — сказала она, и в её голосе была тревога, которую она пыталась скрыть, но не могла. — Иди, ложись. Я принесу тебе чай с мёдом. Я кивнула и пошла в свою комнату — маленькую и уютную, с плакатами на стенах — (группы, которые я слушала очень давно в школе, но плакаты оставила на память) — и книгами на полках (в количестве намного большем, чем помещалось: они лежали стопками на полу, на столе, на подоконнике… Наверное, такими темпами я когда-нибудь точно смогу построить из них крепость). Я упала пластом на кровать и закрыла глаза, надеясь, что сон придёт и заберёт меня от этого кошмара, который никак не мог быть реальностью. Я чувствую… Страх?.. Тревогу?.. Усталость? Все это настолько глубокое, что казалось, будто я не спала неделю, месяц, год, всю жизнь, и теперь моё тело просто отказывается двигаться и функционировать. Я вздрогнула, открыла глаза, и комната была пуста. Тихо, только шум дождя за окном, который всё-таки начался, барабанивший по стеклу монотонно и успокаивающе. Я лежала, слушая, как колотится моё сердце, чувствуя, как дрожат руки, а тело сжимается в один большой узел страха. «Это панический приступ» — сказала я себе, пытаясь найти рациональное объяснение и уложить происходящее в какие-то рамки. Стресс, переутомление, недосып — всё вместе, всё одновременно, и мой мозг просто не справляется, вот и выдаёт какие-то странные реакции и ощущения, которых на самом деле нет. Может быть, мне нужно к врачу. Может быть, это что-то серьёзное — психическое расстройство, нервный срыв, что-то, что лечится таблетками или терапией? Мои руки все ещё продолжали дрожать, а сердце колотиться. Может быть, я все-таки схожу с ума? — подумала я, и от этой мысли стало ещё страшнее, ведь если это правда, если я действительно теряю рассудок, то что тогда? Что будет со мной? Что будет с мамой? Как я смогу жить дальше, если не могу доверять собственному разуму и реальности? Я закрыла глаза и попыталась заснуть, сбежать в темноту, где не будет ни мыслей, ни чувств. Сон не приходил, и я просто лежала в темноте и ждала утра, надеясь, что с рассветом всё это закончится… Как же я была наивна.