Глава 2. Liber rationum (XII век)

Капеллан Зибранд умер спустя несколько месяцев после крещения найденыша, так и не дожив до триумфа своего детища. Человек, который разглядел в белобрысом младенце «светлый залог» и уберег его от ножа испуганного матроса, сгорел от той самой акрской лихорадки, от которой пытался лечить других. Лишившись своего первого духовного наставника, мальчишка остался в полном одиночестве, и его отдали на попечение бременским и любекским купцам, которым было совершенно не до отцовской нежности. Для этих угрюмых, надломленных войной мужчин не существовало понимания о материнской ласке, а женщин, способных подать иной пример, попросту не было, да и вряд ли бы их допустили к воспитанию. Зибранд при жизни увидел в загадочном ребенке суровое знамение, требующее огранки, но остальные долгое время видели в нем лишь лишнюю обузу и сироту, которого терпели из уважения к воле покойного настоятеля. Иерусалим тогда остался за сарацинами. По итогам бойни христианам досталась лишь узкая полоска побережья, где госпиталь Святой Марии ютился у крепостных стен в тесноте каменных кварталов. Третий крестовый поход завершился, оставив немецкое госпитальное братство в полуразрушенной Акре. С тех пор прошло шесть лет. Наступил 1197 год. Осада Акры давно закончилась, и город отстроился заново, превратившись в каменную цитадель. Больше не было жалких палаток из парусин, на их месте выросло каменное подворье с госпиталем Святой Марии и церковью Святого Николая. Гилберт к тому времени тоже подрос вслед за подворьем — превратился в бледного, худого от постоянного недоедания, но сильного не по годам сорванца лет шести на вид, с вечно сбитыми коленями и костяшками пальцев. Вместо игрушек у него были лишь обломки сарацинских стрел да кольца от пробитых кольчуг, из которых он от скуки пытался плести браслеты, воспринимая это как занятие, за которое его не наказывали. Ведь стоило ему засмотреться в лавке торговца-сирийца на диковинную прыгающую игрушку или попытаться поймать юркую ящерку на стене, как на его затылок тут же опускалась тяжелая, мозолистая ладонь брата Генриха. — Не глазей по сторонам, малый, — хмурился любекский моряк (тот самый, чей палец Гилберт укусил при рождении). — Безделье твое — пастбище дьявола. Бери ушат, в госпитальном зале опять полы в крови. Живо! И чтобы до блеска все вычистил. Неумолимое любопытство и ребячество пресекали быстро и жестко. Генрих намеренно сваливал на мальчишку самую грязную работу по уходу за больными и содержанию госпиталя в чистоте, лишь бы тот был занят делом и не лез, куда не просят. Старый моряк искренне верил, что суровым трудом сможет усмирить этого несносного и чрезмерно шумного ребенка, любящего постоянно вертеться под ногами. Но это не помогало. Даже отмывая чужую кровь с каменных плит и накладывая повязки на раны, Гилберт все равно умудрялся донимать раненых расспросами о битвах и то и дело хвастался, что, когда ему дадут в руки настоящий меч, он никого не испугается и покажет сарацинам, где их место. Монастырская дисциплина раз за разом пыталась переломить этот бешенный нрав, но тяжелые подзатыльники давали лишь временный эффект. Единственным местом, где упрямый малый никому не мешал, оставалась кузница. Именно там, под грохот молотов и шипение раскаленной стали, его разгорающийся с каждым днем интерес к клинкам находил свое истинное пристанище. Местные мастера поначалу были настроены к нему крайне скептично. Они открыто зубоскалили над первыми неуклюжими попытками обхватить тяжелые щипцы маленькими ручонками и над его ударами молота. Силы-то у мелкого чертенка было с избытком, о чем все местные знали не понаслышке, да вот опыта и ловкости не хватало напрочь. Гилберт промахивался мимо наковальни, с глухим остервенением вминал раскаленный металл мимо формы и от злости портил заготовки. Когда кузнецам надоело переделывать за ним работу, они перестали потешаться и решили пристроить эту дурную мощь к делу на благо братства — обучать его. Чего добру пропадать? — Еще чего, клинки ему подавай. Рано тебе, это работа тонкая, — усмехнулся Майнхард Эйзенхауэр, суровый, седой старший мастер кузни родом из Бремена. — От меча и подковы зависит жизнь брата твоего. С ковки секир начни. Оружие грубое, тяжелое — как раз для твоих рук. Поодаль от кузницы в скромной каменной келье, служившей походной канцелярией Дома Святой Марии, корпел над пергаментами текущий магистр госпиталя — Вальпот. В отличие от своего предшественника Зибранда, Вальпот не был священником. Его деятельный, практический ум, строгость и знатное происхождение из майнцских патрициев позволяли ему железной рукой держать в узде растущее немецкое братство. Однажды он решил затеять полную перепись населения и имущества для контроля расходов на закупку фуража, масла и медикаментов. — Как нам записать твоего подопечного в хозяйственную опись? — поинтересовался Вальпот у стоявшего перед ним брата Генриха и мельком взглянул на мальчика, которого моряк придерживал за шиворот грубой туники. — Нужна фамилия, родовое имя. Не писать же просто «Гилберт», точно он безродный, портовый подкидыш. Нас не поймут. Любекский моряк задумчиво посмотрел на грязновато-белые, жесткие волосы ребенка и про себя усмехнулся. Для братства Гилберт действительно был безродным подкидышем, чье появление так и осталось неразгаданным чудом. Устало потерев переносицу, мужчина кивнул: — Запишите по его ремеслу, брат Вальпот. Он из кузни сутками не вылезает, характер у парня железный, взбалмошный, да и язык острый. Кузнецы его за глаза уже прозвали «топорником». Вальпот коротко кивнул, соглашаясь с тем, что имя должно подходить человеку, как рукоять меча — ладони воина. Обмакнул гусиное перо в чернила и твердым, каллиграфическим почерком вывел на плотном пергаменте Liber rationum: «Frater Gilbertus Beilschmidt». Брат Гилберт Байльшмидт. Кузнец секир. Записав полное имя, мальчишку отпустили восвояси, но он еще долго крутился возле канцелярской, карауля, пока старшие закончат дела и выйдут во внутренний двор. Новая фамилия застряла у него в голове. Байльшмидт. Гилберт повторил это про себя раз пять, пробуя свое полное имя на вкус, словно нашел в пыли новую, особенно острую стрелу. Ему нравилось, как оно звучит — резко, как удар металла о металл, и совсем не похоже на слащавые имена французских рыцарей, над которыми так любили подшучивать его собратья в Акре. Звучит как вызов всем этим разодетым госпитальерам и тамплиерам. В прохладной полутьме канцелярии, едва Гилберт вышел за порог, Вальпот отложил перо. — Что тебе известно о нём? — проговорил он, деловито сложив пальцы домиком и внимательно, испытующе взглянул на своего подчиненного. — До меня доходили странные слухи от госпитальных братьев. Говорят, силен не по годам. И что никакая хворь не берет, а раны, которые он получает, затягиваются сами собой, без всяких примочек и молитв, прямо к утру. Что это за чертовщина, Генрих? Генрих тяжело вздохнул, переступил с ноги на ногу и непроизвольно потер старый шрам на когда-то укушенном пальце. Не любил он такие разговоры, старался избегать, ведь привести они могут к чему угодно, в том числе и к недоброму по отношению к мальчонке, к которому нет-нет, да все-таки моряк привязался. — Не чертовщина, брат Вальпот, — глуховато отозвался он, косясь на закрытую дубовую дверь, проверяя, не подслушивают ли. — Сказать по правде, я и сам не знаю, радоваться нам или креститься от испуга при виде этого мальца. Зибранд, упокой Господь его душу, до последнего дня твердил, что парень является знамением. Я-то человек простой, в таких делах мыслю туго, но глаза у меня есть. — Как ты думаешь, на твой взгляд, —Вальпот сделал многозначительную паузу, — …он одержим? — Одержимые святой воды чураются и в церкви корчатся, — покачал головой Генрих. — А этот на молитве сидит смирно, да только ящериц в кулаке давит. Но жрет за троих, когда дают, а уж как силен… — выдохнул он, разводя руками. — Я видел, как он вчера мешок с углем больше себя тащил, который и взрослому хожалому тяжело поднять. В одиночку упрямо пер до наковальни и других от себя отгонял, зубы скалил, но не бросил. Храни его Господь, кем бы он ни был. Нам сейчас любая сила пригодится. Вальпот медленно перевел взгляд на пергамент, где чернила на имени «Gilbertus Beilschmidt» уже начали подсыхать, превращаясь из иссиня-черных в тускло-серые. Его недоверчивый ум противился средневековым суевериям. — Братья не врут, — продолжил Генрих. — В прошлом месяце на него в кузне сорвалось раскаленное дышло от телеги. Прижало так, что у обычного дитя кости в муку бы раздробило, а у него только синяк в полгруди да ожог с ладонь. Парень поорал, конечно, знатно. На всю Акру костерил немецкими словами и дышло, и кузнецов… А на следующее утро прихожу в дормиторий, а у него кожа чистая, будто заново родился. Ни волдырей, ни рубцов. Настоятель на это ничего не ответил. Лишь прижал ладонь к виску и призадумался, словно предчувствуя, что этот ребенок еще заставит все немецкое братство содрогнуться. В плохом или хорошем смысле, не ясно. За тяжелым окном канцелярии, выходящим на юг, сентябрьское солнце уже медленно катилось за горизонт. Сегодня Акру нещадно плавило от остатков летней погоды, но вместо привычного обжигающего хамсина* под вечер из окон потянуло странной, тревожной прохладой со стороны пустыни. Гилберт уже устал дожидаться своего воспитателя и ушёл в свое, ставшее излюбленным, место — в кузню. Уселся с довольным видом на перевернутое корыто возле входа и стал с остервенением полировать куском сукна выкованную им лично секиру: неказистую и тяжелую, с неровным топорищем, но настоящую, боевую. Майнхард разрешил оставить её себе «для тренировки». Мальчик и не подозревал, что в этот самый момент, в семидесяти милях к югу, под стенами полуразрушенного Яффо, небо тоже окрасилось, но, отнюдь, далеко не от красивого заката, а от черного дыма пожарищ. Неожиданный удар полоснул спину. Гилберт вздрогнул, взгляд остекленел, сукно выпало из ослабевших пальцев прямо в кузнечную пыль, а новенькая, с таким трудом отполированная секира с глухим звоном покатилась по каменным плитам. Рубящий удар обжег кожу, отзываясь невыносимой агонией. Мальчишка судорожно схватился за ворот грубой туники, хватая ртом воздух, но легкие будто забило горячим песком. Попытался встать, вернуть контроль над собственным телом, но тут же упал перед перевернутым корытом, опираясь трясущимися руками о камни, чтобы не разбить лицо. По округе продолжал разносится привычной звон молотов, разговоров подмастерья — подворье жило своей обычной, будничной жизнью… Внезапно, словно добивая, по затылку ударило нечто настолько тяжелое, что перед глазами поплыло. Невидимый раскаленный добела железный штырь вонзился под левую лопатку, прошивая грудь насквозь. Перед мысленным взором на долю секунды вспыхнуло лицо брата Иоганна — одного из бременцев, который вечно ворчал на Гилберта за грязь в лечебных покоях, но постоянно тайком совал ему в руки куски сушеного инжира. В ту же секунду левое плечо обожгло такой невыносимой судорогой, будто в него насквозь вошло копье, а в шею стрельнула острая боль. Каждый удар сердца отзывался глухим стуком в висках, и мальчишке казалось, что его тело рубят тяжелыми саблями, топчут копытами и заживо сжигают под удушливым южным солнцем. — Кхм… — вместо крика из горла вырвался свистящий хрип, на серый камень двора хлынула темная кровь. — Эй, Гильп! Ты там чего?! — Майнхард, который время от времени поглядывал на мальчонку, едва заметив неладное, тут же с грохотом отбросил клещи и выбежал из кузни. Раскрасневшееся от жара печи лицо мастера вытянулось и побледнело, когда он увидел, как пацан валится на бок, судорожно поджимая колени к груди, а на его коже один за другим, без всякой видимой причины, расползались порезы и синяки. На полотняной тунике проступали багровые полосы — точь-в-точь как следы от ударов кривых восточных сабель. Из скрытых под одеждой ран хлестала кровь, которой у шестилетнего ребенка просто не могло быть в таком огромном количестве. — Генрих! Брат Вальпот! Сюда, живо! Мальчишка кровью исходит! Дверь канцелярии распахнулась. Вальпот и Генрих выскочили на крик во двор. Гилберт продолжал лежать на боку, содрогаясь в глухом кашле и беззащитно съежившись в маленький, бледно-окровавленный комок, против которого внезапно обернулась вся невидимая ярость. — Что это… Пресвятая Дева, что это?! — Генрих упал перед ним на колени, хватая за плечи и пытаясь зажать открывающиеся новые раны, но руки в одно мгновенное побагровели и стали липкими. — Он вот с минуту назад был целехонький. Сидел, топорик свой начищал. Я моргнуть не успел, а он уже повалился. Неужто хворь новая… — обеспокоено пробормотал кузнец и перекрестился. Вальпот, несмотря на ужас от увиденного, старался сохранять ледяное спокойствие. — В лечебные покои его. В отдельную келью, живо, — скомандовал он. — Посторонних не впускать, братьям сказать, что у парня открылась легочная гниль. О порезах никому ни слова. Если госпитальеры пронюхают про это, нас всех обвинят в колдовстве.

***

Следующие четыре дня превратились для Дома Святой Марии в ад. Гилберт бредил в лихорадке, тело то и дело сводило судорогой. Он то затихал, то начинал метаться по соломенному тюфяку, хрипя на ломаном латинском и немецком языках молитвы, требуя воды и умоляя кого-то «держать строй». Старина Генрих лично менял ему повязки, которые за час пропитывались кровью и гноем. Лекари разводили руками: появление ран не поддавалось никакой логике. Тело изуродовано так, будто ребенок побывал в самой гуще сечи, хотя он не покидал пределов подворья. И больше всего их удивляло то, что мальчишка при наличии таких травм до сих пор остается жив. На пятый день в ворота Акры постучали. Ошметки немецкого авангарда, тех самых бременских и любекских купцов, что еще совсем недавно делили с Гилбертом черствый хлеб и сушеный инжир в Акре, попали в глухую засаду сил султана Аль-Адиля под Яффо. Конница сарацин зажала немецкие отряды в песчаных дюнах, отрезав от редких колодцев. Потери были крайне тяжелые. Немногие выжившие вернулись назад, привезя на телегах остатки тел погибших братьев. Воздух на площади мгновенно пропитался тяжелым, сладковатым запахом разложения от трупов, что уже успели изрядно подпортиться на солнце за время пути. Вальпот, Генрих и брат-писарь спустились в полуподвальное прохладное помещение госпиталя, куда только что перенесли тела для подготовки к погребению. — Начнем с брата Иоганна. Держи факел, — негромко сказал настоятель, передавая источник света Генриху, и стал снимать холстину с первого тела. Кольчуга на том была изорвана, на пол со звоном упала пара разбитых колечек. Аккуратно стянув с бременского купца остатки обмундирования и рубахи, Вальпот смочил кусок сукна в чаше с водой и начал омывать покойника, стирая с ран запекшуюся кровь. — На голове вмятина в форме подковы, по нему изрядно потоптались, — монотонно пробормотал он. — Вижу глубокий рубленный удар от левого плеча через всю грудь к правому бедру. Генрих, державший факел, и тоже осматривающий тело покойного, вдруг замер. Огонь в руке дрогнул, отчего по каменным стенам поползли ломаные тени. — Брат Вальпот… — сипло позвал настоятеля моряк. — Взгляни. — Что там у тебя? — Магистр госпиталя поднял голову. — Этот удар ничего не напоминает? — Генрих свободной рукой указал на характерный изгиб раны на груди Иоганна. В самом центре порез делал небольшую зазубрину, там, где лезвие наткнулось на пряжку портупеи и соскользнуло, разрывая плоть до самого ребра. Вальпот взглянул на рану и нахмурился, не понимая, к чему клонит подчиненный. Но в следующую секунду в памяти с пугающей отчетливостью всплыла картина из запертой кельи, где лежал бредивший Гилберт. Вчера вечером он наблюдал, как Генрих накладывал мальчишке чистую холстину на грудь. И там, прямо поверх бледной детской кожи, тянулся точно такой же рваный порез с такой кривой зазубриной в форме крючка посредине грудины. Вальпот тут же выхватил факел из рук и присмотрелся еще ближе, после чего с прищуром обернулся на остальные тела, лежащие на полу. — Тащи следующего, — скомандовал он. Следующим было тело молодого брата-сержанта из Любека. Вальпот быстро наотмашь сорвал с него окровавленный плащ, и стал быстро стирать кровь, тщательно всматриваясь в характер ран. — Взгляни на шею. У твоего мальчишки есть подобная отметина? — дернул он Генриха за рукав, указывая на уже почерневший глубокий след от сарацинской стрелы с тремя зазубринами на наконечнике. Едва взглянув, старый моряк тут же в ужасе перекрестился дрожащей рукой. — Этого не может быть… — прошептал он. — Я видел у него на шее точь-в-точь такую же рану. Что это, брат Вальпот? Может мальчишку сглазил кто? Настоятель тем временем уже подошел к куче оставшихся тел и стал сдирать с близлежащих холстины, поверхностно осматривая останки. «Припадок Гилберта в кузнице во время заката пять дней назад и схожие ранения. Со слов выживших именно тогда сарацины зажали отряд в дюнах…» — Вон отсюда, — тихо, но так, что спорить было невозможно, скомандовал Вальпот писарю, который испуганно переминался с ноги на ногу у двери. — И забудь всё, что здесь слышал. Если хоть одно слово выйдет за пределы этого подвала, пойдешь под сарацинские сабли в первых рядах. Как только испуганный парниша выскочил за дверь и его шаги стихли, настоятель повернулся к Генриху. — Сообщи мне, как мальчишка очнется. Хочу с ним поговорить. Что-то мне подсказывает, что несмотря на все, что с ним произошло, в отличие от наших собратьев он выживет.

***

После припадка в кузне Гилберта заперли в отдельной келье лечебных покоев. Он пять дней пролежал пластом, бледнее некуда, а на шестой день пошел резко на поправку с пугающей скоростью. Шрамы на теле стали затягиваться прямо на глазах у изумленного моряка, который в этот день по привычке зашел к своему воспитаннику, как только закончилась похоронная процессия. Ближе к вечеру Вальпот пришел в келью лично, выгнав всех лекарей и даже Генриха, и уселся на деревянную скамью, подле кровати больного, который уже пришел в себя и сидел на соломенном тюфяке, подтянув колени к подбородку и съежившись, словно затравленный волчонок. — Хватит отлеживаться, малый, — глухо сказал Вальпот, пытаясь вглядеться в лицо ребенка, которое тот старательно прятал. — Я знаю, что ты меня слышишь, — устало вздохнул настоятель. — Завтра в порт приходит бременский когг. Пойдешь на нем в Бремен. Устроим тебя при монастыре, будешь прислуживать на кухне, а здесь тебе делать нечего. — Я не поплыву! — резко отрезал Гилберт, подняв голову и открывая осунувшееся лицо. Болезненный взгляд с недобрым блеском в упор прожигал фигуру, сидящую напротив. — Я должен быть здесь. Мой дом здесь, Вальпот фон Бассенхайм*. Лицо Вальпота удивленно вытянулось от услышанной дерзости. Этот безграмотный доходяга смел бросать ему в лицо его полное родовое имя, точно они были равны по крови. На подворье никто, кроме высших чинов, не позволял себе подобного тона. — Что ты мелешь, щенок? Дерзить мне вздумал? — Вы хоронили сегодня их, — тихо прошептал Гилберт. — Брата Иоганна и сержанта из Любека, и остальных… Я знаю, как они умерли, — он шмыгнул носом, и в этот миг снова стал похож на обычного ребенка, испуганного ночным кошмаром, словно никакой чертовщины с ним не происходило в последние дни. — Иоганну сабля вошла под левое плечо и дошла до ребра, там еще пряжка портупеи погнулась… А мелкому стрела шею разорвала. Я видел, как всадники добивали их и остальных наших братьев в песках. Я словно был там, в каждом из них. Вальпот медленно поднялся с лавки, подошел к юнцу, протянул руку, словно хотел погладить, и тут же резко схватил того за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. — Откуда мне знать, что твои слова не лихорадочные бредни? — процедил сквозь зубы, всматриваясь в горящие рубиновые глаза. Мальчишка дернулся от неожиданной хватки, но вырываться не стал, а лишь упрямо глазел на настоятеля и криво оскалился. — Я знаю, что вы прячете в своей чернильнице, Бассенхайм, — тихо произнес Гилберт. Голос его странно изменился, утратив детскую живость и став непривычно сухим. — Вы хотите, чтобы мы сменили госпитальные плащи на рыцарские гербы и обратили саму нашу веру в оружие. Если вы меня прогоните, ваши будущие рыцари упадут, так и не успев обнажить мечи. Их постигнет судьба наших братьев, что несколько дней назад кричали там, в песках, когда их затаптывала конница султана. Мальчишка говорил это без тени ребяческой запальчивости и детской капризности, глядя прямо в глаза схватившему. В эту секунду настоятелю показалось, будто перед ним сейчас сидит не шестилетний малютка, а нечто другое… Словно с ним заговорило само израненное братство, знающее цену каждой капле пролитой крови. Вальпот замолк. Никому еще не было известно о планах на будущее госпиталя, кроме него самого. Он еще некоторое время молча всматривался внимательно в лицо этого странного мальчишки, словно пытался убедиться, что тот не одержим и точно в здравом уме. Тяжелая фигура полностью закрыла свет от масляной лампы, погрузив ребенка в тень. До этого дня магистр всеми силами скрывал этого несносного, вертящегося под ногами, сироту от всевидящих очей старших орденов и закрывал глаза на любые странности и его внешность лишь только потому, что подкидыш своей силой приносил пользу. Но едва тот занемог, Вальпот тут же решил избавиться от обузы, ведь не приведи Господь, что будет, если французские магистры из ордена госпитальеров или папский легат прознают, какая чертовщина творится в стенах немецкого подворья! Обвинение в колдовстве похоронило бы все надежды на независимость. Однако… Если этот ребенок — на самом деле дух, воплощение их немецкого братства, то это знак и доказательство их священного права на суверенитет. Им больше не будут нужны милости иерусалимских королей и покровительство других орденов, ведь у них появилось свое собственное чудо, которое поможет им обрести независимость. Признать живое воплощение — значит пойти против догматов Церкви. Магистр госпиталя оказался на перепутье, но страх перед кострами инквизиции начал медленно отступать, усиливая жажду открывающейся перед ним власти. В голове вертелась одна мысль: «А что если это действительно так?» Наконец, он отпустил подбородок ребенка и медленно выпрямился, не отводя взгляд. — На севере, в саксонских землях, старики у костров до сих пор шепчут о духах земли, что спят в камнях и просыпаются, лишь когда проливается кровь племени. Церковь велит нам забыть эти бредни. Да и сам я, — на выдохе произнес он и усмехнулся, —… читая в Майнце римские хроники о невидимых стражах городов, которые истекают кровью при разрушениях стен, лишь смеялся. До последнего думал, что это сказки язычников, пока не увидел твои раны, Гилберт. Получается, ты наш страж? — тихо, с трудом прошептал Вальпот, словно боялся признаться в собственной ереси. «В конце концов, если бы ты жаждал нашей погибели, ты бы уже давно обрушил на нас эту ярость...» — Хорошо. Ты останешься, — он вынес окончательный вердикт. — Но с этого дня ты не посмеешь отходить от меня ни на шаг.