Глава 2. Рассвет.

Эта ночь тянулась вечность, растягиваясь в бесконечную темноту, где время переставало иметь значение. Я лежала в кровати и смотрела в потолок, считая расходящиеся паутиной трещины на штукатурке. Дождь за окном не прекращался: он барабанил по стеклу, стекал по подоконнику, превращал город в размытое пятно света и тени. Я слушала его ритм и пыталась найти в нём успокоение, но вместо этого слышала только собственное сердцебиение: быстрое, громкое, пульсирующее в висках и в горле. Простыня стала неприятно липкой от холодного пота, а я, рьяно этого не замечая, сжимала и разжимала пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность. Я закрывала глаза и пыталась заснуть уже бесчисленное количество раз. Считала овец, дышала глубоко и медленно, представляла себе море — всё то, чему учила меня мама в детстве, когда мне снились кошмары. Результата не было: судороги возвращали меня в темную реальность. Яркие зеленые цифры на электронных часах неумолимо быстро менялись, а ночь медленно уступала место рассвету, который пробивался сквозь тучи тусклым желтым светом.  В пять утра я, наконец, сдалась и встала с кровати: ноги были ватными, голова кружилась, а в глазах плыли чёрные пятна. Пришлось даже слегка придерживаться за стену, чтобы подобраться к окну, пока комната не перестала вращаться. Я мельком взглянула на город: улицы были пусты, и только редкие машины проезжали мимо, оставляя за собой вытянутые, дрожащие отражения в лужах на мокром асфальте; шины шипели по воде, разрезая тишину утра, и этот звук тут же растворялся между домами. Некоторые уставшие фонари мигали, и их жёлтые пятна цеплялись за стены подъездов, за мокрые ограждения и голые ветви деревьев. Воздух был плотным, холодным, с запахом сырости и выхлопных газов. Я оделась в первое, что попало мне под руку в гардеробе: джинсы и самый теплый свитер, сквозь пряжу которого я всё равно могла чувствовать холод до глубины костей. София, на удивление, так же не спала и сидела на кухне с чашкой чая в руках. Свет люминесцентной лампы над столом был холодным и белым, отчего лицо мамы выглядело почти безжизненным. Морщины вокруг глаз вдруг показались глубже, чем обычно, как будто за одну ночь она постарела на несколько лет. Волосы, обычно аккуратно собранные, висели неопрятно, а пряди выбивались из пучка и падали на кукольно-хрупкое лицо. — Ты не спала, — сказала она, не оборачиваясь. — Не смогла, — хрипло ответила я. София, наконец, обернулась и посмотрела на меня изучающе долго, будто отмечая и обводя глазами каждый уголок моего лица. Она обняла меня, и я почувствовала, как она дрожит, и как её руки сжимают меня так сильно, что в ребрах отдавало легкой болью, а по коже бежали мурашки. — Мам, что происходит? — прошептала я ей в плечо, обвивая руками тонкую талию в ответ. Мой голос сорвался, и слёзы подступили к горлу, перекрывая кислород. — Я не знаю, солнышко… Так мы и простояли, обнявшись посреди кухни, пока за окном медленно светлело, город просыпался, а жизнь продолжалась. Чай в кружке Софии давно остыл, покрывшись тонкой мутной плёнкой; где-то этажом выше хлопнула дверь, потянув за собой звуки тяжёлых шагов соседа; в трубах зашумела вода; с улицы донёсся далёкий гул первого автобуса, скрип тормозов и чей-то короткий смех. Мамины ладони были холодными, почти ледяными, и я чувствовала, как мелко дрожат её пальцы у меня на спине. Она редко плакала при мне — после смерти отца будто разучилась это делать вовсе, — но сейчас её дыхание срывалось, застревая где-то в груди. Свет за окном становился всё бледнее, серые тучи медленно расползались, пропуская тусклое зимнее солнце, и его слабые лучи ложились на кухонный стол, на раковину с немытой посудой, на старые магниты на холодильнике, которые отец когда-то привозил из поездок. Я зацепилась взглядом за один из них — выцветший, с изображением моря, — и в груди что-то болезненно сжалось. В памяти вдруг всплыло, как папа смеялся, стоя у плиты воскресным утром, а мама ругалась, что он снова сделал слишком крепкий кофе, и я сонная сидела на подоконнике, завернувшись в плед, и тогда мир казался простым и безопасным. С этими мыслями я сильнее уткнулась лицом маме в плечо, вдыхая знакомый запах её духов вперемешку с мятным чаем, и вдруг отчаянно захотела, чтобы время остановилось: чтобы эта кухня, залитая бледным утренним светом, осталась единственным существующим местом в мире. Чтобы за окном навсегда продолжал идти дождь, часы перестали отсчитывать минуты, а мы так и стояли бы здесь. Мне хотелось вцепиться в этот момент пальцами, удержать его, как удерживают сон за секунду до пробуждения, ведь впервые за долгое время я почувствовала что-то отдаленно напоминающее спокойствие. В детстве мама всегда так же обнимала меня, если мне снились кошмары: сажала к себе на колени, гладила по волосам и говорила, что утро обязательно всё исправит, настойчиво повторяя, что «утро вечера мудренее», и с рассветом страхи становятся меньше. Тогда так и происходило, но, к сожалению, детство кончилось, а вместе с ним закончилась роскошь верить, что утро действительно всё исправляет само по себе.

***

Об этом мне ещё раз напомнил звонок в дверь, раздавшийся ближе к началу восьмого, когда мы с мамой наконец вспомнили о еде. София вздрогнула так резко, что тарелка с тостами едва не выскользнула из её рук; фарфор коротко звякнул, и один кусочек хлеба съехал к самому краю, оставив после себя россыпь крошек на углу стола. Она тут же перехватила тарелку крепче; плечи у неё поднялись, зажались, и всё тело на секунду стало скованным. — Кто это может быть в такое время? — спросила я. София не ответила. Она медленно поставила тарелку на стол, и я заметила, как едва заметно трясутся её руки. Она вытерла ладони о домашние клетчатые штаны, (нервный жест, которого раньше я за ней никогда не замечала), и бесшумно направилась к двери. Я последовала за ней, ощущая, как кровь отливает от рук, оставляя после себя только липкий холод под кожей. Дверь открылась, и на пороге показались двое мужчин. Первый был молодым: лет тридцать пять, может быть, чуть больше. Высокий, худощавый, в строгом тёмном костюме, который сидел на нём ну просто с иголочки; волосы коротко острижены, а лицо гладко выбрито, нарочито подчеркивая острые модельные углы. Серые глаза мужчины скользнули по мне быстрым оценивающим взглядом, от которого стало не по себе, прежде чем снова вернуться к гаджету в руках. На экране мелькнула моя фотография: я успела разглядеть собственное лицо, имя и какие-то строки текста, прежде чем мужчина чуть наклонил устройство. Второй был старше и заметно крупнее: широкие плечи едва помещались в дверном проёме, а массивная фигура казалась неподвижной. Короткая армейская стрижка, тяжёлый взгляд и тонкий шрам над бровью. Мужчина стоял чуть позади первого, молча наблюдая за квартирой, и в его позе очень ясно читалось, что этот человек здесь явно не для разговоров. Охрана, машинально подумала я, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается. — София Марвейл? — спросил первый мужчина низким басом. — Да, — ответила мама, и голос дрогнул, и я увидела, как она сжала руки в кулаки, заставив костяшки хрупких тонких пальцев побелеть. — Марк Кейн, куратор программы адаптации, — он достал из кармана удостоверение и показал его маме. Я не успела разглядеть, что там было написано, но увидела логотип — стилизованное изображение двойной спирали ДНК, переплетённой с геометрическими фигурами. — Мы здесь по поводу вашей дочери, Киары Сервалии Марвейл. О Боже, он даже знает моё второе имя, данное мне при рождении отцом! Меня никто и никогда не назвал Сервалией кроме него, а с его смертью, казалось, это имя ушло вместе с ним на несколько метров под землю, растворившись и рассыпавшись на буквы, став навеки погребенным глубоко под слои грунта и времени. Я не слышала его одиннадцать лет, и за это время оно стало чем-то почти вымышленным, как фрагмент детского сна, который невозможно пересказать, но который точно когда-то был. И теперь его произнесли вслух… Я не знала, кто такой этот Кейн, откуда он взялся и что ему от меня нужно, но кто-кто, а он точно не имел на это никакого права. — Что... что вы хотите? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела. Кейн сделал последнюю пометку в своем планшете и всё же соизволил перевести взгляд на меня: — Вчера вечером, примерно в восемнадцать сорок пять, вы испытали эпизод острой психофизиологической реакции, — сказал он, и слова звучали медицинским отчётом. — Учащённое сердцебиение, панический приступ, дезориентация в пространстве. Это верно? Я молчала. Как он знал? Как он мог знать, что со мной произошло? Я никому не рассказывала, даже маму не посвящала ни в какие подробности. — Киара, — голос Марка стал чуть мягче, но ничуть не теплее. — Мы не враги. Мы здесь, чтобы помочь, и то, что с вами произошло, это не болезнь и не психическое расстройство. Это... особенность. Биологическая особенность, которая проявляется у определённой категории людей в возрасте примерно от девятнадцати до двадцати одного года. Я смотрела на него, пытаясь понять, шутка ли это, какой-то абсурдный розыгрыш или сон, от которого я всё никак не могу проснуться. — Какая особенность? — спросила я, так и не сумев унять дрожь в голосе. — Мы объясним всё в центре, — ответил Марк, и в его тоне не было места для возражений. — Сейчас важно, чтобы вы прошли обследование и начали программу адаптации. Это необходимо для вашей безопасности и безопасности окружающих. — Безопасности? — я почувствовала, как внутри поднимается паника. — Я что, опасна? — Не в том смысле, в котором вы думаете, — Марк сделал паузу, и я увидела, как он обменялся взглядом с охранником. — Но без подготовки и контроля, ваша особенность может привести к... нежелательным последствиям. Для вас в первую очередь. Я посмотрела на маму, ища хоть крупицы поддержки, но та беспристрастно смотрела в пол, и её лицо было таким бледным и потерянным, что мне стало ещё страшнее. — Мам, — позвала я с подступившим комком к горлу. — Мам, скажи им, что это какая-то ошибка. Скажи, что я в порядке. — Я не могу, Киа, — прошептала она, и голос был таким тихим, что я едва расслышала. — Я не могу тебе помочь. Я... я знала, что это произойдёт. Я знала, что они придут. Мир вокруг меня качнулся, а про под ногами превратился в зыбучий песок. — Что? — выдохнула я, и слово прозвучало стоном. — Ты знала? Ты знала, и не сказала мне? — Я не могла, — София сделала шаг ко мне, протянув руку, но я отшатнулась. — Я не могла тебе рассказать, мне запретили. Они сказали, что если я скажу, то... то они заберут тебя раньше, а я хотела дать себе и тебе хоть немного времени вместе, прежде чем.. — Прежде чем что? — слёзы предательски текут по моим щекам, горячие и солёные, и я не могла их остановить. — Прежде чем меня заберут? Прежде чем моя жизнь закончится? Прежде чем я стану... кем? Боже, я даже не знаю, кем стану. Подопытным кроликом? Объектом изучения? — Киара, — голос Марка прервал нас. — Я понимаю, что это шок и вам тяжело. Но время идёт, и нам нужно ехать. Чем дольше мы ждём, тем сложнее будет процесс адаптации. — Я никуда не поеду, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Вы не можете меня заставить. Я совершеннолетняя, так что имею право отказаться! Марк тихо вздохнул. Именно так вздыхают, когда приходится объяснять что-то очевидное ребенку лет пяти, который хочет только играть в игрушки, и в список интересов которого «взрослые» разговоры явно не входят. — Технически, да, — сказал он. — Но на практике у вас нет выбора. Ваша особенность подпадает под действие федерального закона о биологических аномалиях. Согласно этому закону, все лица, проявившие признаки аномального развития, обязаны пройти регистрацию и программу адаптации. Отказ карается принудительной госпитализацией и изоляцией на срок до пяти лет. Я смотрела на него, и мир вокруг меня становился всё более нереальным. — Вы шутите, — прошептала я. — Это не может быть правдой. — Это правда, — ответил Марк, и в его голосе не было ни капли сомнения. — И чем быстрее вы это примете, тем легче вам будет. Соберите вещи. У вас есть пятнадцать минут. Я посмотрела на маму, уже до конца понимая, что она не поможет мне, не защитит меня, не скажет этим людям, чтобы они убирались из нашего дома и оставили нас в покое. Она просто стояла и смотрела, как меня забирают, как забирают мою жизнь, моё будущее, ее собственную дочь, в конце концов! — Я тебя ненавижу, — сказала я, и голос был таким холодным, что я сама испугалась. — Одиннадцать лет, — продолжила я уже глуше, чувствуя, как каждое слово царапает горло, — Одиннадцать гребаных лет я пыталась стать для тебя целым миром. Я была рядом всегда, я делала все, что делал для тебя отец, даже тогда, когда сама едва держалась на ногах. Я понимала, что никогда не смогу его заменить, но я пыталась хоть как-то облегчить тебе жизнь и заставить тебя улыбнуться, хоть уголочком губ, но улыбнуться. Я прятала свою боль так глубоко, что со временем почти перестала понимать, где заканчивается она, и где начинаюсь я. Я глотала ее сухими комками, давилась ею по ночам, но продолжала делать вид, что справляюсь ради тебя. Я судорожно вдохнула, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжелое и горькое. — А ты… — голос все-таки дрогнул. — Ты так просто меня предала. Я развернулась и пошла в свою комнату, автоматически передвигая ноги. Достала из шкафа рюкзак и начала складывать вещи: джинсы, свитера, нижнее бельё, зубную щётку, телефон, зарядку. Взяла фотографию с тумбочки, нежно проведя большим пальцем по стеклу и белой рамке в цветочек, разглядывая момент — мама смеётся, прищурившись от яркого света, а я стою рядом с растрёпанными от ветра волосами и улыбаюсь так широко и свободно… Вот почему тогда всё было проще? Тогда мне казалось, что мама — самый надёжный человек в мире, что между нами никогда не сможет, как оказалось, вырасти такая пропасть. Глубоко вздохнув, я сунула рамку в рюкзак и рывком застегнула молнию. Когда я вышла из комнаты, в доме стояла такая тишина, что слышно было только тиканье часов в гостиной. Марк Кейн стоял в коридоре, чуть облокотившись на стену, изредка перекидываясь парой слов с охранником, стоявшим у двери массивной статуей. — Готовы? Я кивнула, потому что не могла говорить, ведь если бы я открыла рот, то закричала бы, и этот крик не закончился бы ещё очень долго. София стояла на кухне, прислонившись к стене, и смотрела на меня, промакивая салфеткой мокрое от слез лицо. — Киа, — позвала она, и голос был таким жалким, таким умоляющим. — Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Я просто... я не знала, как по-другому. Я смотрела на неё, не в силах оторвать глаз, пытаясь запомнить её лицо, потому что не знала, увижу ли я её снова. — Пойдёмте, — сказал Марк, и его рука настойчиво легла мне на плечо. Мы вышли из квартиры, и дверь захлопнулась за нами с глухим тяжелым стуком. Не успела я переступить порог двери подъезда, как в нос ударил запах влажного асфальта, а ветер растрепал мои русые пышные кудри своей вечерней прохладой. Фонарь над подъездом мигал тусклым желтым светом, выхватывая из темноты черную машину с наглухо затонированными стеклами, стоявшую у самого тратуара. Двигатель работал почти бесшумно, и только едва заметная вибрация проходила по корпусу легкой рябью. Охранник в темном пальто уже ждал нас: он быстро обошел машину и открыл заднюю дверь плавным движением. Марк слегка повернул голову ко мне и коротким жестом показал садиться, и я, послушно скользнув внутрь салона, коротко кивнула ему в ответ. Сиденье оказалось глубоким, мягким, обтянутым черной кожей, от которой тянуло терпким химическим запахом дорогого салона, смешанным с легкими нотами мужского парфюма и табака, въевшегося в обивку. Внутри было тепло, почти душно после улицы, а подсветка вдоль дверей отливала приглушенным янтарем, делая салон немного теснее, чем он есть на самом деле. Марк же сел рядом со мной, уступая охраннику кресло у руля, отдавая ему последние указания на незнакомом мне языке. Наконец, машина тронулась. Я смотрела в окно, мысленно считая метры, на которые мой дом удалялся, как становился всё меньше и меньше, пока не превратился в точку, а потом исчез совсем. Город проплывал мимо, люди постепенно наполняли улицы, спеша по своим делам, и никто из них не знал, что в этой машине сидит девушка, у которой только что отняли жизнь. — Куда мы едем? — спросила я наконец, как будто бы впервые вздохнув за последние несколько часов. — В центр адаптации, я же уже сказал. — ответил Марк, не отрывая взгляда от планшета, на котором что-то читал. — Это примерно в двух часах езды от города. Там вы пройдёте обследование, получите объяснения и начнёте программу подготовки. — Подготовки к чему? — К вашей новой жизни, — он поднял глаза и посмотрел на меня. — Киара, я понимаю, что сейчас вам кажется, что мир рухнул,  поверьте мне, это не конец. Это начало. То, что с вами происходит, это не проклятие, а редкий, ценный дар, который есть только у одного человека из миллиона. И наша задача — помочь вам научиться им пользоваться. — Какой ещё, мать его, дар?! — я почувствовала, как внутри поднимается жгучая злость. — Вы даже не сказали мне, что со мной не так. Вы просто пришли, забрали меня из дома и оторвали от больной матери. Вы не спросили, чего я хочу. Вы даже не дали мне выбора. — Потому что выбора нет, — ответил Марк, и голос стал жёстче. — Ваша особенность уже проявилась. И если мы не вмешаемся, если мы не научим вас контролировать это, то последствия будут катастрофическими. Для вас и для окружающих. — Какие последствия? — я почувствовала, как страх снова поднимается внутри. — Да что со мной не так?! Марк помолчал, и я увидела, как он обдумывает ответ, взвешивая, сколько можно сказать, а сколько нужно скрыть. — У вас есть способность влиять на нейронные связи других людей, — сказал он наконец, и слова звучали приговором. — Восстанавливать повреждённые пути, перестраивать структуру памяти, изменять эмоциональные реакции. Проще говоря, вы можете менять людей. Их мысли, их чувства, их воспоминания. И если вы не научитесь контролировать это, то можете разрушить чью-то личность, даже не желая этого. Я смотрела на него, и мир вокруг меня снова стал нереальным. Между мной и реальностью будто и вправду была стена, которую я не могла пробить. — Это невозможно, — прошептала я. — Это бред. Это фантастика. Такого не бывает, ведь… — Бывает, — ответил Марк, перебив меня на полуслове. — И вы, Киара, одна из тех, у кого это есть. Добро пожаловать в новый дивный мир. Мир, где невозможное становится реальностью. Машина мягко скользила по мокрым улицам, и дворники размеренно расчерчивали лобовое стекло, стирая дождь всего на секунду, прежде чем новые капли снова затягивали мир мутной пеленой. В салоне всё так же пахло новейшей кожей, будто здесь вообще никогда не было живых людей кроме этих двух, все еще еле знакомых мне мужчин. Я отвернулась к окну, прижав лоб к прохладному стеклу. Город постепенно редел: высотки сменялись серыми промышленными районами, затем редкими домами, заправками и пустыми трассами, утопающими в утреннем тумане. Всё выглядело так, словно мир медленно растворялся, оставляя только нас троих в этой машине, и дорогу, ведущую неизвестно куда. Марк молчал, и его пальцы методично скользили по экрану планшета, иногда задерживаясь, будто он перечитывал какие-то строки. Я украдкой посмотрела на отражение его лица в соседнем окне: всё ещё спокойный и собранный, весьма статный мужчина. Такие люди, наверное, могут сообщить человеку о конце света тем же голосом, которым спрашивают, нужен ли сахар в кофе. Мерседес свернул с шоссе на узкую дорогу, окружённую лесом. Деревья стояли голые и чёрные, и небо над ними расстилалось серым одеялом. Я смотрела в окно и думала о том, что моя жизнь — обычная, спокойная жизнь, где я была просто студенткой, дочерью, хорошим человеком, подошла к своему концу. И я не знаю, что будет дальше. Я понятия не имею, кем я стану. Да что уж, я не знаю, смогу ли я когда-нибудь вернуться домой и снова увидеть маму. Хотя нет, одна вещь мне всё-таки известна: факт того, что назад дороги нет, и впереди меня ждёт что-то, на представление чего мне не хватит моей и так вполне богатой фантазии, приправленной соусом из тревожности и привычки думать наперед, которую я выработала у себя за последние пару лет.

***

В какой-то момент я перестала следить за дорогой. Серые деревья за окном слились в одно бесконечное размытое пятно, а ровное гудение двигателя постепенно заглушало мысли, которые ещё недавно разрывали голову на части. Усталость навалилась резко и тяжело, будто всё это время держалась только на страхе и злости, а теперь организм просто сдался. Веки жгло, тело ныло от напряжения, и даже дрожь в пальцах стала слабее. Я сама не заметила, как сильнее вжалась плечом в холодную дверцу, подтянула рукава свитера к ладоням и закрыла глаза, наивно предполагая, что всего на секунду. Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в тяжёлый беспокойный сон, был тихий голос Марка, доносившийся будто из-под воды: — Она вымотана. Это нормально. Первая активация почти всегда проходит так. А потом остались только темнота и мерный шум дождя, уносящий меня всё дальше от прежней жизни.