Глава 4.1. Двенадцать лет.

Двенадцать лет. Двенадцать гребаных лет, одиннадцать из которых мой отец был для меня мертв. Это число никогда не существовало само по себе, поскольку оно всегда приходило вместе с письмами, которые я писала ему снова и снова. Я делала это несмотря на то, что мне бесчисленное количество раз повторяли, насколько это бессмысленно; вопреки тому, как мне тысячу раз объясняли, что у надгробного камня не бывает слуха, а у смерти — обратного адреса. И всё же, я продолжала складывать слова в строки, как будто они могли помочь пробить ему дорогу назад из места, откуда уже не возвращаются. Я помню, как впервые приехала на кладбище одна и плутала между одинаковыми плитами, пока не нашла его имя. Я помню, как положила первое письмо на холодную поверхность камня, и пальцы дрожали так сильно, что край бумаги зацепился за шероховатость гранита, немного смявшись, и мне пришлось разравнивать его ладонью. Рядом стояла мама, сжимавшая сумку в руках до момента, пока из полумесяцев, оставленных на нежной коже ладони от ногтей, тонкими дорожками не польется алая кровь. После этого письма стали чем-то постоянным. В них никогда не было надежды на ответ, но была отчаянная необходимость продолжать говорить. Я боялась, что если перестану писать, то это молчание окончательно поглотит всё, что от него осталось.

***

      «Папа, Я снова пишу тебе, хотя уже давно никто не делает вид, что это может быть прочитано. И всё равно каждый раз твоя любимая маленькая дурочка берет ручку в руки, ведь если есть слова, значит, есть и связь, так ведь? Пусть даже самая тонкая, существующая только на границе между памятью и самообманом. Сегодня прошло одиннадцать лет. Эти числа уже будто стали метрикой, по которой измеряется моя жизнь без тебя. Хотя иногда мне кажется, что жизнь вообще измеряется не временем, а скорее его отсутствием и нехваткой. А иначе, в чем смысл тогда его отсчитывать? Ты знаешь, мне кажется, я выросла. Это странно произносить вслух, потому что в моей голове ты всё ещё существуешь в тех же масштабах, в которых я тебя помню. И мысль о том, что ты мог бы не узнать меня, почему-то кажется неправильной. Будто мир не имел права так сильно измениться без твоего участия, как и восьмилетняя девчушка с косичками превратиться в девятнадцатилетнюю молодую девушку. Пап, представляешь, мир всё-таки изменился, а я столько всего оттуда помню! Я помню кухню ранним утром, когда свет ещё был мутным и серым, и ты поднимал меня на руки так легко, будто я ничего не весила. Ты ставил меня на стол, а я цеплялась за твою рубашку, вдыхая запах кофе и металла, думая, что этот запах — и есть дом. Я помню, как ты возвращался поздно, когда дом уже почти засыпал, и всё равно заходил ко мне. Садился на край кровати, осторожно поправлял одеяло, и спрашивал про мой день так внимательно, будто мое времяпрепровождение во втором классе имело значение большее, чем просто прожитое время. Я помню, как ты однажды учил меня собирать простой электронный модуль, терпеливо объясняя каждое движение, хотя мои пальцы путались, и я очень злилась. А ты и не раздражался! И когда у меня наконец получилось, ты посмотрел на меня так, будто я совершила подвиг, и, может, ты не знал, но этот взгляд остался со мной на долгие годы. Я помню, как ты смеялся, когда я перепутала что-то настолько очевидное, что даже мне стало смешно. Ты сказал, что у меня «слишком много жизни в руках для одного человека», и я тогда не поняла этих слов, но почему-то помню их до сих пор. Иногда я прихожу к мысли, что если продолжать писать тебе достаточно долго, ты однажды ответишь. Не письмом или голосом, а хотя бы приснишься мне и заполнишь мою пустоту. Этого все ещё не случилось, но я продолжаю писать, потому что если я перестану, то ты исчезнешь не из мира, а из меня. А я пока не готова позволить этому случиться. Я люблю тебя до луны и обратно.       Искренне твоя,       Киара Сервалия»