Каникулы у бездны /смерть Небожителей/

Если у Гильдии отпуск был дорогим, у Ищеек — уставным, то у Крыс мёртвого дома его просто не должно было быть. Достоевский не признавал самого понятия «отдых». Отдых — это для тел. А он работал с душами. А у душ не бывает выходных. Тем не менее, они были на пляже. Почему? Гоголь сказал, что «это будет весело». Фёдор согласился, потому что ему стало интересно, что именно Гоголь подразумевает под «весело». Они приехали ближе к вечеру, когда солнце уже не пекло, а море стало сизым. Никаких машин. Никаких шезлонгов. Просто вышли из подворотни Йокогамы и через полчаса оказались на песке. Как — не спрашивайте. Гоголь тут же скинул свой плащ и остался в рубашке и странных полосатых панталонах до колен. — Федя! Смотри! Песок! Он сыпется! Как время! Как жизни! Как мои надежды на нормальный отпуск! — он закружился, зачерпывая песок руками и подбрасывая его в воздух. — Это прекрасно! Фёдор стоял у кромки воды в своём неизменном пальто и чёрной шапке. Он смотрел на море. Долго. Молча. — Море, — произнёс он наконец. — Большая вода. В ней легко спрятать тело. Или смысл. Или себя. — А можно не надо? — донёсся голос Сигмы из-за его спины. Сигма сидел на песке, обхватив колени, и выглядел так, будто его похитили. Хотя, технически, так оно и было. — Я... я не умею плавать. — Плавание — это иллюзия контроля над бездной, — отозвался Достоевский, не оборачиваясь. — Тебе не нужно. Брэм Стокер вышел из моря. На нём был старомодный купальный костюм в полоску. В руках он держал краба. Краб был недоволен. — Я нашёл, — прошелестел Брэм. — Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Мы поняли друг друга. — Отпусти краба, Брэм, — устало сказал Сигма. — Это не твой подданный. Брэм подумал и аккуратно положил краба обратно в воду. Краб тут же боком умчался в волны, явно проклиная всё своё крабье поколение. Иван Гончаров принёс плед. Большой, клетчатый. И термос. Он молча расстелил плед, молча налил чай в крышку от термоса и молча протянул Фёдору. — Спасибо, — Достоевский взял чай. Он был горячим. На пляже. В августе. Это было очень в стиле Гончарова. Тот кивнул и сел рядом. Он тоже смотрел на море. Ему нравилось. Главное событие вечера устроил, конечно, Гоголь. — Друзья! Товарищи! Братья по несчастью! — он взобрался на камень. — Мы не можем просто сидеть! Мы должны... мы должны запустить воздушного змея! — У нас нет змея, — резонно заметил Сигма. — Ха! — Гоголь вытащил из-под плаща... что-то. Это было похоже на змея, собранного из страниц книг, верёвок и чьих-то благих намерений. — Я сделал! Достоевский впервые за вечер повернул голову. — Николай. — Что? Ему всё равно никто не радуется! А так он полетит! К свободе! Змей, вопреки логике, физике и здравому смыслу, полетел. Он криво, но уверенно набрал высоту, трепеща страницами. — Летит! — заорал Гоголь в восторге. — Смотри, Федя! Достоевский посмотрел на змея. Потом на Гоголя. Потом снова на море. — Интересно, — произнёс он. — Боль тоже может быть лёгкой. Если её отпустить. Они просидели до темноты. Не купались. Не загорали. Не строили замков. Гоголь рассказывал страшные истории про утопленников, которые оказывались смешными. Брэм молчал и слушал море. Гончаров наливал всем чай. Сигма постепенно перестал бояться, что его утопят. А Достоевский смотрел на змея, который давно запутался в проводах где-то над Йокогамой, и думал. Не о планах. Не о Боге. Не о грехе. А о том, что песок тёплый. И чай вкусный. И что Коля, при всех его недостатках, всё-таки гений. Они уходили с пляжа так же тихо, как пришли. После них не осталось ни следов, ни мусора. Только кружка от термоса, забытая на песке. И чай в ней был ещё тёплым. А на утро этот же пляж, уже убранный и пустой, ждал новых гостей. Совершенно случайно, в один и тот же день, сюда собирались приехать все. Просто отдохнуть. Простое совпадение.