Эпилог. Он

Прошло уже несколько лет, а кажется, будто всё случилось вчера. Я всё ещё отчётливо помню тот день: прохлада тайных ходов, слабый отблеск света моего фонаря на каменных стенах, запах воска и нотной бумаги, доносящийся из дальних уголков театра. Я тогда бродил по своим владениям, по тем скрытым коридорам, что известны лишь мне одному. Проверял, всё ли в порядке, прислушивался к звукам оперы, доносившимся сквозь каменные плиты... И вдруг голоса... Лёгкие, мелодичные, словно две птички перекликаются на заре. Две девушки, совсем юные, новенькие в театре. Они сидели в самой дальней гримёрке, не подозревая, что кто‑то может их услышать. Разговаривали о любви. Просто, искренне, без пафоса. Так говорят те, кто только начинает открывать для себя это чувство. Я невольно замер. В груди что‑то болезненно застонало. Слова их были простыми, но в них звучала такая чистота, такая надежда... Я стоял, затаив дыхание, и вдруг поймал себя на мысли: я завидую им. Завидую их способности так легко говорить о том, что для меня было чем‑то далёким, почти нереальным. А потом они запели. Всего несколько нот, и мир вокруг изменился. Звуки наполнили пространство, проникли в самые тёмные уголки души, растопили лёд, сковывающий её столько лет. Я не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд, наблюдая сквозь двойное стекло, которое с их стороны выглядело как обычное зеркало. Но уже тогда что‑то подсказало: одна из них — особенная. Она привлекла меня красотой, но не той, что бросается в глаза сразу. Её красота была в движении, в улыбке, в том, как она держала голову, когда пела. Затем захватила душу голосом — чистым, сильным, способным тронуть даже камень. А окончательно покорила характером. Помню, как я часто видел её одну в гримёрке или репетиционном зале, когда все уже разошлись. Остальные устали, захотели отдохнуть, а она осталась. Снова и снова повторяла сложные фрагменты, пока не добивалась идеала. Трудолюбие, упорство — в этом была вся она. И в тот миг я понял: она должна быть моей. Только моей. Никто другой не достоин видеть её такой — сосредоточенной, прекрасной, полной внутренней силы. А как она противостояла Карлотте! Не с криками, не с грубостью — с достоинством. Спокойно, твёрдо, но без агрессии. Это восхитило меня. Она не боялась отстаивать то, что считала правильным, даже если против неё выступала примадонна театра. И в тот момент во мне что‑то щёлкнуло: я готов был стереть Карлотту с лица земли, лишь бы никто больше не смел давить на неё, не смел омрачать её дни. Хитрость и находчивость проявились в письмах, что она писала Призраку Оперы. Она искала сотрудничества, пыталась понять, договориться. И делала это так тонко, так умно... Не удивлюсь, если она на тот момент уже знала, кому пишет. Думаю, она давно обо всём догадалась, но не говорила, не давила. Не хотела смущать, ставить в неловкое положение. В этом была её особая деликатность, и именно это заставляло меня желать её ещё сильнее. Я хотел, чтобы она смотрела только на меня, думала только обо мне, дышала только ради меня. Поражало бесконечное терпение и доброта. Она никогда не настаивала на том, чтобы я снял маску. Никогда не пыталась заглянуть за завесу тайны, если я не был готов. Даже когда я признался, что обманывал её, притворяясь Ангелом, она не отвернулась. Не осудила. Была ласкова, спокойна, словно знала что‑то, чего не знал я. И тогда я впервые почувствовал: меня любят ради меня самого. Не за маску, не за тайны, не за силу, а за то, кто я есть на самом деле. Это потрясло меня до глубины души. И медальон... Она могла пожелать что угодно. Власть, славу, богатство — всё было бы в её руках. Но она отдала его мне. Отдала знак, который должна была передать своему суженому, и сделала это ради меня. Позволила мне прожить счастливую жизнь рядом с ней. В тот момент я поклялся себе: я сожгу весь мир дотла, если это понадобится, лишь бы она всегда оставалась со мной. Лишь бы её взгляд, её улыбка, её голос были моей реальностью — единственной и неповторимой. И теперь стоя здесь, держа её руку в своей, я понимаю: всё, что было до неё, — лишь тени, наброски, подготовка к настоящему. Она — мой свет, моя музыка, моё дыхание. И я клянусь, что каждый мой шаг, каждое моё действие будет направлено на то, чтобы она никогда не пожалела о своём выборе. Чтобы знала: она любима так, как никто и никогда не был любим прежде. И что я сделаю всё — абсолютно всё, — чтобы никто и никогда не смог отнять её у меня.