Глава 5. Разлом.

Ночь после встречи с отцом была похожа на медленное утопление в холодной воде, когда ты пытаешься всплыть, но каждый раз что-то тянет тебя обратно вниз. Легкие горят от недостатка воздуха, а мышцы отказываются слушаться. Ты понимаешь, что борьба бесполезна, но все равно продолжаешь отчаянно биться, потому что инстинкт выживания сильнее разума.  Так я и лежала в темноте своей комнаты, слушая ровное дыхание Серены, сладко спящей на соседней кровати, и в глубине души искренне завидуя тому, как спокойно она спит. Взгляд мой был устремлен в потолок, где тени от уличных фонарей медленно ползли по белой штукатурке, создавая причудливые узоры, которые напоминали мне карты несуществующих стран. Боже, двенадцать лет. Всё никак я не могла отделаться от этой мысли. Двенадцать гребаных лет он был здесь, работал в этих стерильных до тошноты коридорах, проводил исследования, изучал людей вроде меня, записывал данные в свои планшеты, а я всё это время думала, что он мёртв. Я искренне верила, что он лежит глубоко под землёй на кладбище, куда я приходила с письмами, которые никто никогда не прочитает. Но он не был мёртв. Он был здесь: живой и дышащий, как будто ничего не произошло, и он не никогда не оставлял восьмилетнюю дочь и жену. Какой же дурой я себя чувствую… А ещё я чувствую гнев. Чувствую боль и предательство, и всё это смешалось в один твердый ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать нормально. В одну минуту я хотела кричать и бить кулаком подушки, хотела вернуться в тот коридор лаборатории, разбить стекло и потребовать объяснений, которые имели бы смысл и могли бы оправдать то, что он сделал. В другую минуту я уже понимала, что таких магических объяснений, которые могли бы залечить эту рану, попросту не существует, поскольку некоторые вещи нельзя исправить словами, а многие предательства слишком глубоки, чтобы их можно было просто взять, простить и забыть. Я осторожно отбросила тонкое одеяло и медленно села, на секунду прикрыв глаза. Слабый свет дежурной лампы возле двери окрашивал стены в холодный сероватый оттенок, отчего белая краска казалась почти голубой, а в углах комнаты лежали густые неподвижные тени. Серена сладко спала на соседней кровати: одеяло сбилось к ее ногам, а светлые волосы рассыпались по подушке, контрастируя с темно-синей наволочкой. Я невольно задержала взгляд на ее лице: ресницы отбрасывали тонкие тени на бледную кожу, пухлые губы были чуть приоткрыты, и несколько непослушных прядей падали ей на щеки, смягчая резкие и острые углы скул. Я тихо поднялась на ноги, стараясь не создавать лишнего шума. Матрас едва слышно скрипнул под моим весом, и я на несколько секунд замерла, прислушиваясь к дыханию Серены, которое, на мое счастье, осталось таким же ровным и глубоким. Окончательно в этом убедившись, я с выдохом опустила ноги вниз: холодный пол мгновенно коснулся ступней, заставив меня невольно вздрогнуть. По коже пробежали мурашки, поднимаясь от щиколоток выше к самим лопаткам. После тепла постели бетонная поверхность казалась почти обжигающей своим холодом, так что я поморщилась и поджала пальцы ног, привыкая к ощущениям. Я провела ладонями по лицу, пытаясь прогнать тяжесть бессонной ночи, потому что глаза всё ещё неприятно жгло, веки казались налитыми свинцом, а в висках пульсировала тупая боль. За окном медленно покачивались верхушки деревьев, тени от которых скользили по потолку и стенам, меняя форму каждую секунду, превращаясь то в человеческие силуэты, то в странных вытянутых существ. На мгновение мне показалось, что одна из теней отдаленно напоминает фигуру отца, стоящего в дверном проёме лаборатории, и я резко отвела взгляд. Сердце болезненно сжалось, а мысли в голове проходили толстыми нитями, все плотнее затягиваясь в один огромный клубок. Интересно, спал ли он этой ночью? И вообще, мог ли он спокойно спать с мыслью о том, что он бросил семью? Эта мысль пришла внезапно и вызвала внутри новый приступ злости. Пока я лежала без сна и заново переживала эти двенадцать лет лжи, Нилан Марвейл, вероятно, спокойно работал за своими мониторами, пил кофе, просматривал отчёты и строил планы на следующий день. Будто ничего не произошло, и вовсе не существовало никакой девочки, которая все эти годы носила цветы к пустой могиле.

***

Через ещё какое-то время мучений в виде очередного самобичевания, я наконец добралась до аккуратно сложенной стопки свежей одежды. Натянула серые спортивные штаны, а затем чёрную футболку с эмблемой «Химеры» на груди. Белая двойная спираль ДНК переплеталась с острыми геометрическими линиями, образуя символ, который с каждым днём нравился мне всё меньше. В первые дни он казался чем-то научным и даже красивым, а теперь выглядел клеймом, не вызывающим никаких положительных эмоций. Потом ещё несколько секунд я смотрела на своё отражение в тёмном стекле окна: бледное лицо, покрасневшие от бессонницы глаза, тени под которыми стали заметно глубже всего за одну ночь. Несколько спутанных прядей выбились из хвоста и прилипли к влажным вискам, а кожа казалась сероватой и почти прозрачной в слабом свете фонаря. Я заметила тонкую синеву вен под глазами, а рядом маленький шрам возле подбородка, который получила ещё в детстве, когда упала с велосипеда; и вдруг подумала о том, что отец наверняка даже не помнит, откуда тот появился. Осторожно открыв дверь, я вышла в пустой коридор. Длинные ряды потолочных ламп работали вполсилы, заливая пространство холодным голубоватым светом, и пол отражал его тусклыми бликами, словно поверхность замёрзшего озера. На стене напротив висела информационная панель: экран мерцал в спящем режиме, время от времени вспыхивая бледными строками служебных уведомлений. Чуть дальше красным огоньком мигала камера наблюдения, за которой я невольно проследила взглядом. Несколько дверей по обе стороны коридора были плотно закрыты, за толщиной которых наверняка крепко спали магистранты: люди, с которыми я провожу каждый день, но на самом деле почти ничего о них не знаю. За одной из дверей могла ворочаться Серена, за другой видеть свои странные сны Лукас, а где-то дальше, возможно, уже проснулся Атлас. Мои шаги глухо отдавались в пустом коридоре, растворяясь где-то под высоким потолком. Я не знала, куда иду, но движение в любом раскладе было лучше, чем лежать в кровати и думать, думать, думать до тех пор, пока мозг не взорвётся от перегрузки. Я прошла мимо столовой, учебных классов, лабораторий, невольно ускоряя шаг при виде той, где вчера стоял отец. В итоге, я оказалась в зале тренировок раньше всех, на цыпочках зайдя в отсек с большой ареной в центре, где Ривз обычно проводил демонстрации. Я села на скамейку у стены и положила голову на руки, закрыв глаза, пытаясь хоть на минуту отключить мысли, но они продолжали крутиться, как заезженная пластинка, возвращаясь снова и снова к одному и тому же. — Ты рано, — раздался голос, и я вздрогнула, подняв голову. Оушен Ривз стоял в дверях зала, держа в руках планшет и бутылку воды. Он был одет в свою обычную форму: чёрные льняные штаны, серая футболка, мягко обтягивающая его мускулистое тело. Поговаривали, что это результат его мутации повышенной регенерации, которая позволяла ему тренироваться без остановки и восстанавливаться за часы… «Вот как бы я хотела такую способность» — подумала я. Его лицо было таким же жёстким и непроницаемым, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Не могла спать, — ответила я, и голос прозвучал хрипло от усталости. Ривз подошёл ближе, изучая меня взглядом. — Ты выглядишь как дерьмо, — сказал он без обиняков. — Что случилось? Я хотела соврать, сказать, что всё в порядке, что просто плохо спала, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто покачала головой, не в силах говорить, потому что если бы я начала, то не смогла бы остановиться, и всё вылилось бы наружу. Ривз помолчал, и, в конце-концов, сел рядом со мной на скамейку, положив планшет на колени. — Слушай, — сказал он, и голос стал чуть мягче. — Я не знаю, что с тобой произошло, и, честно говоря, мне всё равно. Но я знаю одно: если ты хочешь выжить здесь, ты должна научиться отделять личное от профессионального. Твои эмоции — это твоя слабость. Они делают тебя уязвимой, и если ты не научишься их контролировать, они тебя убьют. Я посмотрела на него, так и не обнаружив в его глазах сочувствия, а следом перевела взгляд на шрам, буквально кричащий о том, что этот человек видел слишком много, чтобы верить в сказки из серии «хэппи энд». И уж тем более успокаивать этим малолетку.  — Как? — спросила я, и голос дрогнул. — Как мне это сделать? — Тренировкой, — ответил Ривз. — Ты тренируешь своё тело, разум, способности, и со временем становишься сильнее. А сила, знаешь, чуть ли не единственное, что имеет значение здесь. Он встал, взял планшет и направился к центру зала. — Остальные придут через полчаса, — сказал он через плечо. — Если хочешь, можешь размяться. Сегодня будет тяжёлый день.

***

К восьми утра тренировочный зал постепенно начал оживать. Сначала появились единицы: сонные фигуры в одинаковой серо-чёрной форме, кучей ввалившиеся в зал через широкие двери и медленно по нему расходившиеся. Кто-то зевал, не утруждая себя прикрыть рот ладонью; кто-то растирал шею после сна; кто-то пил энергетик из жестяной банки, надеясь обмануть усталость ещё хотя бы на несколько часов. Обычно перед тренировками здесь стоял негромкий гул разговоров, но сегодня мне казалось, что я смотрю на происходящее через толстое стекло. Голоса доносились приглушённо и отдалённо, словно между мной и окружающим миром за ночь выросла невидимая преграда. Зал быстро заполнялся магистрантами: в итоге тут стояло около двадцати человек, собранных в одном помещении волей организации. В одинаковой форме они казались удивительно похожими друг на друга: те же тёмные круги под глазами, напряжённые плечи, привычка постоянно оглядываться по сторонам. Некоторые смеялись над очередной шуткой сомнительного характера, кто-то обсуждал результаты вчерашних тестов, а кто-то лениво разминал кисти перед тренировкой. Серена появилась одной из последних. Я заметила её ещё до того, как она вошла в зал полностью: сначала мелькнула знакомая светлая макушка в дверном проёме, а затем её высокая фигура возникла в полосе света между рядами тренажёров. Как всегда, она выглядела безупречно собранной, будто провела ночь в номере дорогого отеля. Светлые волосы были гладко убраны назад, на форме не виднелось ни единой складки, а выражение лица оставалось таким же спокойным и непроницаемым, каким я видела его в первый день нашего знакомства. Атлас появился несколькими минутами позже: он вошёл в зал вместе с двумя магистрантами из старшей группы, что-то обсуждая на ходу, и на фоне общей сонной атмосферы выглядел непривычно бодрым. Чёрная ткань футболки мягко подчёркивала линию плеч и ключиц, а серый оттенок брюк делал движения чуть более плавными. Наши взгляды встретились, и парень расплылся в ослепляющей улыбке, заставив меня на секунду покраснеть. Его глаза задержались на мне чуть дольше, чем следовало бы в обычном обмене взглядами между людьми в одном помещении, и сменили фокус лишь в момент, когда зал заметно притих. Причиной чему, естественно, был Ривз. Мужчина стоял в центре зала, скрестив руки на груди, и ждал, пока все соберутся и наконец замолчат. — Сегодня мы переходим к более сложным упражнениям, — объявил он, и голос эхом отразился от стен. — До сих пор вы тренировались на простых задачах в контролируемых условиях, и добровольцах, которые были стабильны и предсказуемы. Но в реальной жизни всё не так просто. Вы будете сталкиваться с ситуациями, где у вас не будет времени на раздумья, и вы должны будете действовать быстро и точно, где ошибка может стоить жизни. А вот вашей или чужой — вопрос уже второй. Он сделал паузу, оглядывая нас всех, и глаза его задержались на мне чуть дольше, чем на остальных. — Сегодня каждый из вас получит задание, которое проверит ваши способности на пределе. Мистер Кейн уже подготовил список пациентов, которые нуждаются в вашей помощи. Говорю сразу, это не учебные манекены и не добровольцы, а реальные люди с реальными, серьезными проблемами. И ваша задача — помочь им, используя свои способности. Если вы справитесь, вы перейдёте на следующий уровень подготовки. Если нет... — он пожал плечами, — ну, тогда мы увидим, что с вами делать дальше. Волнение прошло по залу ледяной волной, оставляющей после себя болезненное покалывание, пробегающее по затылку и вдоль позвоночника, заставляя на секунду замереть даже тех, кто пытался делать вид, что ничего не происходит. Пространство вдруг стало плотнее: воздух обрел тяжесть, а свет стал резать глаза. Кто-то украдкой переглядывался с соседями; кто-то нервно перебирал пальцами тонкую ткань формы, сжимая и разжимая руки, пытаясь вернуть им послушание; кто-то стоял неподвижно, в попытках собрать себя в кучу. Серена, напротив, выглядела так, будто это напряжение не касалось её вовсе: она чуть выпрямилась, слегка приподняв подбородок, а глаза ее наполнялись хищным азартом; тонкие пальчики были спокойны, и руки не искали опоры. Атлас стоял чуть в стороне, и его спокойствие было другого рода: он слегка наклонил голову, слушая зал, и на его лице не отражалось ни страха, ни возбуждения. Марк Кейн вошёл в зал с планшетом в руках и начал зачитывать имена и задания. Серена получила задание восстановить моторные функции у пациента с повреждением спинного мозга, требующего релокализации и не поддающемуся операциям. Атлас должен был убедить пациента с суицидальными наклонностями, что жизнь стоит того, чтобы продолжать ее жить. Лукас (который стоял в дальнем углу зала, стараясь не привлекать внимания. И весьма успешно, ведь я заметила его только сейчас) получил задание использовать свою частичную невидимость для... чего-то, чего я не расслышала. — Киара Марвейл, — позвал Марк, и я вздрогнула, выпрямившись. Он посмотрел на меня, взвешивая, готова ли я к тому, что он собирается сказать. — Ваше задание — восстановить память у пациента с тяжёлой черепно-мозговой травмой. Пациент находится в коме уже три недели. Врачи считают, что если он не придёт в сознание в ближайшие сорок восемь часов, его мозг начнёт необратимо деградировать. Ваша цель — найти повреждённые нейронные связи, восстановить их и вернуть пациента в сознание. Я смотрела на него, и слова не укладывались в голове, потому что это звучало как что-то заведомо невыполнимое. — Но я... я никогда не работала с кем-то в коме, — сказала я, и голос прозвучал слабо, — Я не знаю, смогу ли я... — Вы сможете, — перебил Марк, и тон не допускал возражений. — Ваша способность достаточно сильна для этого. Вопрос только в том, хватит ли у вас смелости её использовать. Он протянул мне планшет с данными пациента: мужчина, тридцать два года, строитель, упал с лесов, получил множественные переломы черепа и обширное кровоизлияние в мозг. Фотография показывала лицо, обмотанное бинтами, с трубками, торчащими изо рта и носа. Я смотрела на это изображение, и внутри меня поднималась паника, потому что, как и говорил Ривз, это был не учебный манекен, и не доброволец вроде Роуэна, который просто хотел вернуть память. Это был человек на грани жизни и смерти, и я должна была его спасти. И если я не справлюсь, он умрёт, и это будет моя вина. — Когда? — спросила я, и голос дрогнул. — Сейчас, — ответил Марк. — Пациент ждёт вас в медицинском крыле. Следуйте за мной.

***

Медицинское крыло «Химеры» было похоже на обычную больницу со знакомой мебелью. Но все же, помещение ощущалось слегка смещённым, как отражение в воде, где очертания все ещё сохраняются, но вот глубина уже не та. Белые стены казались слишком ровными, будто их лишили любой текстуры, а холодный рассеянный свет не оставлял теням шанса задержаться даже в углах, отчего пространство выглядело неживым. Воздух был насыщен запахом антисептика, цепляющегося за горло и оседавшего на языке сухой горечью. Марк шёл впереди уверенно, не оглядываясь, и его шаги отдавались по полу глухо. Мы вновь двигались по длинному коридору, где палаты сменяли друг друга с математической регулярностью. Сквозь стеклянные вставки в дверях можно было разглядеть людей внутри: неподвижные фигуры на кроватях, подключённые к аппаратам, опутанные трубками и проводами. Заданный мной вопрос о том, кто они были — магистранты, прошедшие неудачные испытания; добровольцы, подписавшие слишком длинные документы; или те, чьих имён уже никто не помнил, — так и остался без ответа.  Марк остановился у таблички «Реанимация — Доступ ограничен», висящей рядом с дверью и панелью доступа: сенсор с маленьким круглым индикатором, одобрительно мигавшим зеленым светом. Сама дверь была заметно толще остальных, с усиленной рамой и плотным уплотнением по краям, и визуально казалась тяжелее и массивнее. — Внутри вас ждёт доктор Росс, — сказал Марк. — Она будет контролировать состояние пациента, пока вы работаете. Если что-то пойдёт не так, она вас остановит. Кейн открыл дверь, и я сделала шаг вперед, осматривая помещение. В центре палаты стояла кровать с высокими металлическими стойками по бокам, к которым крепились аппараты и мониторы. Мужчина лежал неподвижно, его тело почти полностью скрывала белая больничная простыня, оставляя открытыми только лицо и часть груди. К коже были подведены тонкие трубки: одна уходила к дыхательной маске, другая — к капельнице, а третья, в свою очередь, к датчикам на груди и шее. Провода тянулись к монитору рядом, где на чёрном экране непрерывно двигались зелёные и синие линии, фиксируя сердечный ритм и дыхание. Аппарат искусственной вентиляции лёгких стоял у изголовья кровати, и его механизм работал с регулярным шипением. На стойке рядом висели прозрачные пакеты с растворами, из которых медленно, капля за каплей, уходила жидкость по тонким трубкам. Рядом с кроватью стояла женщина лет сорока в белом халате, который был застёгнут до самого верха, и чуть помялся на рукавах от длительного ношения. Под халатом виднелась тёмная рубашка, а на груди — бейдж с именем, который я не успела прочитать сразу. Её волосы были собраны в строгий пучок на затылке, но несколько прядей выбились и упали вдоль висков, придавая внешнему виду заметную усталость от долгих часов без сна. — Киара? — спросила она, и голос ее был почти материнским. — Меня зовут Елена Росс. Я буду помогать тебе сегодня. Я кивнула, не в силах вытащить из себя и слова, ведь мой взгляд уже упал на пациента. Лицо этого мужчины было очень бледным и почти лишённым цвета, с сероватым оттенком кожи, который усиливался под холодным светом ламп. Сухие губы, с едва заметными трещинами, были слегка приоткрыты; на скулах и вокруг глаз проступала лёгкая впалость, из-за чего черты лица казались резче и старше, чем должны были быть у мужчины его возраста. На коже виднелись следы медицинской обработки: тонкие участки бесцветной кожи, где датчики снимались и снова крепились. К руке, лежащей поверх простыни, тянулась тонкая прозрачная трубка капельницы; пальцы были слегка согнуты, и кожа на них выглядела тонкой, с лёгким синеватым оттенком у ногтей. На груди закреплены несколько круглых датчиков с проводами, уходящими к монитору, где линии сердечного ритма продолжали двигаться без остановки. Чем дольше я смотрела, тем сильнее возникало ощущение, что передо мной не человек в состоянии сна или комы, а просто тело, которое насильно удерживают в этом состоянии исключительно устройства вокруг него. — Его зовут Кай, — сказала Елена тихо. — У него жена и двое детей. Они приходят каждый день и сидят здесь, надеясь, что он проснётся. Ты — их последняя надежда. Я посмотрела на неё, и в горле встал комок, потому что это была не просто задача и не тест моих способностей, это была чья-то жизнь, чья-то семья, чьё-то будущее… И оно всецело зависело от меня, девятнадцатилетней девчонки, которая даже не понимала до конца, как работает её способность. — Я не знаю, смогу ли я, — прошептала я. Елена положила руку мне на плечо, и прикосновение ее было тёплым и успокаивающим. — Ты сможешь, — сказала она. — Я видела твои результаты с Роуэном. Ты восстановила семьдесят процентов повреждённых связей с первого раза. Это невероятно. Ты сильнее, чем ты думаешь. Я хотела поверить ей и почувствовать эту уверенность, но внутри меня вновь была только пустота и страх. Я села на стул рядом с кроватью и взяла руку Кая в свою: она была холодной, безжизненной, как будто кровь уже давно не текла по его венам. Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться, как учил меня Марк, пытаясь почувствовать его присутствие и сознание, но там была только темнота, глубокая и непроницаемая. Я погрузилась глубже, проталкиваясь сквозь эту тьму, огибающую меня вязкой смолой; и совсем скоро начала различать слабые импульсы, едва заметные вспышки активности, как далёкие звёзды в ночном небе. Мозг Кая был повреждён настолько сильно, что большая часть нейронных связей была разорвана, и те, что остались, едва функционировали, поддерживая только самые базовые функции: дыхание и сердцебиение, ничего больше. Я увидела места разрывов — огромные пустоты, где должны были быть связи, по каналам которых должна течь информация, но вместо этого была только пустота. Я начала работать, осторожно и медленно, будто собирая разбитую вазу по кусочкам, пытаясь понять, какой фрагмент куда подходит. Я восстанавливала связи одну за другой, соединяла оборванные концы. Каждый раз, когда связь восстанавливалась, я чувствовала слабую вспышку активности, будто где-то глубоко внутри его мозга зажигалась маленькая лампочка. Работа была крайне изнурительной, и каждая восстановленная связь отнимала у меня силы. Я чувствовала, как моё собственное сознание начинает расплываться, а я постепенно теряла границы между собой и им, как будто мы сливались в одно целое. Время снова перестало существовать. Я работала, восстанавливала, соединяла, и… темнота начала отступать. Наконец, я увидела проблески чего-то большего: воспоминания, эмоции и фрагменты личности Кая, которые были погребены под слоями повреждений. Я увидела его жену: как она наклоняется, как поправляет волосы за ухо и смотрит на него чуть дольше, чем на остальных, нежно целуя мужчину поочередно в обе щеки; его детей, их смех и резкие движения рук, бег по комнате, случайные столкновения и падения, которые тут же превращались в новые вспышки радости. Их лица мелькали быстро, но отчётливо: округлые щёки, растрёпанные волосы и прекрасные улыбки. Я увидела его жизнь, надежды, страхи, и всё это было таким реальным, что я почувствовала соленые и прохладные дорожки от слёз на своих щеках. И в этот момент структура памяти изменилась, как будто я задела слой, который был не просто повреждён, а намеренно изолирован от остального сознания. Он не был похож на обычный обрыв: это было не разрушение, а плотная блокировка области, в которую доступ не просто затруднён, а будто запрещён самой архитектурой памяти. Я почувствовала резкое сопротивление, как если бы система внутри мозга пыталась вытолкнуть меня обратно, но за этой преградой уже была форма. И когда я всё-таки прорвалась через край этого слоя, картинка возникла мгновенно. Я оказалась в лаборатории. Снова белый свет, металлические поверхности, стекло, активно отражающее движения людей в халатах и режущее глаза; приглушенные голоса и провода, закреплённые на оборудовании; и стол, на котором лежит человек. Это могло быть любое место, любое исследование, которые я уже видела раньше в его памяти, так что сначала я даже не выделила его. Один человек стоял ближе к пациенту, другой что-то записывал на планшете, а третий проверял показатели. Лица у всех были одинаково размытыми, но…  Поворот головы одного из людей у стола повлек за собой ощутимый жар, разливающийся по моему телу. Врач просто проверил что-то сбоку, и в этот момент свет изменил угол падения, и часть лица вышла из полутени в более яркую зону освещения… Я не сразу позволила себе поверить. Внутри возникла короткая попытка объяснить это иначе: совпадение; другой исследователь; похожий профиль лица; ошибка восприятия из-за перегрузки памяти пациента, или ещё что-нибудь. Я даже на долю секунды отвела внимание, скользнула по сцене дальше, будто проверяя, нет ли альтернативы… Но потом он снова попал в свет. И в этот момент совпало всё сразу: линия бровей, слегка более глубокая посадка глаз, знакомый наклон головы, который я видела десятки раз в детстве; то как он держал руки… Мой отец. Снова. Нилан Марвейл стоял рядом с Каем, чуть смещённый влево от операционного стола, так что свет верхних ламп падал на него, абсолютно не отбрасывая теней. Халат был застёгнут до верхней пуговицы; рукава аккуратно закатаны до запястий; перчатки плотно облегали пальцы, изредка скользящие по мониторам вокруг. Кай лежал на столе, привязанный широкими ремнями к металлическим фиксаторам, и даже через искажённость воспоминания было видно, насколько сильно они натянуты: кожа на запястьях и лодыжках была прижата так плотно, что края ремней оставляли глубокие следы, а где-то уже раны, из которых просачивались тонкие струйки багровой крови. Его тело дёргалось рывками, будто нервная система работала отдельно от него самого, посылая импульсы, которые он не мог ни остановить, ни направить. Я не слышала звука, но по тому, как резко двигалась нижняя челюсть, было ясно, что Кай пытался кричать. Я видела это в каждом движении его лица: окровавленный рот раскрывался до предела, мышцы шеи напрягались так сильно, что становились видны жилы; губы дрожали, будто он пытался собрать слова, но они распадались ещё до того, как успевали оформиться. Его глаза были широко открыты, но взгляд уже не цеплялся ни за что конкретное — он метался, терял фокус, возвращался на секунду и снова уходил в пустоту. Когда Кай дёрнулся особенно резко, выгнув спину так, что ремни натянулись до предела, а тело на секунду поднялось над столом, Нилан просто чуть сместил руку, удерживая один из кабелей, чтобы тот не сдвинулся. Он даже не изменил выражения лица: только слегка сузил глаза, будто проверяя, не отклонились ли параметры от нормы. Затем сделал короткую запись на планшете, и вернулся к экрану, где продолжали мигать данные. Я вырвалась из этого воспоминания с разрывающим тишину криком, резко открыв глаза. Мир ещё несколько секунд не складывался в единое целое: свет был слишком ярким, белые поверхности расплывались, будто я всё ещё находилась внутри чужого сознания. Ощущение собственного тела приходило мучительно медленно, пока я не поняла, что лежу на полу. Холод плитки ощущался через ткань формы: жёсткие металлические выступы давили в лопатки и затылок, заставляя кожу по спине покрываться мелкими мурашками. Руки мои были раскинуты неестественно: одна ладонь прижата к полу, другая чуть согнута в локте. Воздух в груди застрял, и каждый вдох приходится буквально проталкивать внутрь. Надо мной склонилась Елена, и лицо ее оказалось слишком близко — сначала размытое, затем постепенно обретающее чёткие черты. Темные волосы, выбившиеся из пучка у висков, несколько прядей, прилипших к коже от спешки или напряжения; широко распахнутые глаза с отпечатками коричневой туши на веках; на переносице у неё проступила тонкая складка, а губы были чуть приоткрыты, будто она уже начала что-то говорить. — Киара! Киара, ты в порядке?! — её голос доносился как через воду, но при этом достаточно близко, чтобы зацепиться за него и попытаться вернуться в реальность. Я почувствовала, как её руки коснулись моего плеча и предплечья. Ткань её перчаток была прохладной, и это ощущение неожиданно заземлило меня сильнее, несмотря на то, что палата всё ещё оставалось размытой. Звук моего крика уже исчез, растворившись в помещении и оставив после себя лишь звенящую тишину. Елена чуть наклонилась ближе, проверяя моё лицо взглядом. — Посмотри на меня, — сказала она уже чётче, и её голос стал ближе и устойчивее, возвращая меня обратно в тело. Я не могла ответить, не могла дышать, потому что то, что я увидела, разрывало меня изнутри. Мой отец. Мой отец делал это. Он экспериментировал на людях, причиняя им боль. — Что... что он делал с ним? — прошептала я, и голос дрогнул. — Ты видела, — сказала она тихо. Я кивнула, не в силах говорить, и Елена вздохнула, опустив взгляд. — Кай был одним из первых испытуемых в программе искусственной активации мутаций, — сказала она. — Доктор Марвейл... он разработал метод, который должен был пробуждать скрытые способности у обычных людей. Но эксперименты прошли не так, как планировалось, и большинство испытуемых либо умерли, либо получили необратимые повреждения мозга. Кай был одним из немногих, кто выжил, но его мозг был настолько повреждён, что он впал в кому. Доктор Росс говорила очень медленно, чуть ли не разъясняя мне каждое слово. Её взгляд при этом не задерживался на одном месте: он то скользил по моему лицу, то уходил в сторону монитора за моей спиной. Я не перебивала. Я даже не сразу поняла, что дышу короткими вдохами, а пальцы сами сжались в ткань формы на коленях, хоть я и не помнила, когда успела сесть обратно на стул. Холод от пола все ещё оставался где-то в коже, спине и ладонях, и тело будто слегка отставало от мыслей. Я смотрела на Елену, и мир вокруг меня рушился во второй раз за последние сутки, потому что это означало, что мой отец был не просто исследователем или учёным, который изучал мутации. Он был тем, кто создавал их и экспериментировал на людях, ломая их жизни ради собственного успеха. — И вы... вы все знали? — спросила я, и голос прозвучал обвиняюще. Елена не ответила и лишь отвернулась, но этого молчания мне было более чем достаточно. Я встала на ноги, слегка шатаясь, и посмотрела на Кая, который всё ещё лежал на кровати, подключённый к машинам. Мониторы показывали, что его состояние стабилизировалось. Я восстановила достаточно связей, чтобы вернуть его к жизни. Но теперь я не знала, правильно ли я поступила, спасая его, ведь он был жертвой моего отца, а это значило лишь то, что возвращая его к жизни, я возвращала его к воспоминаниям о той боли, которую ему причинили. — Я должна уйти, — сказала я, усилием выдавив из себя воздух. Таблички на дверях мелькали боковым зрением: буквы, цифры, обозначения палат, медицинских блоков... Иногда я почти задевала плечом стену, корректируя траекторию в последний момент, из последних сил не позволяя себе упасть на колени. В какой-то момент я поняла, что сжимаю пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь, и разжать их получилось не сразу, ведь мышцы напрочь отказывались мне подчиняться. Звук шагов охраны где-то далеко впереди на секунду заставил меня замереть, но потом он исчез за поворотом, и снова остался только ровный гул кондиционеров, проходящий по стенам почти неощутимой вибрацией.

***

Немного придя в себя, я нашла Атласа в столовой, где он сидел один за самым большим столом у окна, занимая значительное количество свободного пространства. Перед ним стояла чашка уже наполовину остывшего кофе с тонкой светлой полосой конденсата на керамике, а рядом лежал планшет, на котором он что-то читал, время от времени прокручивая экран пальцем. Свет из широкого окна падал на его лицо сбоку, мягко вычерчивая линию скул и носа, подчеркивая синеву глаз, и делая тени под ними чуть глубже, чем они были на самом деле. Волосы были слегка растрёпаны после долгого дня: несколько темных кудрявых прядей падали на лоб, и он иногда машинально убирал их назад, не отрывая взгляда от экрана.  Увидев меня, парень расплылся в глупой ассиметричной улыбке, которая так и не успела надолго закрепиться на миловидном лице, исчезнув сразу после того, как он считал, видимо, уже мое выражение лица. Уголки губ перестали быть устойчивыми, взгляд стал более внимательным, и от улыбки не осталось и следа. — Киара, — сказал он, вставая. — Что случилось? Ты выглядишь... — Ужасно, — закончила я за него. — Я знаю. Я села напротив него, и он протянул мне свою чашку кофе, и я взяла её, благодарная за оставшееся тепло, которое исходило от керамики. — Хочешь поговорить? — спросил он мягко, и голос был таким заботливым, что я почти поверила, что он действительно беспокоится обо мне, а не просто использует свою способность убеждения, чтобы манипулировать моими эмоциями. — Я видела его, — сказала я, и голос дрогнул. — Моего отца. На протяжении одиннадцати лет я думала, что он мертв, а он всё это время экспериментировал на людях, Атлас. Он ломал их, разрушал их, и всё это ради своих исследований. И пациент, которого я сегодня спасала, был одним из них. Атлас молчал, и на его лице было выражение, которое я не могла прочитать. Шок? Сочувствие? Боже, как же долго длились эти секунды молчания, во время которых я молилась, чтобы Атлас сказал хоть что-нибудь. — Я знал, — сказал он наконец, и слова прозвучали как удар прямо в солнечное сплетение. Я смотрела на него, не веря своим ушам. — Что? — спросила я, не скрывая шока. — Я знал о программе искусственной активации, — повторил Атлас, и голос его был тихим. — Все старшие магистранты знают. Это не секрет здесь. Доктор Марвейл — один из ведущих исследователей «Химеры». Его работа... она спорная, да, но она также невероятно важна для понимания природы мутаций. — Спорная? — я почувствовала, как внутри меня поднимается ярость. — Он убивал людей, Атлас! Он ломал их! И ты называешь это «спорным»? — Киара, я понимаю, что тебе тяжело, — начал Атлас, и голос стал ещё мягче. Я всей своей плотью почувствовала, как его способность начинает работать, как она обволакивает меня, оказывая успокоительное действие. Похожий эффект был от маминого ромашкового чая, который она мне заваривала после сдачи тяжелых сессий. — Но ты должна понять, что наука требует жертв. Без экспериментов и исследований мы никогда не узнаем, как работают наши способности, как их контролировать и использовать. Твой отец делает важную работу. Он спасает жизни. — Спасает? — я встала, и стул с грохотом упал на пол. — Он разрушает жизни! И ты... ты пытаешься меня убедить, что это нормально? Что это правильно? Атлас тоже встал, протягивая руки в примиряющем жесте. — Киара, пожалуйста, успокойся. Я не хочу с тобой ссориться. Я просто пытаюсь помочь тебе увидеть ситуацию с другой стороны. — Нет, — сказала я, отступая. — Ты пытаешься манипулировать мной. Ты используешь свою способность, чтобы заставить меня согласиться с тобой. Я чувствую это. Лицо Атласа изменилось, и улыбка его сошла на нет. — Ты права, — сказал он, и голос стал другим. — Я использую свою способность, но клянусь, не так, как ты себе там надумала. В данную минуту ты эмоционируешь, что нормально, но это состояние является крайне неподходящим для принятия решений и их анализа. Ты не видишь общей картины. Ты видишь только свою боль и предательство, и это делает тебя слепой к реальности. — Какой ещё реальности? Реальности, в которой убивать людей стало нормой? — спросила я, удивляясь тому, насколько много яда было в моем голосе. — Реальности, в которой «Химера» — это единственное, что стоит между нами и хаосом, — ответил Атлас. — Реальности, в которой без контроля, исследований и жертв мы все умрём или сойдём с ума от наших собственных способностей. Твой отец понимает это. Я понимаю это. И рано или поздно ты тоже это поймёшь. Я смотрела на него, и человек, которого я видела перед собой, был совершенно другим, чем тот, кого я встретила несколько дней назад. Маска, наконец, спала, и под ней, как я ощущала, был кто-то холодный и бесчувственный, кто верил в систему и был готов защищать её любой ценой. — Я ошибалась в тебе, — сказала я тихо. — Нет, — ответил Атлас. — Ты просто увидела меня настоящего. Не выдержав, я встала настолько резко, что стул, на котором я сидела секунду назад, слегка сдвинулся и очень громко скрипнул по полу. К моему удивлению, этот звук почти сразу утонул в общем гуле помещения, и несколько человек за соседними столами даже не подняли головы. Дверь столовой я толкнула плечом, и та поддалась с мягким сопротивлением, пропуская меня обратно в коридор. Холодный воздух ударил в лицо и на секунду сбил дыхание, заставив грудь сжаться. Слёзы появились не сразу. Усиливающееся давление набирало обороты, смещаясь к горлу, и каждый вдох начал требовать усилий. Я шла по коридору, не снижая темпа и быстро моргая, пропуская мимо себя одинаковые двери и отражение ламп в гладких стенах. Когда в глазах наконец стало влажно, я почти автоматически сжала челюсть сильнее, не позволяя себе замедлиться, и уж тем более вытирать глаза. Я продолжала идти вперёд, чувствуя, как слёзы собираются у ресниц, но не дают себе упасть, цепляясь за оставшиеся крупицы моей силы воли.  Как же чертовски был прав Ривз.