Глава 19

Две недели пролетели быстрее, чем ожидалось. Лиза рвалась в строй уже на десятый день, но Айболит был непреклонен: «Рёбра, лейтенант, за две недели не срастаются. Сиди и не рыпайся». Кореец, который теперь проводил в медпункте почти всё свободное время, поддерживал медика с каким-то мрачным удовлетворением. - Она и без того себя не бережёт! - Говорил он Айболиту. - Пусть полежит. - Я слышу всё! - Отвечала Лиза из-под одеяла и тут же получала от фельдшера порцию нравоучений о том, что снайперы не бессмертные, и если она не научится ждать, то однажды не дождётся и выстрела. - Эй, привет. - Кореец тихо приоткрыл дверь и заглянул в импровизированную палату, в которой располагалось четверо бойцов. - Бабай передаёт, что ты, лейтенант, козлиная морда. - Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. - И что впредь без приказа из расположения - ни ногой. А то он тебя лично под трибунал отдаст. - Проговорил Стас, внимательным взглядом окидывая Лизу с ног до головы. - Передай товарищу майору, что я всё поняла. - Лиза опустила взгляд. - И что больше не повторится. - Тут очередное письмо от Седого пришло. - Он протянул сложенный пополам конверт в руки девушки. - Что, уже наябедничал на меня? - Лиза попыталась рассмеяться, но болезненно поморщилась. Лиза взяла бумагу, развернула. Почерк Седого - неровный, старческий, но твёрдый: «Сойка, Дошли до меня вести. Сидишь там в медпункте, бока залечиваешь. А я тут салаг гоняю - уму непостижимо, какие они зелёные. Ты бы их, как нас когда-то, в лесополосу на пару дней - глядишь, и толк был бы. Но не о том. Кореец написал мне, как ты там с пленом - молодец. Не сдалась, не ссыкло. Я в тебе не сомневался. Такие, как ты, живучие. А если живучие - значит, нужные. Берегите друг друга, дурёхи. Оба. Я за вас переживаю, как за своих. Приеду - напою чаем и матом накрою за то, что рисковали. Твой Седой. P.S. Корейцу передай: если ещё раз позволит тебе одной по ночам шастать — приеду и накостыляю лично, не глядя на звание.» - Читай. Там и тебе досталось. - Лиза улыбнулась - криво, но искренне, и протянула письмо Стасу. Кореец пробежал глазами строчки, хмыкнул. - Седой - старый пердун. - Сказал он без злобы. - Но прав. - В чём? - Удивлённо переспросила она. - В том, что мы друг без друга - никак. - Он сложил письмо и убрал в карман. - Так что не вздумай больше геройствовать в одиночку. Поняла, лейтенант? - Кореец нахмурил брови. - Поняла, товарищ капитан. - Она посмотрела на него - на израненного, уставшего, вечно хмурого Корейца, который любил её той любовью, о какой в мирной жизни и не мечтают. - Надо бы что-то в ответ ему написать… Принесёшь листочек с ручкой? «Седой, батя. Прочитала твоё письмо. Спать хотела, а теперь сижу, улыбаюсь, и Айболит ругается — говорит, швы разойдутся. А я ему: «Терпи, доктор, это письмо от самого Седого, тут не до швов». Да, влипла я знатно. Ты бы видел рожу того, кто меня в подвале держал… хотя нет, не видел бы - Кореец его снял, пока я в отключке была. Говорят, красиво получилось. Я только мокрый пол и запах крови запомнила. И Петро этого, с перемотанной башкой. Думал, если меня побьёт - брата воскресит. Зря он так думал. Своих мне жалко. Чужих - нет. Ты меня учил. Стас, кстати, из пекла вытащил. Прибежал, весь чёрный, глаза горят - сразу видно, что не спал двое суток. Орал на меня потом, как ненормальный. Прямо как ты в первый раз, когда я «сотку» на плацу разбила. Но я молчала - заслужила. Из новостей: Ворона оклемалась, бегает за мной хвостом, просит научить стрелять с левой. Я говорю: «Сначала заставь свою СВД слушаться». Упрямая, как я в двадцать лет. Ты бы её - в лесополосу на недельку, глядишь, снайпер вышел бы. Коля (Студент) опять притащил мне шоколад. Бережёт меня, придурок. А Шмель пулемёт начистил так, что в него смотреться можно. Про Малого молчу - он из меня мумию делает, каждый день бинты меняет. А Кореец… Мы с ним теперь, Седой. Всерьёз. Ты не ругайся, сам же в письме писал - «берегите друг друга». Вот и бережём. Только он теперь дышать на меня боится, а я его за это гоняю. Живём. Ты там салаг не очень гоняй, а то они тебя бояться будут сильнее, чем дронов. Приезжай лучше - чай пить и матом крыть. Мы тебя с борщом встретим. Нина, повариха наша, уж постарается. И ты мне тут не смей помирать в тылу, понял? Мы на передке живы, а ты там - и вдруг болячки одолеют? Нет уж. Ты злой. А злые - живучие. Твоя наука. Целую, батя. И ругаю. Заодно. Твоя Сойка. P.S. Стас сказал, что, если ты ему ещё раз пригрозишь накостылять - сам приедет и поможет. Мы вас обоих потом отпаивать будем. Так что жди. P.P.S. Письмо твоё порвали, когда меня взяли. Но я его наизусть помню. Особенно про «не лезь под пули по-глупому». Обещаю попробовать. Но не факт, что получится.» Письмо ушло с оказией через два дня — вместе с колонной снабжения, уходившей в тыл. Лиза сидела на крыльце медпункта, кутаясь в видавшую виды фланелевую куртку, и смотрела, как «УРАЛ» с боекомплектом медленно переваливается через ухабы, исчезая в серой пелене утреннего тумана. Плечо ныло, рёбра отзывались тупой болью при каждом вдохе, но внутри было странно спокойно. Война никуда не делась — где-то за лесополосой методично ухали миномёты, рвались снаряды "Града" и С-400, и земля под ногами вздрагивала привычной, почти родной дробью. Но сегодня эти звуки не сжимали сердце ледяными тисками. Сегодня они просто были. Кореец вышел из здания МТС, на ходу застёгивая разгрузку. Увидел её на крыльце, нахмурился, но ничего не сказал. Только присел рядом, сунул в руки кружку с горячим чаем. Лиза взяла, не глядя. Пальцы всё ещё плохо слушались после хомута, но чай грел ладони, и это было почти счастьем. - Айболит разрешил? - Спросил он, кивая на её куртку. - Айболит сказал, что я - его личная головная боль. - Она криво усмехнулась. - И что, если я не буду дышать свежим воздухом, он меня свяжет и уколет чем-нибудь успокоительным. - Стас. - Тихо позвала Лиза. Парень молча повернулся к ней, подняв взгляд и глядя прямо в глаза. В его узких, почти чёрных глазах плескалась усталость - та самая, которую не прогонишь ни сном, ни отдыхом. Усталость человека, который слишком долго нёс на себе чужие жизни. - Прости меня... - Девушка внезапно потупила взгляд в землю. - Я не должна была так поступать. - Я знаю... - Ответил он. - Ты не дура. Но я всё равно буду бояться. - Произнес Кореец. - Каждый раз, когда ты уходишь на задание. Каждый чёртов раз. Она сделала глоток чая. Горло саднило - последствия той ночи, когда она кричала, выплёвывая проклятия в лицо Петро. Но чай был сладким, почти приторным — кто-то из поваров пожалел её, положил лишнюю ложку сахара. - Вставай. - Кореец поднялся, протянул ей руку. - Пойдём. Бабай сказал, что через час будет разбор полётов. И присутствие твоё, лейтенант, обязательно. - Проговорил парень. - А моё мнение? - Лиза позволила помочь себе встать - левая рука всё ещё плохо слушалась. - Твоё мнение, лейтенант, - Бабай вышел из штаба и тяжело опустился на ящик, стоящий у крыльца, - будет выслушано после того, как я выскажу своё. А моё мнение таково: Сойка - коза упрямая, и её надо привязать к батарее, чтобы никуда не лезла. - Он сурово свёл брови, но в глазах плясали смешливые чертики. - А вы, товарищ капитан, - перевёл он взгляд на Корейца, - смотрите за ней лучше. А то у меня уже седина от вас двоих не по дням, а по часам растёт. - Так она у вас давно белая, товарищ майор. - Парировал Кореец. - Это вы, сволочи, меня таким сделали! - Бабай рассмеялся раскатисто, по-отечески, и Лиза вдруг почувствовала, как отпускает та невидимая пружина, что сжимала её грудь все эти дни. Они стояли втроём на крыльце бывшей машинно-тракторной станции, и утро медленно вступало в свои права. Туман редел, открывая израненную землю, чёрные провалы воронок, остовы сгоревшей техники. Но где-то там, за линией лесополосы, пела птица - надрывно, отчаянно, словно пыталась перекричать саму войну. *** Через неделю Лизу выписали из медпункта. Айболит, хмурый и ворчливый, сунул ей в руки список лекарств и строго-настрого запретил стрелковые нагрузки ещё на месяц. Она кивнула, с деланой серьёзностью спрятала бумажку в карман и тут же отправилась на стрельбище, где Ворона уже третьи сутки сама, без команды, отрабатывала поправки на ветер. - Товарищ лейтенант! - Девчонка увидела её, вскочила, вытянулась по стойке смирно. - Вольно, Маш. - Лиза улыбнулась и махнула рукой. Кореец смотрел на них с крыльца МТС, прихлёбывая остывший чай из кружки. Студент примостился рядом, молча чистил пулемёт. Шмель и Грач, сидя на бревне, о чём-то негромко спорили. Малой, как всегда, возился с санитарным ранцем, перекладывая бинты и ампулы. - Смотри. - Студент кивнул в сторону стрельбища. - Девки опять за своё. Ты бы их разнял. - Николай рассмеялся. - Неа, бесполезно. Пускай занимаются. - Усмехнулся Кореец. - Они теперь сами по себе. Точнее - она, Сойка, эту Ворону так натаскает, что мы и пикнуть не успеем. – Проговорил Стас. - Ну, тебе с ней жить! - Хмыкнул Николай. - Так что терпи, командир. - Привык уже. - Кореец допил чай и поставил кружку на перила. - Давно. Осень перешла в зиму незаметно, как и всё на войне. Снег выпал внезапно, укрыв израненную землю белым, почти мирным покрывалом. В расположении стало чуть тише - вражеская авиация почти не летала в такую погоду, миномётные обстрелы стали реже. Но Лиза знала: это затишье перед новой бурей. Они готовились. Она сидела в их с Корейцем отсеке, на том самом ящике из-под снарядов, и чистила «Винторез». Левая рука слушалась уже почти идеально - сказались ежедневные тренировки. Правая, которую изуродовали в подвале элеватора, всё ещё ныла на погоду, но швы давно сняли, и шрам, багровый, неровный, стал привычной частью её тела. - Лизка! - Кореец вошёл, стряхивая снег с камуфляжа. - Бабай вызывает. Говорит, разведка донесла - корректировщик на старом элеваторе. Тот самый, что мы полгода назад зачищали. Опять засел. - Он помолчал. - Работа есть. Она подняла на него глаза. В них не было страха. Не было холода, который спасал её раньше. Было что-то другое. Спокойствие. Уверенность. Жизнь, которая, несмотря на все шрамы, всё равно пульсировала в каждой клетке. - Когда выдвигаемся? – Тихо спросила она. - Через час. – Ответил Стас. Она кивнула, в последний раз провела ветошью по стволу, передёрнула затвор. Винтовка легла в руки как родная - продолжение её самой. Война не считает время. Она просто ждёт. Но они больше не ждали. Они действовали. И в каждой новой атаке, в каждом выстреле, в каждом утре, которое они встречали вместе, была та самая жизнь — та, за которую стоит сражаться. Та, за которую стоит умирать. Но лучше — за которую стоит жить. Жить назло всем «птичкам» с тепловизорами. Жить вопреки миномётным налётам. Жить, чтобы снова и снова видеть эти пятнадцать минут до утра — самое опасное время на войне, но и самое прекрасное. Потому что за этими пятнадцатью минутами всегда наступал рассвет. А рассвет — это шанс. Начать сначала. Простить. Любить. Выжить. И они выживали. Все вместе. Каждый день. Каждое утро. Потому что война не считает время. Но они считали. И дорожили каждой секундой.