Глава 1 - Картина

      Александр Бурский жил в ритме бесконечного мерцания монитора. Его мир сузился до границ тихой двухкомнатной квартиры, где единственными собеседниками были системные уведомления и приглушённый гул кулера. Будучи айтишником старой закалки, он давно привык к однообразию удалёнки: здесь подправить код, там оживить капризный принтер, тут восстановить доступ к программе. Работа не вдохновляла, но стабильно обеспечивала его скромный быт. Вопреки стереотипам, Александр не походил на человека, проводящего по двенадцать часов в кресле. Широкие плечи, прямая осанка и цепкий взгляд выдавали суровое армейское воспитание отца, которое не позволило ему превратиться в бледную тень за монитором. Даже работая из дома, он сохранял железный распорядок и ту собранность, которая обычно присуща людям, готовым к внезапной сложной задаче. На его рабочем столе никогда не бывало мусора или немытых кружек. Всё разложено с геометрической точностью: клавиатура параллельна краю стола, блокнот для записей всегда на одном и том же месте. Единственным «излишеством» на его столе была старая чёрно-белая фотография отца в серебристой рамке. Решив очередную сложную задачу, Саша бросал на неё короткий, не цепкий взгляд и мысленно выдавал армейское приветствие — это движение глазами давно стало для него почти ритуальным. По вечерам он ходил в спортзал — в те часы, когда людей почти не оставалось. Не потому, что боялся их. Просто не любил внимание. Спортзал для него — это не место для общения, а своего рода «техническое обслуживание» собственного тела. Он относится к своим мышцам как к еще одной системе, которая должна функционировать бесперебойно. После тренировок с железом он любил плавать в бассейне, мышцы расслаблялись после тяжелых нагрузок, а сознание становилось ясным. Мысли приходили в порядок.        Мать он потерял в раннем возрасте. Она пропала без вести — просто однажды не вернулась домой со смены бухгалтера в банке. Ни тела, ни места преступления, ни следов так и не нашли. Просто растворилась в воздухе. В итоге всё свелось к одному простому, но неубедительному выводу: сбежала. Вся ответственность за воспитание и содержание двух сыновей легла на плечи отца — Бурского Анатолия Владимировича, старшего сержанта, инструктора по боевой подготовке. Человек суровый, закалённый армейскими кругами, он оказался перед задачей, которую не мог решить привычными методами: приходилось разрываться между закалкой молодых бойцов и воспитанием двух маленьких сыновей. Разделить этого он, конечно же, не смог, и просто применил к детям тот же устав. Подъём в семь, зарядка, короткая пробежка, завтрак. Дальше — школа — учёба, и ещё раз учёба. Так у Саши начинался каждый день, даже после того, как отец их покинул. Это были тяжёлые времена. Отцовской зарплаты старшего сержанта едва хватало на самое необходимое, и конец каждого месяца неизменно встречал их пустым холодильником. Рацион был скудным: в основном каши, хлеб да консервы, которые отец умудрялся добывать через знакомых снабженцев. О мясе и фруктах вспоминали по праздникам, если вообще вспоминали. Братья всё понимали и никогда не жаловались. Знали, что отцу тяжело. Знали, что помимо работы и быта его грызёт куда более страшная боль — та, что осталась после потери супруги. Эту боль он никогда не показывал, не говорил о ней, не срывался, не заливал алкоголем. Она просто жила в нём, как осколок, который нельзя достать, не повредив чего-то важного. И дети это чувствовали. Суровое детство оставило в Саше две вещи: железную самодисциплину и странную, на первый взгляд необъяснимую любовь к фильмам ужасов.       Началось это ещё в подростковом возрасте. Когда отец уходил на суточные дежурства, брат включал видак, и они допоздна смотрели всё, что удавалось достать у одноклассников: потрёпанные кассеты с размытым переводом, жуткие обложки, от которых кровь стыла в жилах, и этот особый, ни с чем не сравнимый трепет — когда экран гаснет, а ты ещё полчаса лежишь в темноте и прислушиваешься к каждому скрипу. Страх. Страх был настоящим — живым, осязаемым. И именно это делало его таким притягательным.       Ночами, перед сном, Саша представлял себя героем фильма ужасов. Он знал наперёд с кем столкнётся и как с ним бороться: в его воображении жертвы не спотыкались на ровном месте, не забывали фонарик в машине и не шли в подвал без оружия, чтобы спросить: "Кто там?". Он помогал им — подсказывал, направлял, а когда сам вставал в кадр, чтобы дать отпор тому, что пряталось в темноте, всегда побеждал. Это был его личный ритуал: переигрывать страх. Делать его управляемым. Превращать кошмар в сценарий, у которого есть конец — и конец этот всегда был в его пользу.       Отец был против того, чтобы дети забивали себе голову всякой ерундой. Он считал, что страшных вещей в мире полно и без ужастиков, и пытался приучить их к правильному, по его мнению, кино — военным фильмам, коих в то время было в избытке. Старшего, Димку, приучить удалось: тот почти всегда слушал отца беспрекословно, возможно, поэтому впоследствии и пошёл по его стопам — дослужился до звания, которое Саша уже и не помнил точно. А вот младший всегда противился. Возражал, делал нехотя, либо с точностью да наоборот. Запрет отца лишь сделал фильмы ужасов ещё притягательнее, ещё желаннее. Как-то он сказал фразу, которая въелась в память намертво: «Страх — это всего лишь чувство. А давая ему образ, ты делаешь его непобедимым». Саша запомнил её слово в слово. И сам того не осознавая, всю жизнь действовал с точностью до наоборот: он давал страху образ — на экране и в фантазиях, — чтобы сделать его управляемым. Ручным. Запретный плод с каждым годом становился только слаще.       Как-то раз в школе он выменял у Димкиного одноклассника фигурку Крюгера из фильма «Кошмар на улице Вязов» взамен на две видеокассеты редких в их краях хорроров. Так Саша приобрёл ещё одно увлечение — коллекционирование. Полка над телевизором в его комнате постепенно заполнялась мрачными артефактами: старые постеры, потрёпанные журналы с кадрами из культовых слэшеров, дешевые маски, которые он никогда не надевал, но любил разглядывать. Каждая вещь была не просто предметом — она была якорем, удерживающим то самое чувство живого, осязаемого страха. С годами увлечение не угасло — только набрало обороты. В своей квартире, уже будучи взрослым, Саша выделил для своих сокровищ целую комнату. Маска Джейсона, перчатка Фредди Крюгера, револьвер Сета из фильма «От заката до рассвета» — естественно, не боевой и, естественно, не оригинал, а копия. Но от этого не менее дорогая сердцу. Два шкафа, доверху наполненных фигурками из фильмов ужасов, подпирали стены, а свет в комнате был приглушён — ни одна лампа не била по глазам, лишь мягкие тени играли на полках, придавая коллекции ещё более зловещий, почти музейный вид.       Но одну фигурку — особенную — Саша держал отдельно. Он собрал под неё целый пьедестал: мёртвый грабоид, на котором стояли двое — Кевин Бейкон и Фред Уорд. Эту фигурку он сделал сам: напечатал на 3D-принтере, склеил, загрунтовал и раскрасил. Не то чтобы профессионально, но на твёрдую четвёрку с небольшим плюсиком. И она была ему дороже любого оригинала — потому что была своя.       Свободными вечерами Саша просматривал объявления на разных площадках, включая те, что доступны не всякому. Он искал то, что могло бы пополнить коллекцию, и не гнушался забираться в самые тёмные уголки сети. В один из таких вечеров, на сайте, живущем в darknet без лишних глаз, он наткнулся на лот с коротким названием: «Странно найденная картина». Фотографии были, но снятые явно на старый телефон. Даже сквозь пиксельную пелену проступало мрачное настроение. Картина в массивной раме из дуба — никакой позолоты, никакой мишуры. Дерево, потемневшее от времени до цвета влажной земли, казалось, хранило в себе прохладу только что пролитого дождя и запах сырой коры. Если присмотреться, в глубине волокон угадывался тусклый серебристый отлив, словно древесину пропитали лунным светом. По углам были расположены четыре символа:              Сломанное копьё с крестовой перекладиной — рукоять сломана ровно посередине. Внизу змей, прижатый обломком к земле, не поверженный-пригвождённый.              Восьмиконечная звезда лучом вниз, словно падающая. Сквозь неё проходит ключ с крестом на конце — он будто запирает падение на полпути. От верхнего края расходятся штрихи, похожие на перья.              Идеальный круг, к центру которого тянутся тринадцать звеньев цепи. В центре — пустота размером со зрачок. Звенья будто дрожат, но не могут сомкнуться.              Свиток, перевязанный терновником. На нём семь капель — вырезаны из светлого дерева, расставлены как созвездие. Единственное, что светится в этой тьме.              Сама картина словно дышала глубокой, безнадёжной осенью. Стоял мертвенно тихий лес. Чёрные стволы тянулись вверх, как обугленные кости, упираясь острыми кронами в ночное небо. Земля была устлана ковром из опавших листьев: одни ещё хранили умирающую желтизну, другие уже почернели и сливались с сырой почвой. Над этим увяданием разливалось роскошное, холодное, залитое лунным серебром небо. Луна висела высоко, маленький, безупречно круглый диск, окружённый голубоватым ореолом. Её свет струился вниз щедрыми потоками, заливал торчащие корни деревьев, выбеливал стволы, зажигал на чёрных листьях тонкие серебряные контуры. Плотным покрывалом по небу раскинулись звезды. Они лежали сплошной серебряной массой, будто кто-то вытряхнул их на чёрный бархат ледяной крошкой и разровнял до самого горизонта. На переднем плане темнел вход в пещеру. Он был выложен из грубого, замшелого камня — древнего, помнящего ещё спокойные времена. Камни подогнаны друг к другу с пугающей точностью, и от этого вход походил не на естественный грот, а на забытый алтарь, дверь, которую кто-то заложил очень и очень давно.              - Интересно, - подумал Саша, звонко клацая по клавиатуре, набирая текст в личные сообщения продавцу.              Александр: Здравствуйте! Меня заинтересовал лот, могу я узнать откуда она у вас, может у нее есть какая-то предыстория?       Ответ не заставил себя долго ждать.       User0331: Здравствуйте! Да никакой особо. Мне дом по наследству достался. Я когда порядок наводил, нашёл её.       Александр: А где, если не секрет?       User0331: В подвале. Там комнатка одна была заперта. Я думал — кладовка. Замок здоровенный висел, амбарный, весь проржавел насквозь. Я с ним час провозился, потом болгаркой срезал. А когда вскрыл — пусто. Вообще ничего, уже уходить собрался, смотрю, а там часть кладки на дальней стене отличается. Кирпичи светлее и шов неровный, будто второпях закладывали. Я из любопытства кладку разобрал, а там она - в холстину замотана.       Александр: Странно, конечно, вы ее обнаружили. Даже интересно стало.       User0331: Да ерунда. Нет тут ничего странного. Наверное, сестра моя заныкала, чтоб не стащили. Она такая была, все прятала вечно.       Александр: В общем я готов приобрести, как по оплате?       User0331: Давай на карту. Я как получу — сразу отправлю.       Александр: Хорошо. СДЭком отправите?       User0331: Чем вам удобно будет тем и отправлю. Упакую нормально, пупыркой обмотаю, коробку подберу, не переживайте.       Александр: Долго идти будет?       User0331: Дня два-три. Если сейчас оплатите я вечером уже трек-номер скину.       Александр: Хорошо, перевёл       User0331: Все вижу. Вечером отправлю       Александр: Спасибо. Жду!              Вечером того же дня в сообщениях пришел трек-номер. Саша зашел на сайт, копировал трек-номер и вставил в поле поиска. На экране отобразилась информация: размер, вес, срок доставки — все соответствовало ожиданиям.              - Надо же... не обманул, — подумал Саша.              Время не шло — оно переставляло ноги, медленно ковыляя как старик с больными коленями. Саша ловил себя на том, что часто обновляет страницу отслеживания: посылка покинула сортировочный центр, прибыла в транзитный пункт, снова покинула. Каждая смена статуса на миг приносила облегчение — и тут же сменялась новым витком нетерпения. Палец тянулся к кнопке «обновить» уже на автомате, без участия рассудка.       И вот наконец спустя три долгих дня на мониторе высветилось долгожданное: "Посылка ожидает в пункте выдачи". Саша оформил срочную курьерскую доставку — личного транспорта он не имел, а тащить тяжёлую коробку четыре квартала самостоятельно очень не хотелось. Картина лежала где-то в двадцати минутах езды, и от этого близкого и одновременно недоступного соседства сводило зубы. Оформлено. Курьер прибудет завтра с восьми утра до девяти вечера. Время снова потекло против шерсти.       На следующее утро он томился в ожидании, измеряя шагами квартиру, брался то за клавиатуру, то за пульт от телека, но всё тут же надоедало до глухого раздражения. За окном уже сгущались сумерки. Наконец, когда Саша уже мысленно похоронил надежду получить посылку сегодня, телефон пиликнул: «Курьер в пути, ожидайте». Заявленное время давно прошло, курьер опаздывал уже на полчаса. Эти последние тридцать минут оказались самыми мучительными. Саша сидел на диване, уставившись в одну точку.       Когда в дверь наконец позвонили, он вздрогнул, хотя ждал этого звука весь день.       — Распишитесь здесь, — парень в синей форме протянул электронный планшет. За его спиной стоял грузчик с массивной, плоской, картонной коробкой.

      Палец скользнул по экрану, оставив кривую закорючку. Коробка перешла из рук в руки, не очень тяжёлая, плотно обмотанная скотчем, с помятыми со всех сторон обелёнными листами формата А4 «Осторожно, хрупкое! Не кантовать!». От картона тянуло холодом, хотя на улице было тепло. Он недовольно поблагодарил, попрощался и закрыл дверь, оставшись в тишине прихожей один на один с посылкой. По коридору потянуло сквозняком, хотя окна были закрыты.       Саша уволок коробку в гостиную и поставил на пол. Некоторое время он крутился над ней, как стервятник над добычей, разглядывая белые наклейки и выискивая глазами вмятины и прорехи в картоне, но, к своей радости, ничего такого не обнаружил. Внутри него разгоралось пламя нетерпения, а под рукой, как назло, не оказалось ничего режущего. Он быстро сбегал на кухню и притащил нож. Лезвие вошло под скотч с сочным треском, обнажая оголённые стыки створок. Картон поддался с готовностью, и под ним обнаружился слой пупырчатой плёнки, намотанной в несколько слоёв — продавец упаковал на совесть. Саша резал и разматывал, и с каждым снятым слоем заветная цель становилась ближе. Наконец плёнка упала на пол, а в руках осталась резная рама с пейзажем внутри. Он поднял картину, стараясь не делать лишних движений. Она легла в ладони удобно, будто её вытачивали именно под его хват. Несколько секунд он просто держал её перед собой, разглядывая вблизи резьбу, тёмное дерево, переплетения терновника — живые, объёмные, совсем не такие, как на фотографиях. И внутри что-то по-детски щёлкнуло: прикинуть! Приложить к стене немедленно, прямо сейчас, хотя бы на минуту. Как ребёнок прикладывает игрушку к уху — проверить, не заговорит ли. Руки уже сами несли раму в соседнюю комнату. Он зашёл в комнату, прислонил картину к стене и поднял её над головой, словно атлет, поднимающий олимпийский факел.       Внезапно что-то острое впилось в ладонь из глубины резьбы, словно кто-то полоснул лезвием по коже. Пальцы рефлекторно разжались. Картина накренилась под собственной тяжестью и едва не рухнула на пол, но Саша удержал ее одной рукой.              — Сука! — прошипел сквозь зубы.              Дрожащими руками опустил раму задником на пол. Глаза уже обшаривали дерево — нет ли трещины, скола, царапины. Цела. Визуально цела. Выдохнул. И только тогда почувствовал, как по ладони ползёт горячая дорожка. Кровь собралась на кончике пальца, набухла тяжёлой каплей и сорвалась вниз — прямо на холст, туда, где темнел вход в пещеру. Капля упала точно в чёрный провал, словно камень, брошенный в бездонный колодец. Капля ударилась о полотно с влажным звуком — короткий шлепок, неожиданно громкий в абсолютной тишине комнаты. Алое пятнышко расплылось на стыке чёрного провала и грубого замшелого камня — яркое, слишком живое для этого мёртвого пейзажа.              — Сука! — на этот раз злее, с отчаянием.              На секунду он замешкался. Попытаться стереть кровь или станет только хуже? Капли продолжали падать на пол. Время уходило. Саша быстро метнулся на кухню, открыл кран и сунул ладонь под холодную струю. Вода окрасилась красным и закружилась в раковине, унося с собой его нерешительность. Зажав полотенце в кулаке, быстро вернулся обратно. Картина лежала на полу там же, где он её оставил. Саша присел на корточки и замер. Пятна не было. Моргнул. Наклонился ближе. Провёл пальцем над тем местом, куда упала капля, — над стыком чёрного провала и замшелой каменной арки. Холст был сухим. Ни алого следа, ни влажного блеска. Только мёртвый осенний пейзаж и тёмный вход в пещеру.       Саша перевернул ладонь. Порез был — тонкий, но глубокий, из него всё ещё сочилась кровь. Он точно не придумал. Капля была. Он видел её своими глазами.              — Тогда куда она делась?              В недоумении он поднялся. Мысли ворочались медленно, не желая складываться во что-то разумное. Капля была. Он видел её. Видел, как она ударилась о холст, как расплылась. А теперь — ничего. Сухо.       Ладонь саднила, напоминая о себе. Саша тряхнул головой, отгоняя наваждение, и пошёл в ванную — обрабатывать рану. Картина осталась лежать задником на полу.       Саша зашел в ванную, промыл порез, обработал перекисью и неуклюже намотал бинт одной рукой, его не покидало липкое чувство: будто что-то в комнате изменилось. Будто воздух стал плотнее. Или тишина — глубже.       Вернувшись обратно в комнату, он потоптался около картины, грустно посмотрел на стену и вслух произнёс:              — Так, ладно. Остальное — завтра.              Слова упали в тишину и погасли без эха. Он решительно отмахнулся от назойливых мыслей и подозрений, практически убедив себя в том, что ничего не произошло. Картина лежала на полу, и теперь, при свете лампы, казалась самой обычной. Дерево, резьба, осенний пейзаж. Ничего сверхъестественного. Привиделось. Устал. Перенервничал. Кровь впиталась быстро — бывает. Может, холст чем-то пропитан. Может, он просто не заметил, куда именно упала капля. Да мало ли объяснений.       Он аккуратно прислонил раму к стене — лицевой стороной к обоям, подальше от греха. Завтра возьму шурик, саморез, дюбель... «Шурик возьмет Шурик», — мысленно повторил Саша и заулыбался от собственной нехитрой игры слов. Возможно, так он пытался снять тревожность — прикинуться перед самим собой, что всё в порядке, что это обычный вечер и обычная покупка.              — А сегодня надо закончить работу, — сказал он снова вслух.              Голос прозвучал неестественно громко, заполнил собой комнату и тут же осыпался. Саша вышел, щёлкнул выключателем и плотно закрыл дверь. За ней осталась только темнота и картина, повёрнутая лицом к стене.        Часы показывали начало второго ночи. Саша сидел за компьютером, увлечённо глядя в монитор, и пальцы привычно стучали по клавиатуре — клац, клац, клац... Тук.       Он остановился. Звук пропал. Продолжил работу — клац, клац, клац... Тук — звук снова повторился.       Краем уха Саша заметил: лишний стук идёт не из наушников. Из соседней комнаты. Мягкий, глухой — будто дубовой палкой тихонько били в стену. Он снял наушники и нарочно нажал три клавиши подряд: A, S, D. И после D мягкий стук повторился, закончив последовательность точным, подходящим по смыслу ударом. Словно кто-то отвечал.       Саша привстал, намереваясь пойти проверить, — и в тот же миг в стену ударили снова. Громко. Сильно. Агрессивно. Он вздрогнул, лицо скривилось в недовольной гримасе. Помедлив секунду, встал и уверенно направился в соседнюю комнату. Открыл дверь. Включил свет. Взгляд тут же упёрся в картину. Она стояла на своём месте. Но не так, как он её оставил. Саша точно помнил: он прислонил раму к стене длинной стороной, лицом к обоям. Теперь же она стояла на короткой. И была повёрнута задником к стене — лицевой стороной в комнату. Саша секунду постоял в пороге с недовольным лицом, затем медленно направился к картине, не сводя с неё глаз. Что-то настораживало. Будто в знакомой композиции появилось что-то лишнее.       Вдруг он заметил движение. Когтистая серая рука скользнула за раму. Это не было чёткое, уверенное движение — скорее видение, промелькнувшее в долю секунды. Глаз не успел зафиксировать его полностью — лишь смазанный росчерк, как от уходящей в укрытие змеи. Саша рванулся вперёд, по-кошачьи выбросил руку, будто намереваясь схватить карманника с поличным, — поймать за руку. Пальцы сомкнулись на пустоте. Он опоздал. Быстро схватился за раму и заглянул за неё. Резкими, дёргаными движениями шеи осмотрел задник, торцы, стыки — будто что-то потерял. Ничего. Поставил картину на место. Оглядел комнату, выискивая несоответствия: тени на полу, щели в обоях, что угодно. Всё в норме.       — Та-а-ак, Сашок... — произнёс он тихо, почти под нос. — У нас глюки.       Будто найдя оправдание, он спокойным шагом направился к двери, выключил свет и закрыл комнату. Плюхнулся обратно в компьютерное кресло. Часы показывали 1:20. В подтверждение своей догадке он показательно приподнял руку и тихо произнёс:              — Ну дак... естественно. Спать надо было лечь три часа назад.              А затем, уже громче и с усмешкой:              — Александр, трудогольные штаны.              Сняв покрывало с кровати, под которым уже была готовая постель, Саша выключил компьютер, скинул шорты и футболку, с наслаждением вытянулся на простыне. Только теперь, когда голова коснулась подушки, он почувствовал, как сильно устал. Повернулся на бок, полистал ленту — экран мягко светил в темноте, пока веки не отяжелели. Телефон выскользнул из пальцев, и сон сморил его раньше, чем он успел это заметить.       Саша открыл глаза. Вокруг царила тьма — кромешная, плотная, без единого проблеска. Откуда-то издалека доносились звуки: мерное капанье воды вперемешку с влажным хрустом, будто стая волков обгладывала чьи-то кости. Он пощупал поверхность под собой. Не мягкая постель — мокрый, ледяной камень. Сделал вдох носом: пахло сыростью и чем-то металлическим. Рука машинально обшарила пространство вокруг в поисках телефона. Ничего. Только галька. Зрение постепенно привыкало к темноте, и он понял: пещера. Он находился в пещере. И звуки, доносящиеся из её глубины, явно не сулили ничего хорошего. Тихо привстав, Саша вытянул руки над головой — проверить, нет ли нависающих скал. Сердце истошно долбило по рёбрам, словно намереваясь выпрыгнуть из груди. Он сделал первый неуверенный шаг — прочь от звуков, осторожно прощупывая землю перед собой. Пригнувшись, вытянув руку вперёд, двинулся дальше. Медленно. Бесшумно. Нащупал холодную мокрую стену и прижался к ней спиной. Вслушался. Вдали всё так же клацали зубы по костям. Не дожидаясь, пока что-то изменится, он двинулся вдоль стены — шаг за шагом, плечом ощущая камень. Дойдя до края, осторожно, не отрывая ступни от земли, попытался перенести вес на ногу. Упор исчез. Камень с треском откололся и с грохотом рухнул вниз, стуча о стены.       Пропасть.       Он снова вжался в стену. Не хватало воздуха. Хотелось сделать глубокий вдох, но страшно случайно издать хоть какой-либо звук, способный раскрыть его местоположение. Он снова прислушался. Что-то изменилось. Тишина! Клацанья зубов пропали, и через пару секунд сменились шлёпающими звуками — будто босые мокрые ноги неслись по кафелю. Звуки приближались. Короткая пауза — и звуки сменились каким-то царапаньем, будто когти хватаются за камень. Саша чуть отпрянул от стены, встал в стойку. Один кулак к подбородку, второй — чуть вперёд. Он намеревался дать отпор неизвестности. Звуки раздавались уже прямо перед ним, но никого не было видно. И всё затихло. Кровь ударила в голову. Сердце остановилось. Вот, кажется, сейчас. Сейчас что-то случится. И он не ошибся. Тёмный силуэт рухнул сверху прямо перед ним. От неожиданности Саша отскочил назад — и почувствовал, как край пропасти снова ломается под полным весом. Он полетел вниз спиной, глядя, как из темноты на него смотрят две светящиеся, кроваво-красные точки. Это чьи-то глаза, явно не принадлежащие человеку! Глухой удар.       Саша вздрогнул — подскочил с кровати. Несколько секунд просидел на коленях, тяжело дыша и не понимая, где находится. Затем спустилось мягкое осознание: кошмар. Просто кошмар. Он дома. В безопасности. Посидев минуту на краю кровати, он пытался переварить увиденное во сне, затем встал и уверенно направился в свой маленький музей. Открыв дверь, не колеблясь, зашёл в комнату и подошёл к картине. Она лежала без каких-либо изменений, ровно так, как он вчера и оставил. Присев на корточки пристально осмотрел её, особое внимание уделяя той пещере. Ничего подозрительного.              — Дуешься, что я тебя сразу не повесил и бросил на полу? — задал вопрос Саша, не ожидая ответа. — Ладно, не дуйся, сегодня будешь висеть на своём месте.              Он встал и направился исполнять свой утренний ритуал — зарядка, пробежка, завтрак. После трапезы сел за компьютер. Нашёл сайт, на котором размещалось объявление. Но объявление отсутствовало, а без него и чат был недоступен. Он взял свой телефон со столика и принялся с интересом разбирать звонки. Нашёл номер, по которому связывался с продавцом, и нажал кнопку вызова. Голос в динамике ответил: «Номер не обслуживается».              — Ну кто бы сомневался, — с усмешкой произнёс Саша. — Ладно хер с ним, надо выходить в онлайн, а то не хватало ещё остаться без работы.              За работой время пролетело незаметно. За окном сгустились сумерки, в наушниках играла любимая музыка, работа спорилась. Внеся последние правки, Саша вышел из программы и снял наушники. Комнату заполнила тишина.              — Точно — картину повесить. Совсем забыл.              Лениво поднялся со стула и направился к встроенному шкафу, где бережно хранил инструменты. Порылся в ящике, нашёл саморезы и дюбеля. Взял кейс с шуруповёртом и пошёл в свой храм ужасов. Зайдя в комнату, звонко щёлкнул выключателем, подошёл к картине и поставил кейс на пол.              — Ну что, куда будем вешаться? — выпалил в пустоту Саша.              Решительно взял картину за раму и приложил к стене:              — Сюда? Или чуть правее? Чего говоришь? Повыше? — продолжал диалог сам с собой.              Прикладывал то выше, то ниже, шутливо изображая заядлого искусствоведа. Внезапно его пронзило чувство нарастающей паники — будто кто-то смотрит, пока он игриво кривляется. Опустив глаза на картину, увидел две красные точки, смотрящие из тёмной пустоты пещеры.              — Еб...              Саша инстинктивно шагнул назад, разжав пальцы, запнулся о стоящий на полу кейс и всем весом рухнул на пол, успев подставить руку. Картина с грохотом ударилась углом об пол, и рама разлетелась по склеенному шву, оставив лишь голое полотно, упавшее сверху. По-крабьи отполз назад и затаился в ожидании — что же сейчас будет. Несколько секунд тишины. Ничего.       Резко встал, подошёл к полотну и, взяв его в руки, начал одержимо разглядывать. Но всё было как прежде. Никакие красные точки из пещеры не смотрели. Прислонил полотно лицом к стене, наклонился и осмотрел раму. Сама рама в порядке — ни трещин, ни царапин, только угол, принявший на себя основной удар, расклеился.              — Блять, ну замечательно, — с гневом и долей досады выпалил Саша. — Сейчас, подожди. Сейчас мы всё поправим.              Аккуратно положив раму на пол, он убежал в соседнюю комнату, к шкафу с инструментами. Взяв столярный клей ПВА и кусок наждачки, вернулся обратно к раме. Затерев склеиваемые поверхности, на секунду завис:              — Обезжирить. Точно, обезжирить.              Снова ускакал в зал. Вернулся с тряпочкой, бутылкой Уайт-спирита и, приговаривая "Щас, щас мы всё починим", — протёр уже затертые наждачкой углы, нанёс клей и связал раму жгутом по длине и ширине.              — Ну вот, завтра будешь как новенькая.              Ещё несколько минут сидел и осматривал раму на предмет ущерба после падения. Затем ещё столько же осматривал картину. Не обнаружив никакого вреда, встал. Как-то виновато подошёл к выключателю, обернулся и сказал:              — Ну а зачем ты меня пугаешь? Вешаться тогда уже будем завтра.              Вышел из комнаты, выключив свет. Пройдя в свою обитель, завалился на диван и включил телевизор. Нашёл недавно вышедший ужастик и запустил. Только вот сосредоточиться на фильме у него не получилось. Голову терзали мысли обо всех этих странностях.              — Ну прям ужастик наяву. Что у нас было? Подозрительно найденная картина, пропавший продавец, загадочные стуки, таинственные перемещения, глюки, кровь, впитавшаяся в полотно, — ну тут, кстати, не факт, может, просто полотно такое. Короче, Сашок, ты прям комбо словил. Потом наверняка появятся загадочные тени, вещи начнут летать по комнате... — мысленно усмехнулся. — Старая школа.              Так, размышляя, незаметно погрузился в сон.        Проснулся среди ночи и, лёжа в темноте, пытался понять, что именно выдернуло его из сна. Телевизор давно погас — он выключается сам, если долго не трогать пульт. В комнате стояла глухая, ватная тишина, и Саша уже начал проваливаться обратно в дрёму, когда её прорезал странный звук — будто кто-то легонько, почти нежно царапал дерево. Потом снова тихо. Саша привстал, задержал дыхание и напряг слух.       Дверь в комнату с коллекцией начала легонько постукивать, словно створка дрожала от сквозняка.       «Окно забыл закрыть, что ли», — рассеяно подумал Саша и уже откинулся на подушку, когда до ушей добрался другой звук. Медленный, трескучий, металлический — будто кто-то натягивает пружину в тугом, давно не смазанном механизме. С таким звуком открывается межкомнатная дверь, если осторожно, на пробу, повернуть ручку.       Сердце ускорило ритм, тело наполнилось адреналином. Резко вскочив, клацнул по рубильнику — в комнате загорелся свет. Рывком открыл дверь, в один прыжок пересёк коридор и щёлкнул ещё один выключатель. Открыл дверь и зажёг свет. В лицо пахнуло знакомым, едва уловимым запахом сырости и мокрой земли. Буквально влетев внутрь, громко и злобно прошипел:              — Ну, где ты, сука?! Выходи!              Никто не отозвался. Никого не было. Всё находилось на своих местах. Настороженно подошёл к картине и осмотрел её. Но и с ней было всё в порядке. Простояв пару минут и рассматривая каждый шкаф, каждый угол на предмет несоответствия с нормой, немного разочарованно направился к выходу. В пороге обернулся и подумал: «Надо будет завтра в церковь сходить, крест купить, что ли...» Выключил свет и ушёл досыпать.       Утро встретило его серым и унылым, словно заспанным, светом. Саша поднялся с чугунной головой, но от зарядки и пробежки не отказался — ритуал есть ритуал. После завтрака сел за работу, но дело не клеилось: пальцы зависали над клавиатурой, а мысли то и дело соскальзывали в прошлую ночь — ночные кошмары, звук натягиваемой пружины, запах сырой земли. К обеду сдался.              — Всё равно ничего хорошего не наработаю, — подумал Саша.              Написал начальству, что сегодня неважно себя чувствует и если будет что-то срочное — пусть звонят на телефон, он подключится. Затем собрался, накинул ветровку и вышел из дома. На улице вдохнув свежего воздуха, он было направился в соседний двор, без какой-либо четкой мысли, просто хотелось проветрить голову и вдруг вспомнил.       «Точно. Я же крест хотел купить.»       Церковь нашёл через два квартала — небольшую, кирпичную, спрятавшуюся на маленьком пустыре. Внутри пахло воском и старым деревом. Постоял у порога, чувствуя себя чужим, потом неуверенно прошёл к свечной лавке. Купил простое деревянное распятие — без серебра, без позолоты, только тёмное дерево и маленькая фигурка. Продавщица, сухонькая старушка в платке, протянула сдачу и вдруг сказала:              — А ты, милок, приходи просто так. Не только когда прижмёт.              Саша криво усмехнулся, кивнул и вышел.       Остаток дня прошёл в мелких делах. Заскочил в хозяйственный, взял морилку для рамы — решил, что раз уж склеил, надо привести в порядок. Сходил в магазин чтобы пополнить запасы провизии. Дома ещё раз осмотрел картину при дневном свете. Ничего. Просто холст, просто краски. Распятие положил на стол рядом с фотографией отца. Получилось символично: отец и крест — два защитника. И, пока не стемнело, снял жгуты с картины, проверил на прочность склеенный шов. Получилось весьма неплохо, ни лишнего клея, выступающего за края, ни раздражающих щелей он не обнаружил. Подкрасил и повесил картину на стену.       Делать в этот день уже абсолютно ничего не хотелось, поэтому Саша включил какой-то второсортный ужастик, улёгся на кровать и, взяв телефон, принялся листать ленту новостей в соцсети, параллельно, сильно не вникая, слушая в пол уха, что происходит на экране телевизора. День плавно и незаметно перетёк в вечер, а вечер — в ночь. Саша всё так же лежал на диване, изредка лениво переворачиваясь с боку на бок, чтобы плечи не затекали. Посмотрел на часы — 23:10.              — Ну вот и закончился наш киномарафон, Александр, пора бы и баиньки.              Встал с постели и направился в ванную, что располагалась рядом с кухней. Почистил зубы. Умылся. И пошёл обратно, по пути заглянув в трофейную. Открыл дверь и, немного наклонившись, заглянул в комнату, даже не включая свет. Быстрым взглядом обвёл помещение, начиная от угла, — и внимание приковало слабое, едва заметное свечение в картине. Щёлкнул выключатель. Зашёл в комнату и принялся рассматривать полотно. Там, в глубине леса, появился небольшой светящийся квадратик, едва заметный будто там за лесом было что-то похожее на окно, в котором горел свет. Протёр глаза, будто сомневаясь в действительности происходящего. Но окно никуда не исчезло. Аккуратно пальцем дотронулся до полотна, чтобы убедиться, что оно нарисовано. Стало как-то не по себе. Да и запах сырости и какого-то затхлого тления только усилился. Повернулся и выключил свет, снова вернувшись к картине. В окне горел свет — краска светилась, будто фосфор, но цвет свечения был как от обычной лампы накаливания.              — А ты умеешь удивить, — прошептал Саша.              Развернулся и, провожая аномалию взглядом, нехотя закрыл дверь и направился в спальню.       Ворочаясь в постели, Саша долго не мог уснуть, всё думая о том, как этот феномен можно было бы объяснить с логической точки зрения.              — Может, я просто не заметил этого окна. А раньше оно не светилось, потому что краска, которой его нарисовали, не успела насытиться светом — как фосфор. Днём напиталась, ночью засветилась. Всё просто.              Он перевернулся на другой бок, подбил подушку и уставился в темноту.              — А если не просто? Если это не какая-то люминесцентная краска, а кровь тогда не исчезла? И стук... И рука эта серая... Бред. Полный бред. Спи, Александр. Завтра будет завтра.              Заставил себя закрыть глаза и размеренно задышал, как учил когда-то отец — вдох на четыре счёта, задержка, выдох. Где-то на десятом цикле мысли начали путаться, образы поплыли, и Саша наконец провалился в темноту. Он уже почти уснул, когда из сокровищницы донеслось три размеренных удара. Не хаотичных — осознанных, с равными паузами. Тук. Тук. Тук. Словно кто-то вежливо, но настойчиво просил открыть. И после паузы — ещё три. Громче.       Саша встал с кровати, взял крест со стола, подошёл к двери в спальню, включил свет и прислушался. Снова раздались три удара — более настойчивые, будто кто-то говорил: «Эй, открывай, неприлично заставлять гостей ждать».       Настороженно открыл дверь, быстро и тихо скользнул по коридору, включил свет. Тишина. Опустил ручку двери и распахнул её, не спеша заглянув внутрь. Оглядел помещение — никого.       Неожиданно прямо над головой раздались три настойчивых, аккуратных стука — когтем о дверной проём. Сердце остановилось. Время замерло. Что-то сидело на потолке там, где ничего быть не должно.       Не успел поднять головы — нечто когтистой лапой схватило за шею сзади и с силой толкнуло вперёд. Успев напрячься, Саша влетел грудной клеткой в пьедестал, стоящий у окна. Быстро перевернулся и поднялся на ноги.        На потолке распластался чёрный силуэт, неестественно запрокинув голову, смотревший прямо на него. Красные глаза не имели век и отдавали тусклым свечением. Зрачки половинили глазное яблоко, как у какой-то рептилии. В тусклом свете от окна, в потёмках, угадывалась рваная старая одежда, почти висящая на сером теле. И пасть — неестественно большая, растянутая от уха до уха, без губ, без щёк, обнажавшая дёсны и зубы. Сами зубы — будто перевёрнутые корнями вниз, каждый с четырьмя маленькими клыками. Резцов не было вовсе, все зубы были как будто жевательные.       В комнате раздался рычащий голос:              — Ну наконец-то ты пришёл, я заждался...Можно откусить от тебя кусочек?              Саша вытянул руку с крестом, но в голове не всплыло ни одной молитвы.              «Блять крест купил, а молиться не купил. Пиздец», — подумал Саша.              Спускаясь на пол, существо продолжило:              — А это у тебя что? О-о, ты принёс мне зубочистку, как мило.              Руки у Саши дрожали, сердце вот-вот сломает рёбра изнутри, ком подступил к горлу. Смекнув, что распятие тут бесполезно — как минимум без молитв, — он швырнул его в морду твари. Та увернулась, на секунду потеряв добычу из виду. Этого хватило сполна. Саша быстрым выпадом оказался на расстоянии вытянутой руки от монстра, схватил его за левую руку, вытянул её в сторону, держа свою левую руку ближе к шее, немного наклонив тварь вбок, всем весом, чуть подпрыгнув, ударил по латеральной части коленного сустава. Раздался громкий хруст — колено существа выгнулось вбок, противоестественно, внутрь, между ног, и безвольно повисло. Тварь рухнула на уцелевшее колено и даже не успела опомниться, как ей тут же прилетело локтем в теменную область. Глухой удар. Саша, не теряя ни секунды, оттолкнул монстра, открыл дверь и вылетел в коридор, захлопнув дверь за собой. Пулей пронёсся в спальню, закрыл дверь и там. Схватил первое, что попалось под руку — компьютерное кресло, — поднял и приготовился швырнуть. Но его никто не преследовал.       Рассудок вернулся к Саше только когда кресло в руках задрожало — то ли от усталости, то ли от страха, всё ещё гулявшего по венам. Он опустил взгляд, пытаясь понять, зачем вообще его схватил.              — И что я с этим сделаю? Предложу ему присесть?              Медленно, не сводя глаз с двери, тихо подошёл и подпёр ручку спинкой. Затем так же тихо направился к шкафу-купе, где хранил инструменты, бесшумно откатил дверцу и взял с полки молоток. Замер. Прислушался. Никто не ломился. Тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах.              — Надо валить. И срочно.              Он поднял с пола спортивную кофту на замке, быстро накинул, не выпуская молоток из рук. Так же быстро натянул джинсы, ни на секунду не сводя глаз с двери. В голове крутилась одна фраза — как заезженная пластинка, всё повторяя и повторяя: «Надо валить. Надо валить». Мысленно прикинул план, чтобы не мешкаться в коридоре. «Выбегаю — если никого, включаю свет. Если тварь там — ебну молотком и включаю свет. Ключи. Где ключи? В двери. Точно, в двери. Хватаю обувь, быстро открываю замок, выбегаю, закрываю за собой. А если оно попытается вырваться следом? Ебну молотком и закрываю».       Одной рукой тихо убрал кресло в сторону, держа молоток наизготовку. Постоял секунду, внимательно глядя на ручку двери — не дёргается. Сделал глубокий вдох и резко отпустил ручку, распахнув дверь готовясь к удару.              Никого.              В долю секунды обшарил взглядом коридор: потолок, стены, закуток у дверного проёма. Вот он, выход, — такой близкий и такой далёкий одновременно. В конце коридора виднелась часть кухни. Тоже никого. Чутьё вопило, подсказывая, что эта уродина где-то там, ждёт, поигрывая когтистыми лапами. Главная опасность была в том, что дверь в комнату с картиной находилась почти напротив входной. Саша молниеносно ринулся к выключателю: левой рукой включил свет, правой готовился к атаке, если монстр вдруг выскочит из комнаты. Быстро схватил кроссовки, сунул под мышку. Взялся за ключ, потянул дверь на себя, стараясь сделать это как можно быстрее, потому что стоял спиной к двери, ведущей к настоящему ужасу. Секунда показалась вечностью. Один оборот, второй.              Спасительный свет предбанника и запах свободы.              Быстро пересёк порог, бросил кроссовки на пол — так, чтобы потом сразу подхватить, — но не молоток. Молоток так же крепко сжимался пальцами правой руки. Закрывая дверь, бросил взгляд на прозрачное шершавое стекло межкомнатной двери: там горел отблеск красного света, а за ним в стекло с обратной стороны упёрлись два красных глаза. Саша захлопнул входную дверь и, уперевшись ногами в пол, всем весом, смачным хлопком закрыл её. Один оборот, второй. Быстро схватил кроссовки и пулей улетел вниз по лестничной клетке. Он бежал, не помня себя. Открыл дверь домофона и только тогда выдохнул оставшийся в груди воздух — и снова, смачно, вдохнул свежий, живительный воздух улицы. Напряжение тут же схлынуло, тело будто потяжелело вдвое. По щекам потекли слёзы. Свобода.              — А ведь тот вдох мог быть последним.              Эта мысль болью отозвалась в голове. Надо присесть. Тяжело двигаясь, доковылял до двухместной качели и с трудом опустился на сиденье, переводя дыхание. Бросил кроссовки на соседнее место. В руке всё ещё крепко сжимался молоток. Попытался разжать пальцы сам — но они словно вросли в рукоять. Помогая второй рукой, с силой разжимая пальцы, наконец освободил их. Молоток выпал на землю и звонко ударился о камень.              — Ты влип, Александр. Ты крепко влип.              Откинулся на спинку и, уже полностью расслабившись, невольно глянул на свои окна. Там, в окне где Саша лицом к лицу встретил нечто, тускло горели два маленьких фонарика — будто два огарка свечи.              — Что, сука, пялишься? Сегодня без ужина.              Обессиленно оторвался от спинки, натянул кроссовки и пошёл через тёмные дворы к трассе, где всю ночь горят фонари. При свете как-то спокойнее. До трассы оставалось метров пятьдесят, когда он сунул руку в карман джинсов и замер. Пусто. Похлопал по второму. Тоже пусто. Телефон остался в квартире.              — Да твою ж мать... Диме не позвонить, придётся нагрянуть без предупреждения.              Дворы встречали его тишиной и пустотой. Глубокой ночью спальный район выглядел как декорация к фильму, который поставили на паузу: улицы опустели, словно всё живое разом растворилось в темноте. Ни шагов, ни голосов, ни лая собак — лишь шелест опавших листьев. Саша шёл быстро, стараясь не смотреть на тёмные арки между домами и припаркованные в глубине двора машины — каждая тень, казалось, преследовала его, чтобы напасть.       Через несколько минут вышел к трассе. Здесь было светлее: фонари заливали асфальт мертвенно-оранжевым светом — пусть и искусственным, но он виделся единственным успокаивающим защитником. Изредка проносились машины — в основном такси и редкие фургоны. У автобусной остановки, привалившись к стеклу, дремал какой-то мужик в рваной куртке. Чуть дальше светилась витрина круглосуточного ларька — жёлтый прямоугольник среди серых панелек. По пути мысли рвали сознание на части, как бешеные собаки.       «Что это за образина такая? «Можно откусить от тебя кусочек?» Хер тебе! Оно точно вылезло из этой сраной картины. И что теперь делать? Звать попа? Ну да, конечно, — оно было просто в ужасе от креста. Хотя если бы не крест, скорее всего, меня бы там и разорвали на части. Спасибо, Господи. Я ему ногу сломал, точно сломал, а это нечеловеческое создание даже не пискнуло!»       Было такое стойкое ощущение что Саша не убежал. Его отпустили. Но почему?       И что я Диме скажу? Чего я припёрся в... а сколько времени? А, неважно. Будем действовать по обстоятельствам. А если оно придёт за мной туда? Ну, Дима вломит пиздюлей сначала ей, а потом и мне — за то, что притащил эту страхолюдину. Надо избавиться от картины...              Саша и не заметил, как оказался у дома брата. Он подошёл к двери домофона, помялся, но набрал номер квартиры, ожидая долгих гудков и недовольного ответа Димы. Однако звук открытия раздался сразу — без лишних вопросов «Кто?» и «Что надо?». Глубоко вдохнув, шагнул в дверной проём. Поднялся на лифте. Дима уже ждал его в пороге.              — Санёк, ты че...              Не успел договорить. У Саши сами собой потекли слёзы, и он, не ожидая от себя такого, бросился обнимать брата. В тот момент, когда он увидел Диму, в голове пронеслась мысль, от которой перехватило дыхание: он мог больше никогда его не увидеть. Мог остаться там — разорванный в клочья или чего похуже.              — Сань, ты чего потек? Давай только без поцелуев. Че случилось? — Дима похлопал брата по спине, чтобы успокоить.              — Да пиздец, Дим, — сквозь слёзы ответил Саша, уже понемногу успокаиваясь, и зашёл в приоткрытую квартиру.              Небрежно скинув обувь, Саша направился на кухню. Дима закрыл дверь и пошёл за ним.              — Чай будешь? С ромашкой, — как-то с теплом в голосе добавил он.              Саша глубоко вдохнул.              — Да, давай.              Дима молча достал с полки две кружки, бросил в каждую по пакетику, залил кипятком. Саша сидел за столом, уставившись в одну точку. Пальцы сами собой выбивали дробь по столешнице — нервное, сбивчивое стаккато.              — Ну, рассказывай, — Дима поставил кружку перед братом и сел напротив. — Что стряслось-то? Ты бледный, как полотно.              Саша обхватил горячую кружку ладонями. Тепло немного отрезвляло. В лёгких будто не хватало воздуха — он тяжело дышал и прокручивал кружку на столе, не зная, как и с чего начать. Дима видел эту неуверенность, не свойственную брату, и начал сам:              — Сань, ты это... говори, как есть. Вот как было — так и рассказывай. Не мнись.              Саша грустно посмотрел ему в глаза и начал:              — Дим... ты только не подумай, что я наркоман или алкоголик. Ты же знаешь, я такое не люблю. Но история моя тебе покажется сценарием фильма ужасов. Поверь, я не спятил.              И Саша рассказал. Всё. С самого начала. Про картину, про странное объявление, про продавца, чей номер перестал отвечать. Про кровь на холсте. Про ночные стуки, про светящееся окно. Про жуткую тварь с красными глазами. Про пасть. Про то, как сломал ей колено и сбежал. Про красные огоньки в окне, которые до сих пор, наверное, горят. Он говорил и сам слышал, как безумно это звучит. Но остановиться уже не мог.              Дима слушал молча. Ни разу не перебил. Только иногда подносил кружку к лицу. Когда Саша закончил, повисла густая тишина.              — Так, — наконец произнёс Дима. — Давай по порядку. Ты купил картину. Из неё вылезло что-то нечеловеческое. Ты сломал этому нечто колено и сбежал?              Саша кивнул.              Дима откинулся на спинку стула и шумно выдохнул. Потом неожиданно усмехнулся — но не весело, а как-то горько.              — Знаешь, Сань... Вот честно. Если бы мне это рассказал кто-то другой, я бы уже дурку вызывал. Или полицию. Но ты... Ты не из тех, кто психует на ровном месте.              Он замолчал, потёр переносицу. Саша видел, как брат борется с собой: разум отказывался принимать услышанное, но сердце стремилось поверить — потому что иначе брату не помочь.              — Я не знаю, что это было, — медленно, подбирая слова, заговорил Дима. — Может, и правда демон какой. А может, глюк, который мы не можем объяснить. Но началось всё с картины? Так давай и спалим её к ебеням. Завтра по пути на работу заедем к тебе, выдашь мне эту мазню. Есть у меня знакомый человечек — в похоронке работает, у них там печи большие. Ну, ты понял, что за печи. Я её туда закину — и проблема решена.              — А если... — начал Саша.              — Без «если», — твёрдо прервал его Дима. — Делаем и смотрим на результат. Всё лучше, чем сопли пускать.              — Ладно, — покорно согласился Саша.              — Давай поговорим о чём-нибудь другом, а то ты поседеешь раньше времени, — улыбнулся Дима.              Он намеренно хотел сменить тему — отвлечь, подбодрить, помочь не думать обо всех этих ужасах. Они сидели и разговаривали на всякие отстранённые темы, как два давних друга, которые вечность не виделись. Вспоминали детство: как отец учил их подтягиваться на турнике во дворе, как заставлял бегать кросс по утрам, пока соседи крутили пальцем у виска, как однажды Саша стащил у брата кассету с ужастиком и потом боялся засыпать без света. Дима рассказывал про службу — без подробностей, но с тем особым армейским юмором, который Саша понимал с полуслова. Саша — про работу, про дурацкие заказы и клиентов, которые не отличают монитор от системного блока.              В какие-то моменты Саша даже заулыбался. Искренне. Впервые за эту бесконечную ночь.              Дима видел это и продолжал болтать — нарочно, без фальши. Он знал: пока брат улыбается, страх отступает. А значит, в голове наводится порядок.              — Ладно, время уже позднее, спать пора. Я тебе там, на полу, постелю, а ты в ванну сходи.              Он вышел из ванной посвежевшим, но все равно уставшим. Прошёл в комнату. На полу лежал застеленный старый армейский матрац, который ещё принадлежал отцу. Подушка, одеяло. Скромно, но так душевно. Как в детстве. Дима стелил постель себе. Вдруг Саша вспомнил, что Дима открыл дверь сразу, когда он пришёл, — будто ожидая его.              — Дим, а ты чего не спал-то?              — Так ты ж сам названивал и трубку бросал. Я и подумал, что сейчас притащишься пьяный. Хотел тебе люлей вломить. А оно воно как.              Саша на секунду замер. Сердце ускорило ритм.              — Дим... так я телефон с собой не взял. Он дома остался.              Брат остановился, будто ища логическое объяснение, и выдал:              — А ты уверен, что не брал? Может, он в кармане лежал, а пока ты бежал сломя голову, выпал по пути, и кто-то нашёл?              Саша задумался. Ну, вполне могло быть и так.              — Ладно, Санёк, не заморачивайся, спать-спать-спать, — быстро проговорил Дима, будто загоняя ребёнка в постель. — Все! Рота отбой! -скомандовал Дима              И выключил свет. Саша не успел занять место на матрасе и в темноте на ощупь нашёл постель. Голова бухнулась на подушку, а мягкое одеяло накрыло тело. В душе был покой и ностальгия. «Как в детстве», — снова отозвалось в голове, и он моментально погрузился в сон.       Утро началось не с нежных потягушечек, а с громкого, приказного крика:              — Рота! Подъём!              Саша, словно на автомате, подскочил с постели и вытянулся по струнке. Перед ним стоял улыбающийся, почти срывающийся на смех Дима. Он уже был одет, умыт, побрит.              — Ну что, салага, — по-братски потрепал он волосы на голове Саши. — Иди умывайся, завтрак на столе, скоро поедем уже.              — Блять, Дима, ну что за приколы, — недовольно убрал руку брата с головы.              — Зато смотри как — сразу свеж и бодр!              — Да иди ты... — уже сам улыбаясь, мягко подтолкнул он брата с пути и направился в ванну. Умывшись и кое-как приведя себя в порядок, Саша вышел на кухню. На столе уже стояла тарелка с яичницей, пара бутербродов и кружка крепкого чая — без ромашки, по-армейски. Дима сидел напротив, допивая свой.              — Садись, жуй. Через двадцать минут выезжаем.              Саша кивнул и принялся за еду. Вкуса почти не чувствовал — мысли снова вернулись к событиям прошлой ночи.              — Хватит, — голос Димы выдернул его из размышлений. — Я прямо вижу, как у тебя мозги скрипят. Доедай, поехали. Разберёмся на месте.              Саша молча допил чай и, дожёвывая бутерброд, поднялся.              — Дим... Спасибо.              — За что?              — За всё.              Дима хлопнул его по плечу.              — Всё, хорош сопли разводить. Погнали.       В машине пахло бензином и старыми армейскими берцами — привычный, успокаивающий запах. Дима завёл мотор, и старенький внедорожник, рыкнув, выкатился со двора. Улицы были залиты утренним солнцем — ярким, режущим глаза. Город только просыпался: дворники мели тротуары, первые маршрутки ползли по проспекту, у ларьков уже толпились ранние прохожие с бумажными стаканчиками. Саша смотрел в окно и молчал. Всё вокруг казалось чужим, будто он вернулся из другого мира и теперь заново привыкал к обычным вещам.       Дима не лез с разговорами. Он понимал: сейчас брату нужно просто ехать и смотреть на мелькающие за окном дома. Без вопросов, без подколов. Просто быть рядом.       Минут через двадцать свернули в знакомый двор. Сашин подъезд выглядел так же, как всегда: потёртая краска на двери, домофон с номерами квартир. Никаких красных огней в окнах. Никаких теней за стеклом.       Дима заглушил мотор и повернулся к брату:              — Ну что, Сань. Показывай свою галерею ужасов.              Они вышли из машины. По пути к подъезду Саша вдруг обернулся и замер. В голове промелькнула какая-то забытая мысль — что-то, что он не мог ухватить.              — Ты чего встал? — послышалось за спиной.              — Да я вчера там сидел, на качели... и... Молоток. — Саша вдруг отчётливо вспомнил, как разжимал пальцы, как рукоять выскальзывала из одеревеневшей ладони, как металл звякнул о камень. — Я сейчас, Дим.              Он быстро сбегал к качелям, нашарил в траве молоток и вернулся, засовывая его за пояс джинсов. Дима проводил его взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул: мол, правильно, инструмент имеет душу и бросать его нельзя. Поднялись на лифте молча. Саша сжимал и разжимал кулаки — привычка, оставшаяся с детства, когда нужно было собраться перед чем-то трудным. Дима стоял рядом, спокойный, как скала, и от этого спокойствия становилось чуть легче. Дверцы лифта разъехались. Саша шагнул к двери, нашарил в кармане джинсов ключ — хорошо, что не посеял впопыхах. Вставил в замок. Замер.              — Давай, Сань, — негромко сказал Дима. — Я рядом.              Два оборота. Дверь открылась.              В квартире было тихо. Ни красных глаз, ни когтистых лап, ни тварей на потолке. Обычный коридор. Обычная кухня в конце. Саша выдохнул. Дима вошёл следом, быстрым взглядом обшарил стены, потолок, заглянул в комнату — профессиональная армейская привычка оценивать помещение.              — Ну и где твой монстр?              Саша кивнул в сторону комнаты с картиной. Дверь была приоткрыта. Та самая дверь, которую он вчера захлопнул, убегая.              — Она была закрыта, — тихо сказал он. — Я точно помню. Я её закрыл.              — Да ладно, не очкуй.              Дима уверенно зашёл в комнату, сразу поднял голову, выискивая дырки от когтей или какие-нибудь следы, оставленные «монстром». Ничего. По полу валялись мелкие щепки от сломанного пьедестала, в углу лежала расколотая фигурка грабоида. Чуть поодаль, у стены, валялся деревянный крест — разломанный пополам, с расколотыми краями. Саша купил его всего день назад, а теперь он выглядел так, будто по нему проехались танком. Картина висела на своём месте. Дима подошёл, почесал подбородок, рассматривая холст.              — Ни окон, ни глаз, ничего подозрительного. Картина как картина.              Саша тем временем ходил по спальне в поисках телефона. Переворачивал всё вверх дном и шипел в нетерпении:              — Ну, где он?!              Дима закончил осмотр места нападения и направился к брату.              — Сань, а ты точно головой не бился? Может, упал просто — вот и почудилось?              Саша остановил поиски и посмотрел на брата:              — Знаешь, да, Дим, упал. Сразу после того, как эта образина швырнула меня через полкомнаты. Будто я не человек, а тряпками набитая кукла, — с нервозностью сказал он и продолжил поиски.              — Чего ты ищешь-то?              — Телефон не могу найти.              — Давай я тебя наберу.              Дима достал телефон из нагрудного кармана, разблокировал, порылся в контактах, нашёл запись «Братец» и нажал кнопку вызова.              — Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети, — раздалось из динамика.              — Недоступен. Может, реально посеял где-нибудь по дороге, и кто-то его нашёл?              — Ладно, пакуй мне эту мазню, да я поехал. Надо ещё до Лёхи заехать и на работу не опоздать. Саша нашёл в шкафу старую простыню, постелил на полу и аккуратно снял картину со стены. Та самая рама, которую он склеивал два дня назад, и подкрашивал морилкой. Только вот вместо облегчения от того, что кошмар скоро закончится, внутри росло смутное, липкое чувство. Будто он делает что-то неправильное. Будто тварь за холстом только этого и ждёт.              — Давай, не тормози, — поторопил Дима. — У меня ещё работа. Закину эту хрень в печь, и дело с концом.              Саша обернул картину простынёй, замотал скотчем. Получился неровный, но плотный свёрток — будто огромная книга в мягкой обложке. Он поднял его, взвесил в руках и чуть подкинул, проверяя надёжность обёртки.              — Держи, — протянул свёрток брату. — И.… будь осторожен, ладно?              Дима хмыкнул, забирая картину под мышку:              — Не ссы, прорвёмся. Смотри, план такой. Ты наводишь порядок. На, вот, держи, — он протянул коробочку травяного чая с ромашкой, — пьёшь чаёк. Ну и занимаешься делами насущными. Я сейчас поеду до Лёхи, сожгу эту хрень и на работу. Я на сутки сегодня. Завтра часов в двенадцать заеду тебя проведать. Годится?              — Годится, — ответил Саша.              Дима по-братски приобнял брата:              — Ну всё, иди, закрывайся.              Уже обуваясь на пороге, добавил:              — И хату проветри, а то сыростью у тебя тут какой-то несёт прям. Будто в подвале.              Саша закрыл дверь на оба оборота, прислушался к затихающим шагам в подъезде и выдохнул. Всё. Картина уехала. Скоро от неё останется только горстка пепла. Но внутри всё равно было как-то тревожно.       Он прошёлся по дому и первым делом распахнул окна. Утренний воздух хлынул внутрь — свежий, прохладный, пахнущий мокрым асфальтом и прелой листвой. Сквозняк прошёлся по квартире, сдёрнул застоявшуюся духоту и тот самый запах сырости, о котором говорил Дима. Будто в подвале. И правда — несло откуда-то, но сейчас, с открытыми окнами, становилось легче.       Пока квартира проветривалась, Саша взялся за уборку. Собрал щепки и осколки пьедестала в мусорный пакет. Фигурку грабоида — вернее, то, что от неё осталось, — отложил отдельно: завтра склею. Поднял с пола обломки креста, покрутил в руках и убрал в ящик стола — не выбрасывать же. Затем прошёлся веником по всей комнате, вытер пыль, поправил шторы. Механическая работа успокаивала. Руки заняты — голова отдыхает.       Закончив с уборкой, заварил себе чай. Из той самой коробочки, что оставил Дима. Ромашка. Мягкий, чуть сладковатый запах разлился по кухне, вытесняя остатки подвальной сырости. Саша сел за стол, обхватил кружку ладонями и сделал первый глоток. Тепло разлилось внутри. За окном шумели машины, где-то лаяла собака, во дворе кричали дети. Жизнь возвращалась в привычное русло. Допив чай, помыл кружку и направился в комнату. Придвинул компьютерное кресло, щёлкнул кнопку системного блока, поправил клавиатуру. По привычке глянул на фотографию отца, но на сей раз вживую изобразил воинское приветствие. Казалось, он уже целую вечность — вот так, спокойно — не занимался привычными делами. Хотя прошло всего пару дней. И даже стало как-то грустно, что раньше он не ценил вот такую спокойную, размеренную жизнь. Без аномалий. Без чудовищ. Без страха.              Система загрузилась, и Саша прошептал:              — Ну всё, пора выходить в онлайн.                     ***              Дима закинул свёрток на заднее сиденье, хлопнул дверцей и завёл мотор. Старенький внедорожник, фыркнув, выкатился со двора. Картина лежала сзади, замотанная в простыню и скотч, — ничем не примечательный свёрток. Обычный хлам, который везут на помойку. Он ехал через город, привычно лавируя между маршрутками и нерасторопными водителями. Улицы уже наполнились дневной суетой: спешили на работу прохожие, сигналили спешащие водители у светофоров. Обычный будний день. Обычные дела.       В подстаканнике стояла недопитая бутылка с минералкой. Он глотнул и поморщился — фу, тёплая. Мысли возвращались к Саше. Брат выглядел паршиво — не столько физически, сколько морально. И дело было не в картине. Вернее, не только в ней. Дима слишком хорошо знал этот взгляд. Взгляд человека, который впервые столкнулся с тем, с чем не может справиться в одиночку. И теперь пытается засунуть это куда-нибудь поглубже, чтобы не свихнуться.       Свернул с проспекта в промзону. Здесь было тише: бетонные заборы, ржавые ворота, облупившиеся вывески. За одним из таких заборов, в глубине территории старого крематория, работал Лёха — или, как его прозвали в части, Лёха «Огнестрел», армейский товарищ, с которым они когда-то служили. Как-то на боевой задаче Лёхе прилетела шальная в плечо, и вместо того, чтобы обозначить «трёхсотого», он в панике кричал: «Я — огнестрел!» Так и получил позывной. Теперь Лёха заведовал печами. Работа не сахар, но денег хватало с лихвой, а главное — он умел держать язык за зубами. Дима позвонил ему ещё утром, коротко объяснил: «Надо сжечь одну вещь. Без вопросов». Лёха вопросов своим не задавал — привык уже: если надо, значит, надо.       Внедорожник подкатил к воротам. Дима посигналил. Из будки вышел здоровенный мужик в промасленной спецовке, махнул рукой — проезжай. Ворота с лязгом отъехали в сторону. Дима заехал на территорию и остановился у обшарпанного кирпичного здания. Лёха уже ждал на крыльце — всё тот же: коренастый мужичок крепкого телосложения, косая сажень в плечах, короткий ёжик, неизменная сигарета во рту. Увидев Диму, он широко улыбнулся и шагнул навстречу.              — Какие люди! Здорова, медведь! Вылезай давай, шкура медвежья, как дела?              Он подошёл к вылезающему из машины Диме и протянул ладонь пальцами вверх, большим пальцем к себе. Дима, ещё не успев до конца вылезти, сделал то же самое, и они ударили по рукам с громким хлопком. Лёха приобнял Диму, тот ответил тем же, и Лёха немного потряс его с характерным дружеским:              — Э-э-эххх!              — Да счастлив, как клещ на собаке. «Ты как?» —спросил Дима.              — Не жалуюсь. Но если подождёшь — то начну, — и они оба засмеялись. Они подошли к багажнику, Дима открыл его. Лёха подкурил сигарету и заинтересованно заглянул внутрь.              — Чего там у тебя? Труп? — он потрогал рукой свёрток.              — Ага. Там последний, кто спрашивал: «Чего там у тебя?».              Дима подвинул свёрток к краю багажника и немного отодвинул покрывало, показав раму картины.              — Картина там, Лёха. Картина.              — Ну, понял тебя.              — Как жена? Как дочь?              — Да всё пучком. Маринка на работу вышла, мелкая в садик пошла. Живём на Гагарина теперь, четырнадцать, двадцать два. Заезжай в гости, а то ты всё «потом» да «потом». Самогончику бахнем. Сам гнал.              — Добро. Заеду как-нибудь, — кивнул Дима. — Но сегодня я по делу.              — Да я понял, что не свататься.              — Ладно, — Лёха выкинул окурок. — Пошли.              Он провёл Диму внутрь. В печном зале было жарко, несмотря на гудящую вентиляцию. Огромная промышленная печь дышала, как спящий зверь, и от неё исходил сухой, неживой жар, выжигающий всё на своём пути. Лёха подошёл к пульту, нажал пару кнопок — заслонка с лязгом поползла вверх.              — Давай сюда свою «Мону Лизу», — усмехнулся он.              Дима протянул свёрток. Лёха ножом срезал скотч, развернул, вынул картину.              — Слушай, а рама-то добротная. Может, не будем жечь? Отдай мне, я её...              — Нет, — отрезал Дима. — Жги.              Лёха удивлённо поднял бровь, но спорить не стал. Перекинул картину в руку с жаропрочной варежкой и затолкал в печь. Скинул варежку и закрыл заслонку.              — Ну, поджигаю.              Нажал кнопку — в камеру устремился газ, вспыхнула искра, и из печи донёсся тихий гул.              — Ну всё. Мона Лиза. Дестройер.              Оба вышли на территорию, подошли к внедорожнику. Дима открыл дверь брелком, сел и завёл машину. Лёха стоял рядом.              — Ну что, дело сделано? «Можно и закурить», —сказал Лёха.              — Закуривай, я бросил давно и начинать не планирую.              Пока Лёха курил, они разговаривали — о старых временах, о службе, об общих знакомых. Вспомнили, как на учениях перепутали карты и вместо полигона уехали в соседнюю область. Как Лёха однажды уснул в карауле и получил наряд вне очереди, а Дима его прикрыл перед командиром. Смеялись, качали головами — надо же, сколько лет прошло, а помнится, как вчера.              —Ладно огнестрел, я поехал, а то на работу опоздаю.              —Давай, морда медвежья. Ты намазася в гости. Не забудь.              —Ну на выходных заеду.              Они снова ударили по рукам, на этот раз без объятий — по-деловому, по-армейски. Дима сел в машину, завёл мотор. Внедорожник, рыкнув, выкатился за ворота.       Путь до работы лежал через полгорода. Он снова влился в поток машин. Движение было плотным, но не пробочным — город катился по своим делам, равнодушный к чужим драмам. Дима опустил стекло, впустил в салон прохладный утренний воздух.       Сашкин рассказ не шёл из головы. Было в нём что-то такое, будто проскользнувшее сквозь пальцы, но он заставил себя выдохнуть и сосредоточиться на дороге. Впереди ждала бессонная ночь у монитора, обходы, проверки — в общем, работа.       Дима уволился из армии: надоело ползать по окопам, дослужился до майора — и хватит. На гражданке ушёл в солидную частную охранную фирму. Хотелось простого человеческого счастья — жену там, детей. Но пока не клеилось.       Он подъехал к территории охраняемого объекта, и шлагбаум поднялся вверх. Дима заехал, припарковался у КПП, заглушил мотор и вышел из машины. Территория охраняемого объекта была огорожена бетонным забором с колючей проволокой поверху. По территории ходили часовые, вооружённые табельным оружием — пистолетами Макарова.       На крыльце уже стоял напарник — Николай Степанович, но Дима так давно знал его что звал просто Степаныч. Мужчина под шестьдесят, с седыми усами и выправкой старого прапорщика. Курил, щурясь на утреннее солнце. Увидев Диму, поднял правую руку, приветствуя его. Дима поднял руку в ответ и направился в головное здание. Поднялся на третий этаж, миновал пост дежурного и открыл дверь с табличкой «Начальник по безопасности». В кабинете царил привычный порядок: мониторы с картинками камер по всему периметру, схема объекта на стене, журнал дежурств в строгой обложке. На столе уже стояла кружка с дымящимся кофе — Степаныч постарался.              Минут через десять зашёл и сам Степаныч. Он хоть и был его помощником, но Дима глубоко его уважал — Степаныч напоминал ему отца. Зайдя в комнату, плюхнулся в своё кресло рядом с Димой.              — Здорова, Димка, ты чего такой грустный? Не выспался?              — Здорова, Степаныч. Да ночь хреновая попалась.              — Я вот тоже не спал почти. Колено это долбанное ноет и ноет — я чем уже только не мазал, какими только колесами не закидывался, а ему хоть бы хер. А у тебя чего?              — Да Сашка... — Дима осёкся, подбирая слова. — Там странно всё как-то...              Он замолчал, глядя в монитор. Степаныч, хорошо знавший эту паузу, не торопил. Достал из кармана пачку сигарет, покрутил в руках, но закуривать не стал — в кабинете не положено.              — Чего? Опять по стройкам шастает, нечисть заснять пытается?              — Да нет, этим он уже переболел давно, за ум взялся.              — Ну, странно — не страшно, — сказал Степаныч. — Ты, главное, сам не грузись раньше времени. У тебя вон — объект, работа...              Дима слабо усмехнулся.              — Ладно, давай по делу, — продолжил Степаныч привстав со стула. — Я снаружи до двенадцати, ты на камерах, потом поменяемся, а то староват я стал по ночам шарохаться. А ты не грузись — разрулится да забудется. Санёк — он парень взрослый, справится.              — Ладно, давай, — ответил Дима.              Степаныч вышел, прикрыв за собой дверь. Дима остался один. Отхлебнул уже остывший кофе и снова уставился на мониторы. Впереди были долгие сутки.              ***              Саша проработал до самого вечера. Работа шла ровно, без сбоев, и он даже поймал себя на мысли, что наконец-то всё вернулось на круги своя. Задачи закрывались одна за другой, в перерывах он разогрел ужин, проверил почту, ответил на пару рабочих писем. Обычный день. Обычные дела.       Когда время приблизилось к одиннадцати и за окном уже стемнело, он встал из-за стола, потянулся и закрыл окна на кухне и в комнате с коллекциями. В спальне окно закрывать не стал — квартира проветрилась, но странный запах сырости так до конца и не выветрился. Где-то на границе обоняния он всё ещё угадывался — слабый, едва заметный.       Телефон так и не нашёлся. Саша смирился: посеял по дороге. Потом купит новый. А пока можно жить и без него. Так даже спокойнее.       Он заварил ещё одну кружку чая — на этот раз без ромашки, обычный чёрный, покрепче. Сел перед телевизором, включил какой-то старый боевик, но в сюжет не вникал. Просто смотрел, как мелькают картинки, и думал о своём. Через минут сорок почувствовал усталость — его клонило в сон. Допив чай, скинул покрывало, разделся и плюхнулся в кровать. Телек оставил балаболить на фоне. И заснул.       Проснулся от того, что телевизор перестал балаболить. В комнате стояла тишина — глухая, ватная, как в ту ночь, когда всё началось. Экран уже не светился, но маленькая лампочка питания горела. Он потянулся за пультом и в этот момент услышал.              Тук. Тук. Тук.              Три удара. Размеренных. Знакомых до ужаса.              Сон слетел мгновенно, тело напряглось до каменного состояния, сердце застучало так, что заложило уши. Он слышал стук, но не понимал — откуда.              Тук. Тук. Тук.              Раздалось прямо над головой. На этот раз громче. Настойчивее. Кровь смешалась с адреналином. Где-то на подкорке сознания Саша понимал, что увидит, подняв голову. И план стал строиться автоматически: «Дотянуться до выключателя — не успею. Выскочить в коридор — догонит. Молоток. Шкаф. Быстро. Нужно кричать, звать на помощь — соседи наверняка вызовут полицию».       С криком он резко бросился вперёд, один раз оттолкнувшись руками и ступнями, как спринтер на короткой дистанции, и оказался у шкафа. Не открывая дверцу до конца — времени на это не было, — услышал где-то в глубине комнаты:              — Ты думал, я в печи горю? А я в гости заглянул. — В рычании слышалась усмешка.              Засунув руку по плечо в шкаф, Саша повернул голову и увидел всё те же красные глаза над кроватью, пристально уставившиеся на него. Они внушали ужас.       Судорожно нащупывая молоток, он снова закричал: «Помогите, на меня напали!» Рукоять легла в ладонь. Привстав и вынимая молоток, он увидел, как монстр спрыгнул на кровать и ринулся к нему.       Удар сверху по голове. Глухой хруст. Тварь, летя к Саше, получила молотком и по инерции грохнулась на пол даже не пискнув. Не теряя времени, Саша перескочил через неё, пытаясь добраться до двери, но почувствовал, как когтистая рука схватила его за щиколотку и дёрнула с такой силой, что он плашмя упал на диван. Рука не отпустила, дёрнула снова — тело оторвалось от кровати и полетело назад. Саша упал на пол, на живот. Вскочил — тварь уже стояла перед ним, заслоняя единственный путь к отступлению. Он снова попытался ударить, но рука с молотком остановилась в двух сантиметрах от морды. Тварь поймала за кисть, с силой выдернула молоток и бросила на кровать. Нырнув подмышку твари, Саша вывернул свою руку, освободив кисть, и завернул руку твари за спину — классический приём. Второй рукой начал поднимать локоть твари и прижал её к стене, стоя спиной к кровати. Звук. Скрип дивана. Удар по голове. Сознание поплыло, тело ослабело. Он выпустил руку твари, и что-то сзади дёрнуло его назад — он отлетел и упал на кровать. Последнее, что он увидел перед потерей сознания, — две пары красных глаз.       Он плыл в темноте — без тела, без времени, без страха. А потом откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, пробился голос:              — Ну, Саша, тянись давай. Вон, смотри, Димка уже двадцать раз подтянулся, а ты висишь как груша...              Перед глазами проступила картинка: старый турник во дворе, ржавая перекладина, и маленький мальчик с исцарапанными коленками висит на ней, беспомощно болтая ногами. Сам Саша смотрел на это откуда-то со стороны — взрослый, измученный, разбитый, — и не мог понять: это сон? Воспоминание? Или он уже умер и теперь видит свою жизнь с самого начала?              — Пап, я не могу... — прохныкал мальчик на турнике, и голос его дрожал от напряжения и обиды.              «Это я, — понял Саша. — Это я. И папа».              Пальцы маленького Саши соскользнули с перекладины, и он рухнул на землю. Удар. Тишина. А потом — громкий, отчаянный детский рёв.       Отец не бросился поднимать. Не заохал, не запричитал. Он подошёл медленно, тяжело, по-армейски, и присел рядом, уперев руки в колени.              — Ну, епрст, Саш... Горе ты моё луковое. — В голосе не было насмешки. Только усталая, тёплая любовь. — Ну-ка, давай посмотрим.              Он осмотрел разбитое колено, хмыкнул.              — Не так всё плохо. Чего разревелся-то? Мужчины же не плачут.              Привстав, дотянулся до куста подорожника у забора, сорвал лист, растёр между пальцев — грубо, по-крестьянски, — и получившуюся кашицу приложил к ранке.              — Никогда не сдавайся, Саш. В бою если сдался — проиграл. Ты сдался?              — Нет... — плаксивым голосом ответил мальчик.              Отец поднялся — и вдруг всё изменилось. Двор подёрнулся дымкой, звуки стихли. Маленький Саша замер, склонившись над коленом. А отец — уже не тот, молодой, а такой, каким Саша запомнил его в последний раз, — повернулся и призрачным шагом подошёл к нему. Ко взрослому. К тому, кто смотрел со стороны.       Наклонился к самому уху и спросил — тем самым голосом, который Саша не слышал уже много лет, но узнал бы из тысячи:              — Ты сдался, сынок?              — Нет! — твёрдо ответил Саша.              — Тогда что ты тут делаешь?              — Я не знаю...              — Борись. Сдаваться нельзя. Слышишь? Не сдавайся! — он повторил это, срываясь на крик. — Сдаваться нельзя!              Голос отца ударил, как набат, — и темнота взорвалась светом. Где-то между пробуждением и сном он чувствовал, что его куда-то тащат. Живот напряжённо упирался во что-то твёрдое, а руки и ноги безвольно висели в воздухе. Придя в сознание, Саша понял: его водрузили на плечо, как трофей.       Фраза отца крутилась в голове — Не сдавайся!       Тело наполнилось странной лёгкостью — Саша раньше такого не испытывал. Будто внутри что-то перезагрузилось и все предохранители, которые он бессознательно выставил себе за жизнь, разом сгорели, и теперь по жилам тёк уже не страх, а чистая, незамутнённая сила. Немного поджав колени, он упёрся руками в шею твари и с силой оттолкнулся. Гравитация притянула его к полу. Упал на левый бок, тут же вскочил и бросился к двери — но чьи-то острые зубы сомкнулись на предплечье. Он с силой дёрнул плечо вперёд, и кусок плоти остался в пасти монстра. Рывок — и вот рука уже почти дотянулась до выключателя. Каких-то жалких пять сантиметров. Но что-то схватило его за кисть и крепко сжало, подняв так, что ноги оторвались от пола. Саша упёрся ногами в живот твари, пытался вырваться — но будто боролся со скалой.       Второй подал голос:              — Ты начинаешь меня нервировать.              Он вышел с левой стороны от первого монстра. Саша брыкался. Тот, что говорил, поймал ногу за лодыжку и показательно, почти небрежно, укусил за пальцы левой ноги. Второй сделал то же самое с правой рукой.       Саша закричал:              — Твари!              И с рычащим звуком — утробным, каким кричит загнанный в угол зверь, которому нечего терять, — он свободной рукой вогнал пальцы в глазницу твари, державшей в зубах часть его кисти . Не покалеченной рукой упёрся в глазницу и с силой выдернул руку, которую тварь держала в зубах, оставив часть ладони и два пальца в пасти. А рукой, держащей упор на морде и ногой уперевшись в живот, толкнул чудище — глаз остался в его пальцах. Монстр отшатнулся, схватившись за пустую глазницу.       Саша почувствовал правой ступнёй край кровати. Гравитация снова в деле. Немного согнул ногу — ту, что ещё торчала из пасти второго зверя, — упёрся в челюсть и с силой оттолкнул, оставив в пасти часть ступни с пальцами.       Бросив глаз, он быстро развернулся и бросился к двери. Дотянулся до выключателя — в комнате загорелся свет. Саша небрежно перевалился через спинку кровати, отполз в угол и, уперевшись здоровой ногой в пол, спиной про скользил по стене, поднявшись на ноги. Быстро оглядел комнату, но никого в ней не было. Только кровь повсюду: лужей на кровати, брызгами на потолке, росчерком на стене и выключателе, смазанной дорожкой на полу, ведущей к нему. Он попытался поднять раненую руку, но она безвольно висела, будто парализованная. Раненая нога теряла упор, словно обколотая миорелаксантами. Свет! Он быстро выскочил в коридор, прыжками с упором на одну ногу добрался до выключателя — свет загорелся и в коридоре. Так же допрыгал до кухни, включил свет и там. В голове отозвалось: «Надо бежать!». Доковыляв до двери, он одной рукой взялся за ключ, торчащий из замка, и с силой провернул его. Но упор резко пропал — раздался глухой железный звук, и в руке остался предательски обломанный ключ. Саша начал стучать в дверь, зовя на помощь.              Гудки. Служба экстренной помощи.              — Что у вас случилось?              — З-здравствуйте, я не знаю... там у соседа какая-то драка, крики о помощи...              — Какой адрес?              — Улица Волкова, семнадцать.              — С вашего адреса уже зафиксирован звонок минут пятнадцать назад. Наряд уже должен быть на месте.              Саша кричал и долбил в дверь. Вдруг из-за двери послышался спасительный голос:              — Полиция! Откройте! — голос был властным, громким, и Саша, услышав его, едва не зарыдал от облегчения.              — Что там у вас происходит? Откройте дверь!              — Я здесь! — прохрипел Саша, привалившись плечом к косяку. — Не могу открыть... ключ сломался в замке...              — Ломайте дверь!              Прикинув в голове время работы спецслужб, он понял: так они будут возиться до утра. Полиция дверь не взломает — скорее всего, вызовут МЧС, а те, если ситуация не экстренная, могут ехать не спеша. А дорога каждая минута!              — Ломайте дверь, я включил газ и взорву тут всё на хуй!              Это была всего лишь уловка. Никакого газа Саша, естественно, не открывал — нужно было дать им мотивацию работать быстрее.       Но ответа он не услышал. Потому что с кухни прозвучал звук, который Саша услышать морально был не готов. Щелчок. На кухне погас свет, и из густой тьмы на Сашу пристально, не мигая, уставились два знакомых силуэта —тремя светящимися в темноте глазами. В ушах стоял только собственный пульс — быстрый, ритмичный, оглушительный. Время словно остановилось. Саша понимал: лишь один щелчок сейчас разделяет яркую, насыщенную жизнь и мучительную, долгую смерть. В голове судорожно бились мысли: «Беги! Беги! Прячься! Нужно потянуть время!».       В один момент оттолкнулся спиной от двери, сделал четыре сбивчивых, ковыляющих шага и оказался в комнате, перевалившись через спинку кровати животом на диван. За спиной раздался щелчок. Свет в коридоре погас и тут же послышались царапающие звуки, стремительно приближающиеся к порогу спальни. Проползая по дивану, он схватил молоток и из последних сил сделал пару рывков, оказавшись у шкафа. Распахнул створку и забрался внутрь. Полка под ним обвалилась, но сейчас это не имело никакого значения. Закрывая дверь, увидел ужасные кроваво-красные глаза, смотрящие из темноты сверху дверного проёма. Захлопнул створку и упёрся в неё коленом, блокируя, не давая отъехать. Раздался последний, доводящий до безумия от ужаса щелчок. Щелк!       И комнату пронзили звонкие цокающие звуки — словно кто-то перебирал когтями по бетону, заползая внутрь. И последний крик разорвал тишину.                     ***              Дима вышел из головного здания и зажмурился от яркого солнца. Сутки дежурства прошли спокойно: никаких происшествий, никаких тревог, только плановые обходы и мониторы, на которые он пялился до рези в глазах. Вторая смена должна была прийти с минуты на минуту.              — Ладно, Степаныч, дождёшься их, натыкаешь, что куда? Я поехал.              — Да не вопрос, Дим. Сане привет!              — Давай, — ответил Дима и направился к машине.       Сев на водительское кресло, завёл мотор и выехал за ворота. По дороге решил заехать к Лёхе. Добрался до уже знакомой промзоны, подъехал к нужному повороту — и увидел: шлагбаум открыт, а в будке охраны никого. Заехал на территорию и остановился у входа в здание. Оттуда вышел охранник в тельняшке.              — Здорова, Вов. А этот где? — имея в виду Лёху, спросил Дима.              — Здравствуйте, Дмитрий Анатольевич. А его нету.              — Как нету?              — Ну, он утром позвонил, сказал, что берёт отпуск. Чтоб я шлагбаум открыл и его подменял пока.              — Берёт что? — переспросил Дима.              — Отпуск, — в недоумении ответил Вова.              — И когда он последний раз брал отпуск?              — Так никогда, Дмитрий Анатольевич. Тут же всё на нём завязано.              — Ладно, спасибо, Вов.              Дима в замешательстве закрыл окно со стороны водителя. Достал телефон и, найдя нужный контакт с названием «Огнестрел», нажал кнопку вызова. Сработала переадресация звонка, и на том конце трубки послышался нежный женский голос.              — Да, алё. Привет, Дим.              — Мариш, ты, что ли?              — Ну да. Я как раз тебе звонить собиралась. Вы с Лёхой когда вернётесь-то?              — Вернёмся — откуда? — ошалев, спросил Дима.              — Так с командировки. Он вчера ночью прибежал, похватал вещи, сказал, что вы с ним в командировку на заработки собрались.              — Коман... А, ну да, да, Мариш, я чего-то сегодня совсем не соображаю — на смене в ночь был, только вот освободился. Ну, не знаю, на пару недель, может, чуть дольше.              — А, ну ладно. Смотрите там не чудите, а то знаю я вас.              — Да ну нет, Мариш, мы — туда-обратно. Ладно, мне бежать пора, если вдруг крендель твой объявится, передай что я звонил, пусть меня наберет.              — Ага, давай, Дим.              В мыслях сразу раздался очумевший голос: «Какого хрена».              Дима завёл машину и выехал за территорию. Гнал быстрее обычного. Что-то случилось. Что-то, чего Дима пока не понимал. Мысли скакали, как бешеные. Лёха взял отпуск. Внезапно. Впервые за столько лет почти беспрерывного труда. Да ещё и соврал жене про какую-то командировку. Это было не просто странно — это было неправильно. Лёха не тот человек, который срывается с места, ничего не объяснив. И уж тем более не тот, кто врёт своим.       Внедорожник летел по утренним улицам, пока не свернул в знакомый двор. И здесь Дима сразу заметил: у подъезда стояла свежая тонированная иномарка черного цвета, каких в этом дворе никогда не водилось. Припарковав внедорожник, вышел из машины и направился к подъезду. По пути из той самой иномарки вышел человек в строгом чёрном костюме. Сразу видно — работник спецслужб. На ходу он сразу кинул вопрос:              — Дмитрий Анатольевич?              — Да.              — У меня есть к вам пара вопросов, — и достал удостоверение сотрудника ФСБ.              — Пройдёмте в машину, — он указал на свой автомобиль.              Дима, сменив направление, направился к иномарке, в недоумении оглядываясь на подъезд. Сев на переднее пассажирское сиденье, он оказался лицом к лицу с сотрудником. Тот начал разговор:              — Здравствуйте, — он протянул руку. Дима пожал её и задал вполне закономерный вопрос: — Что-то случилось?              Проигнорировав вопрос, сотрудник продолжил:              — Меня зовут Севирский Андрей Павлович, — он протянул удостоверение. Дима неуверенно взял его и раскрыл корочку. Капитан Севирский Андрей Павлович. Настоящее. «Что такие важные люди забыли в таком месте?» — из раздумий его выдернул щелчок включённого диктофона.              — Вы Бурский Дмитрий Анатольевич?              — Да, — неуверенно сказал Дима.              — Вы не против, если я задам вам пару вопросов?              — Ну... задавайте. А что случилось? — вопрос снова утонул без ответа.              — У вас есть младший брат, Бурский Александр Анатольевич, верно?              — Да.              — У него наблюдались какие-нибудь психические расстройства?              — Нет.              — Увлекался запрещёнными веществами? Злоупотреблял алкоголем?              — Нет. Да что происходит?              Андрей Павлович тяжело вздохнул и продолжил:              — Вчера в час ночи тринадцать минут поступил звонок от соседа вашего брата снизу. Он утверждал, что на соседа сверху напали. Слышал звуки борьбы и крики о помощи. Затем поступил повторный звонок — уже от соседа из смежной квартиры, с тем же описанием инцидента. Прибывшие на место сотрудники полиции подтвердили шум и крики из квартиры вашего брата. Затем поступила угроза террористического характера. Прибывшие на место сотрудники МЧС вскрыли дверь. Внутри был обнаружен Бурский Александр Анатольевич, запершийся в шкафу с молотком в руках, в невменяемом состоянии. На его теле сотрудниками скорой помощи были обнаружены рваные раны предплечья, рваные раны ног, рук и грудной клетки. Две фаланги пальцев на правой руке отсутствовали вместе с частью ладони. Три фаланги пальцев на левой ноге отсутствовали вместе с частью стопы. Отсутствующие конечности в квартире найдены не были.              Дима жестом остановил сотрудника ФСБ и второй рукой показал узнаваемый всеми жест — «дай закурить». Андрей Павлович достал из внутреннего кармана пачку сигарет и протянул одну Диме, произнеся вслух:              — Свидетель попросил закурить.              После звука чиркнувшего колёсика зажигалки и открывшегося окна со стороны пассажира сотрудник ФСБ продолжил:              — Бурскому Александру Анатольевичу была оказана медицинская помощь, и ввиду его состояния были вызваны сотрудники психиатрического диспансера. Откуда впоследствии он сбежал.              — У вашего брата были враги? Может, знакомые, занимающиеся незаконными делами?              — Нет.              Андрей Павлович потянулся к диктофону и выключил запись.              — С протоколом мы закончили. А теперь, Дмитрий Анатольевич... Можно на ты?              — Да, конечно.              Достав сигарету, тоже закурил.              — Дим, я на службе всякого говна насмотрелся, но это... — он затянулся и выдохнул дым. — Это переходит на какой-то новый уровень. У твоего брата были рваные раны, но в протоколе не написано, на что они были похожи. Это были глубокие царапины и следы зубов — эти следы не соответствуют человеческому прикусу. Он уверял, что это сделали какие-то потусторонние людоеды из какой-то картины. А знаешь, чего ещё в протоколе не хватает? Что из больницы он не сбежал — его забрали. А вместе с ним — ещё трое сотрудников мужского пола, все служившие. Остальные были убиты и местами обглоданы до костей. Я был в палате твоего брата. Сбежать оттуда, да ещё и под снотворным, невозможно. Да оттуда даже в трезвом уме и здоровом теле сбежать нереально. Стальная дверь, обшитая звукоизоляцией, без замка внутри — открыть можно только снаружи. Отсюда вывод: его забрал кто-то, и этот кто-то прихватил ещё троих сотрудников и учинил в больнице тотальный акт людоедства.              Он замолчал, выпустил дым и посмотрел Диме прямо в глаза.              — Отсюда вопрос: что тут, мать вашу, происходит?              Дима докурил сигарету и выкинул окурок:              — Андрюх, я тебе сейчас расскажу историю, в которую ты скорее всего с первого раза, не поверишь.              ***              Ночь. Заброшенная постройка. Напротив картины, прислонившись к обшарпанной стене, сидел человек — горько рыдавший и воющий, словно раненый зверь. В полотне из пещеры торчала трёхпалая ладонь — будто кто-то волоком затаскивал её владельца в непроглядную тьму, полную ужасов.