Глава 9

Две недели пролетели смазанным, дёрганым клином. Лиза училась жить заново — в самом прямом, физиологическом смысле. Сначала - просто дышать, не хватаясь за грудь при каждом вдохе. Потом - сидеть, не опираясь на подушки. Затем - вставать и делать те самые десять шагов до двери и обратно, которые ещё неделю назад казались подвигом. Нина Георгиевна гоняла её нещадно, но в этой жестокости было больше материнской заботы, чем в иных ласковых словах. Кореец появлялся каждый день. Неизменно - под вечер, когда спадала дневная жара и длинные тени от заколоченных окон перечёркивали пол палаты косыми линиями. Он приносил то яблоко, неизвестно где раздобытое, то пачку дешёвых сигарет, которые она всё ещё не курила, но хранила в тумбочке - как напоминание о том рассвете на крыше, то просто садился на табурет и молчал. И это молчание было не тягостным, а почти уютным - как старое, выношенное одеяло, под которым можно наконец-то согреться. Седой, которого наконец-то поставили на ноги, уже ковылял без костыля и грозился вернуться в строй к концу месяца. Он зашёл попрощаться перед выпиской - их эвакуировали разными бортами, в разные госпитали - и долго тряс её здоровую руку, хмуря седые брови. - Ты это... Береги себя, Сойка. - Сказал он, задерживая её ладонь в своей. - Такие, как ты, на вес золота. Не лезь больше под пули, поняла? - Это ты мне говоришь? - Она слабо усмехнулась. - Ты, который с простреленной ногой рвался обратно в окоп? - Ну так я старый дурак. А ты - молодая. Тебе ещё жить и жить. - Он на секунду замолчал, глядя куда-то поверх её головы. - Знаешь... У меня дочка примерно твоего возраста. Я её уже три года не видел. Связи нет, только письма через оказию. - Он моргнул, прогоняя непрошеную влагу. - Ладно, заболтался я. Увидимся ещё, Сойка. На том свете или на этом, но увидимся. Он ушёл, прихрамывая, но с высоко поднятой головой, и Лиза долго смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди что-то щемит — не от ранения, от чего-то другого. *** Дорога до аэродрома, на котором её и ещё троих тяжело раненых ждал старенький, потрепанный Ми-8, пропавший керосином и чем-то похожим на пороховую гарь, заняла примерно сорок минут. "УАЗ", прозванный в народе "Буханкой" трясло на ухабах, отчего девушка постоянно морщилась от боли. Кореец, сидел рядом с ней, держа девушку за руку. На полу, на носилках лежал бледный, словно лист бумаги, лежал ещё один боец. У самого борта её ждал Бабай. Майор стоял, вытянувшись во весь свой богатырский рост, и ветер трепал его седой ёжик. Он молча пожал ей здоровую руку — крепко, по-отцовски, и сунул в карман её куртки сложенный вчетверо листок. - Сопроводительное документы. - Он протянул их Корейцу. - И ещё кое-что. — Пробасил он, наклонившись к самому уху, чтобы перекричать вой двигателей. - Это приказ о твоём переводе в распоряжение тылового госпиталя. На три месяца, не меньше. И не спорь, сержант. Рапорт на досрочное возвращение даже не приму, поняла? - Он сурово взглянул на девушку. Лиза открыла было рот, чтобы возразить, что три месяца для неё - это слишком много, но поймав на себе взгляд Стаса - тут же осеклась, лишь недовольно сморщив носик. Кореец молча кивнул. Его лицо, похудевшее и осунувшееся за эти дни, оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Он помог Лизе забраться в нутро вертолёта, усадил на жёсткую откидную скамью, закрепил ремни. Борт был почти пуст — только двое носилок с замотанными в бинты бойцами в дальнем конце да груда ящиков с боеприпасами, которые везли в тыл на перезарядку. Винты Восьмерки взревели и машина, пошла вверх. Гул двигателей стал ровнее. Кореец опустился на скамью рядом с ней, плечом к плечу. От него пахло всё теми же сигаретами, ружейным маслом и войной - запахом, который, казалось, въелся в него намертво. Лиза прикрыла глаза и впервые за много дней позволила себе расслабиться. Не спать - именно расслабиться, чувствуя, как вибрация от работающих винтов расходится по телу, как под боком надёжно упирается в неё плечо Стаса, как холодный воздух с привкусом керосина обдувает лицо. Он посмотрел в иллюминатор — серые, набухшие влагой облака, цеплялись за лопасти винтов, оставляя на плексигласе мутные потёки. Внизу, под брюхом вертолёта, проплывала израненная земля: квадраты выгоревших полей, нитки окопов, тёмные заплатки леса, изъеденного артиллерией, как оспой. Где-то там, за горизонтом, оставались Седой, Студент, Бабай и ещё десятки тех, с кем он делил один подвал, один сухпаёк и один страх на всех. Лиза открыла глаза и тоже посмотрела в иллюминатор. Потом перевела взгляд на правую руку, лежащую на собственном колене. Левая же - была на перевязи и покоилась в районе солнечного сплетения. Обе руки все ещё слегка подрагивали. Нина Георгиевна говорила, что это пройдёт, нужно только время и упражнения. Но время тянулось медленно, а упражнения отзывались болью в ещё не сросшейся лопатке. - Тут Бабай передал, сказал, чтобы ты прочитала это после приземления... - Проговорил Стас, перекрикивая гул винтов и слегка коснувшись руки Лизы. Лиза вопросительно подняла бровь, но Стас лишь пожал плечами, давая понять, что сам не в курсе. Он действительно не знал. Майор передал конверт накануне, когда они грузились в «буханку», и велел не вскрывать. «Там ничего срочного. - Сказал он тогда. - Просто... Пусть у неё будет». Вертолёт снова тряхнуло, на этот раз сильнее. Лиза поморщилась, и Кореец инстинктивно положил ладонь ей на колено - не как мужчина женщине, а как командир бойцу, проверяя, на месте ли. Но его пальцы задержались на секунду дольше, чем требовалось, и она это заметила. Он тоже заметил, что она заметила, и отдёрнул руку, сделав вид, что поправляет лямку разгрузки. - Стас... - Она ответное кинулась его плеча. - М? - Мужчина снова поднял взгляд на подругу. - Почему ты подал этот рапорт? - Поинтересовалась Лиза, глядя ему в глаза. - Потому что не мог иначе. - Ответил он. Вертолёт гудел, где-то позади стонал раненый боец на носилках, борттехник перекрикивался с пилотами. Всё это сливалось в привычный, почти родной шум, и в этом шуме его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. - Я тебя на крышу вывел. Я... Хотел показать тебе рассвет, хотел, чтобы ты... Ожила немного. - Проговорил Стас. - А вместо этого - снайпер, пуля, ты в луже крови. - Он сжал челюсти, и желваки заходили под кожей. - Я должен был проверить колокольню. Должен был выставить посты. Я, командир группы, мать твою, облажался, как салага. - Выпалил он, опустив взгляд в пол. - Стас… - Она попыталась сесть прямее, превозмогая боль в простреленной лопатке. - Посмотри на меня. Он поднял глаза нехотя, словно боялся того, что в них увидит. Но Лиза смотрела без укора. В её всё ещё бледном, осунувшемся лице не было ни тени обвинения. - Ты не облажался. - Она говорила тихо, экономя дыхание, но каждое её слово падало тяжело, как гильза на бетон. - Ты вытащил меня из-под обстрела. В библиотеке. В овраге. На крыше. Ты держал меня за руку все эти дни, пока я валялась без сознания. - Проговорила она, делая небольшие паузы, чтобы отдышаться. - Думаешь, я не знаю? Нина Георгиевна рассказала. Ты не спал четверо суток. Четверо, Стас. И подал этот чёртов рапорт, потому что не мог иначе. Я понимаю. Я всё понимаю. - Она устало откинулась на жёсткую спинку скамьи, переводя дыхание. Левое лёгкое всё ещё напоминало о себе тупой, ноющей болью при каждом глубоком вдохе, но сейчас эта боль была почти приятной - она означала, что она жива. Гул двигателей заполнил паузу, и где-то в хвосте вертолёта санитар поправлял капельницу стонущему бойцу. Кореец сидел неподвижно, глядя в пол, и только желваки всё ещё ходили под кожей - быстро, судорожно, словно он пережёвывал её слова, пробовал их на вкус, но не мог проглотить. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он заговорил снова. Голос его звучал глухо, но ровно - так, как раньше, до того утра на крыше. - Когда я накрыл тебя собой, там на крыше... - Снова проговорил мужчина. - Как разливается пятно крови по твоему плечу... - Он осёкся, подбирая слова. - Я думал, всё. Я думал, что потерял тебя. Как тогда, в первую нашу кашу, когда ты ещё салагой была и чуть под гусеницы не угодила. Но там я успел. А тут... - Он медленно выдохнул. - Ты лежала такая маленькая, такая бледная, и я вдруг понял, что, если ты не очнёшься - я себе этого не прощу. Никогда. - Он тяжело сглотнул. Лиза молчала, понимая, как дорого и тяжело ему даются эти слова. Кореец вообще не был мастером длинных исповедей, предпочитая приказы, короткие команды и сухие рапорты. Но сейчас он говорил, и каждое слово будто выдирали из него клещами, оставляя кровоточащие раны. - Когда тот хирург вышел к нам и сказал, что ты будешь жить... - Кореец снова опустил взгляд в пол. - Только тогда я смог выйти на улицу и просто выкурить пол пачки за раз... С меня словно упал этот груз... - Проговорил он. - А потом я подал этот рапорт... - Зачем? - Поинтересовалась девушка, все ещё глядя на командира. - Затем, что ты мне нужна! - Он наконец поднял на неё глаза и в тёмных, почти чёрных зрачках пылало что-то, чему он сам, кажется, не знал названия. - Живая. Рядом. Там, где я могу тебя видеть и знать, что ты в порядке. - Выпалил мужчина. - А не за триста километров, в госпитале, куда я не могу приехать, потому что завтра снова на передок. Я не могу командовать и думать, жива ли ты. Не могу. - Он снова замолчал и отвернулся к иллюминатору. Лиза проследила за его взглядом. Внизу, под брюхом вертолета, уже не было ни окопов, ни воронок. Земля становилась ровнее, зеленее, кое-где мелькали черепичные крыши уцелевших хуторов и тонкие нити дорог, по которым ползли редкие машины — не военные, а гражданские, обычные. Где-то там, за горизонтом, была та самая мирная жизнь, о которой они все мечтали, но которую почти забыли за месяцы боёв.