Глава 1. Рождение (XII век)

Левант не знал пощады. Солнце перед неприступными стенами Акры выжигало глаза, раскаляя металл до ожогов рук и превращая воду в бочках в тухлую гниль, отравляющую новоприбывших на Святую Землю. Дизентерия и акрская лихорадка косили воинство Фридриха Барбароссы быстрее, чем сарацинские лучники, но в лагере немецких паломников, под навесом из просоленного корабельного холста, властвовала не только смерть. Среди умирающих на госпитальных койках, устроенных из обломков кораблей и разорванных парусин, раздался пронзительный детский плач, такой нехарактерный для этого места. Безымянный моряк из Любека, чьи руки были покрыты мозолями от канатов, а лицо изуродовано цингой, замер, боясь прикоснуться к неизвестно откуда появившемуся беловолосому существу с глазами цвета запекшейся крови. Он не стал кричать о чуде небесном, ведь времени на веру в чудеса в Третьем крестовом походе под осажденной Акрой не было, коровье молоко ценилось на вес золота, а грудного молока и не сыскать вовсе. Это был новый лишний рот в окружении голода и смерти. Поискав вокруг себя ткань почище, не измазанную в грязи и гное, моряк завернул младенца в старую попону, смочил сухарь в разбавленном водой кислом вине и сунул тому в рот. На что новорожденный мальчишка с упрямым взглядом тут же болезненно укусил «кормильца» за палец, буквально на глазах прорезавшимися зубами. Моряк резко одернул руку, глухо выругался и с ужасом уставился на место укуса. Вопли затихли. Ребенок как ни в чем не бывало прожевал протянутый размякший хлеб, и теперь молча уставился, любопытно осматривая склонившееся над ним лицо пугающе осознанными для такого малютки глазами. Мужчина перекрестился грязными руками и в страхе попятился, нащупывая за поясом нож для резки канатов. Белоснежный, красноглазый младенец с зубами - что за чертовщина? В родном Любеке старые повитухи топили таких трупоедов* в ледяных водах Траве еще до первого вздоха. Он помнил, как у соседа родился подобный: белый с нечеловеческим взглядом. Весь город тогда шумел слухами про проклятие морских дев, а через месяц половину улицы скосила черная немочь. — Что здесь происходит, Генрих? На поднявшийся шум в глубину шатра заглянул капеллан Зибранд, неся в руках миску со скверно пахнущей уксусной притиркой. Он скосил хмурый, изможденный взгляд на сколоченные из обломков кораблей койки с лежачими больными и на испуганного матроса. — У нас трое умерли от лихорадки за сегодня, а ты здесь прохлаждаешься… — начал отчитывать капеллан, но тут же осекся. Решил подойти ближе, замечая на одной из кроватей белого как лунь ребенка, завернутого в старую конскую попону, который уже уверенно держал голову и скалился, обнажая маленькие зубы. Словно ангел во плоти с улыбкой чертенка, он с любопытством взирал на вошедшего и уже тянул к черной, пыльной сутане, маленькую, но цепкую ручонку, в попытке ухватить нового для себя человека за ткань. — Пресвятая Мария… — прошептал Генрих, бледнея под слоем загара и грязи, и готовый занести над кроватью нож. — Отче, это подменыш. Я на этого выродка потратил целый сухарь и вино, а этот белобрысый ублюдок посмел укусить меня. Из него надо выпустить кровь, пока он не накликал на нас гнев Господень. Мы коней последних доедаем, люди от голода пухнут, а эта свинья неблагодарная для нас лишний рот! Едва в воздухе сверкнул металлический блеск, капеллан, не глядя, перехватил руку непутевого и с железной хваткой потянул ее вниз, заставляя убрать занесенное лезвие. — Опомнись, окаянный, и не гневи Господа своим маловерием, — властно заговорил настоятель, грозно сверкнув глазами. — Ты смеешь говорить о лишнем рте под куполом госпиталя, названного именем Пресвятой Девы? Ты готов пролить кровь младенца там, где мы обязаны спасать христианские души? В мозгу Зибранда крутилась навязчивая мысль о том, что этот непутевый матрос, возможно, и прав. Откуда в их лагере взяться ребенку? Да еще такому… Будь здесь простые люди со злыми языками, они бы, увидев дитя, начали кричать о дьявольском отродье и уже собирали бы хворост на костер. Вопреки грешным мыслям капеллан, исходивший немало дорог на своем веку, медленно опустился подле кровати на колени прямо в сухую грязь. Он не сводил взгляда от младенца, а тяжелый нательный крест в его руке мелко дрожал. — Вспомни Писание, брат мой, — уже мягче, но с глубоким, пронизывающим трепетом произнес Зибранд, обращаясь к Генриху, стоявшему за спиной. — Разве Спаситель наш явился в этот мир в блеске золота и царском величии? Нет. Он пришел к нам нагим младенцем, в нищете, в грязных яслях среди скота, в окружении злобы и неверия. И мир точно так же не узнал Его, страшась Его Тайны. Господь испытывает нас в этой проклятой пустыне. Он забрал у нас земного владыку, императора Фридриха, чтобы проверить: сильна ли наша вера? И теперь, среди зноя и смерти, может быть Он снизошел послать нам знамение. Оно грозно, оно непостижимо для твоего разума, привыкшего к мирской жизни, — он резко вскинул голову и в упор посмотрел на чумазое, но испуганное лицо простого моряка. — Кто ты такой, Генрих, чтобы судить замысел Всевышнего и называть «выродком» то, что отмечено перстом Божьим? Капеллан тяжело сглотнул, пытаясь смочить слюной пересушенное горло, протянул дрожащую руку и невесомо, со страхом, коснулся жестких белых волос мальчика с целью погладить. Но едва только ладонь дотронулась обесцвеченной макушки, тело священника прошибло насквозь. Воздух в шатре замер, за занавесью смолкли крики умирающих, исчез запах гнилых тел. В удушающей, сорокаградусной жаре Леванта пальцы капеллана обожгло лютым холодом, а в нос ударила солоноватая морская прохлада, которой так не хватало на этой равнине. Попытка ее вдохнуть оказалась неудачной, легкие словно сковало морозным воздухом, а сознание священника качнулось и рухнуло в темноту, где не было пустыни. В ушах, перекрывая стук собственного сердца, ожил утробный, пугающий гул тысяч топоров, вырубающих древние языческие дубравы, свист холодного ветра с морским прибоем и дикий рев толпы, отказывающейся отступать. В голове раздались тысячи далеких голосов, требующих своего права на жизнь, а на плечи капеллана обрушилась неизвестная колоссальная тяжесть, вдавливая его колени глубже в землю. Крупные капли холодного пота потекли по лицу, а губы задрожали в беззвучной молитве. Сила, исходившая от крошечного тельца, стала больше давить на шею, заставляя склонить голову в поклон. Она была тяжелой, как давление предков и колючей, как северная зима, но дарующая спокойствие и… преданность? Осознание промелькнуло в голове Зибранда. Мальчишка явно не был ни бесом, ни ангелом. Но и не человеком. Это было что-то древнее, родившееся из их общего, немецкого упрямства, но при этом такое родное. И совершенно не несущее опасности для места, где он возродился. Пелена с глаз спала также резко, как возникла. Зибранд наконец смог сделать судорожный вдох. Окружающий зной вернулся, ударив по вискам, но капеллан смотрел на младенца уже совсем другими глазами. Будто знал о нем гораздо больше, чем все, кто его окружал. — Наши молитвы услышаны. Господь даровал нам не просто лишний рот, Генрих, — восторженным шепотом произнес он, медленно гладя ребенка по голове и завороженно оглядывая его. Едва он захотел отнять руку, как мальчик тут же вцепился в рукав с силой взрослого мужчины и молчаливым требованием вернуть ее себе на макушку для продолжения поглаживаний. — Он даровал нам залог, — прошептал Зибранд. — Нас презирают вельши*, нас бросили хвостатые англы*, наши люди гниют в траншеях Акры, Генрих. И вот наконец-то мы им ответим, — с тяжелым свистом выдохнул капеллан. — О, да… Мы им ответим. Из наших молитв, из праха погибших рыцарей Господь выковал этого мальчика и даровал его нам. Настойчивые пальцы младенца продолжали теребить ткань сутаны, но священник на это лишь слабо улыбнулся, достал свободной рукой пристегнутую к поясу глиняную флягу, откупорил ее зубами и вылил на ладонь немного теплой от дневного жара горьковатой воды. Голос его, сорванный латинскими псалмами, разнесся под холщовым навесом: — Перед лицом Твоим, Господи, среди крови, голода, болезней и смерти, мы принимаем это дитя. Ты забрал у нас императора Барбароссу, но оставил его. Да будет он светлым залогом Твоего милосердия к нашему языку и к сынам Священной Империи. Живым заложником нашей верности и нашей будущей силы. Нарекаю тебя Гилбертом*, мальчик мой, — с трудом, надтреснуто произнес капеллан, окропляя белый лоб новорожденного. Вода смешалась с пылью и солью на лице младенца, стекая к губам, но тот даже не зажмурился. Наоборот, лишь коротко и хрипло ухмыльнулся, обнажая острые зубы, будто одобряя данное ему имя. Крошечные пальцы, только что терзавшие рукав сутаны, неожиданно скользнули к ладони крестившего и сомкнулись на тяжелом серебряном распятии в его руке. — Ты станешь оружием и щитом для каждого, кто говорит на нашем наречии.  Священник аккуратно, играючи вызволил свой крест с рукавом из детских рук и медленно поднялся с колен, тяжело опершись на грубо сколоченную деревянную койку. Обтер лоб младенца краем сутаны и посмотрел на притихшего матроса, невольно ставшего свидетелем столь краткого таинства: — Этот мальчик Гилберт… Живое ручательство, залог, которого отдают короли в знак нерушимой верности клятве. Его оставили нам среди этих проклятых песков в качестве знака, что Господь не забыл о нас в этом аду. Непутевый матрос лишь почесал затылок, провожая взглядом тяжелый крест в руке настоятеля, и кивнул, соглашаясь с его словами. Несмотря на все свои любекские страхи перед нечистью, он осознавал, что они с собратьями и так по уши в дерьме, а этот странный малый, бледный как мертвец, — быть может, действительно гарант того, что дохнут они здесь не зря. А если это не так… То он здесь и дня не протянет.