Глава 2 - Окно

      Антон и Галина Березовы устали от тяжёлой городской суеты. Не от самого города — от его цен, от его темпа. От вечных переездов: одну квартиру продали хозяева, в другой подняли плату, третья оказалась с тараканами и пьющими соседями за стеной. Постоянные съезды, переезды. Вечное таскание вещей с места на место. Снова и снова.       Галя говорила, что они как кочевники без племени — куда следы ведут, туда и тащимся. Антон отшучивался, что кочевники коммуналку не платят, но в душе соглашался: надо своё жильё покупать и где-нибудь осесть. Из финансов у них был небольшой капитал, которого едва хватало, чтобы заказать машину для очередного переезда. Этот же капитал они использовали как финансовую подушку — на случай, если случится что-нибудь непредвиденное.       И они начали копить с серьёзным настроем. Антон взял дополнительные смены на заводе. Галя нашла вторую работу — на полставки в бухгалтерию местного магазина, работать по выходным. Откладывали всё, что могли. Каждую копейку, каждый рубль. Экономили на всём, что только было возможно.       Через три года на руках была сумма, достаточная для первого взноса. Ипотеку на городскую квартиру они даже не рассматривали — ценники в городе были бешеные, а проценты по ипотеке не просто кусались, а откусывали кусок от мечты о своём жилье. А в области, в какой-нибудь тихой деревне, можно было взять целый дом за те же деньги. Но и там были свои риски.       — Дом, Галя. Настоящий. С печкой, с участком. Я там баню поставлю, — Антон разворачивал перед женой карту области, тыкая пальцем в зелёные пятна за городской чертой.       — И грядки. Я хочу грядки, — улыбалась Галя.       — Будут тебе грядки. И яблони посадим. И собаку заведём.       Они просматривали объявления по вечерам, сидя в обнимку перед стареньким ноутбуком. Дом должен был быть тёплым, крепким и в пределах бюджета. Много ли надо для счастья?       Объявлений было много. Слишком много. Антон и Галя просиживали вечера, листая сайты, обзванивая риелторов, помечая на карте точки, которые выглядели перспективно. Но картинка на экране — это одно, а реальность — совсем другое.       Первый дом, который они поехали смотреть, оказался развалюхой. Хозяин клялся, что «крыша ещё лет десять простоит», но Антон, поднявшись на чердак, увидел небо сквозь дыры в шифере и гнилые балки. Второй дом был ничего — крепкий, сухой, — но стоял в такой глуши, что до ближайшего магазина нужно было идти пешком минут сорок через лес. Галя, выросшая в городе, только покачала головой. Третий дом пах плесенью так, что у обоих запершило в горле уже на пороге. Четвёртый продавали с таким количеством юридических обременений, что риелтор сам посоветовал не связываться. Пятый, шестой, седьмой — всё не то. Выходные превратились в бесконечную череду автобусов, электричек и пыльных просёлочных дорог.       Антон шутил, что они могли бы открыть своё риелторское агентство — такой опыт за полгода накопили. Галя не смеялась. Она устала. Глаза потускнели, энтузиазм сменился упрямством, но они просто не могли сдаться, потому что вложили в эту мечту три года экономии и все свои силы.       Однажды вечером, когда Антон уже засыпал над ноутбуком, а Галя машинально листала страницы, она вдруг замерла.       — Тонь... смотри.       На экране был дом. Небольшой, бревенчатый, с резными наличниками на окнах. Стоял он в деревне Березники — название, от которого Галя почему-то улыбнулась. Цена была подозрительно низкой для такого состояния. Фотографий было мало, но те, что имелись, показывали крепкие стены, чистые комнаты, большую печь и окна. Красивые, с деревянной резьбой — явно ручная работа.       — Березники, — прочитал Антон, приоткрыв один глаз. — Ну, Березовы в Березниках. Уже звучит.       — Позвони.       — Галь, ну какой «позвони», время видела?       — Позвони. Позвони, позвони! — не унималась Галя.       — Ой, бляха, ладно. Какой там номер?       Антон недовольно поднялся и сел на кровать.       — Вот, смотри, — Галя показывала экран ноутбука.       Щурясь, разглядел номер, набрал его на экране телефона и нажал кнопку вызова. Пошли гудки.       — Да, алё, — раздалось на том конце трубки.       — Алё, здравствуйте! Извините, что так поздно.       — Да ничего страшного.       — Я по объявлению звоню. Вы дом продаёте?       — Да, продаю.       — А скажите, пожалуйста, когда можно будет подъехать посмотреть? Завтра можно?       — Посмотреть... Ну, я тут с одной картиной закончу, так, по мелочи дела по дому сделаю. Давайте послезавтра. Во сколько вам удобно будет? Я просто в нём не живу.       — Давайте к часу.       — Ну, добро.       — Спасибо, до свидания.       — Да не за что, до свидания.       Антон положил трубку. Галя позади прыгала от счастья и хлопала быстро в ладоши — так, что чуть не взлетела до потолка. Она обняла Антона сзади, поцеловала в щеку и радостно замурлыкала:       — Смотрины, смотрины, послезавтра смотрины...       Антон только улыбался, качая головой. Если счастлива она, счастлив и он.       Следующий день тянулся для Антона бесконечно. Он ушёл на завод, но мысли его были далеко — в Березниках, в крепком доме с просторными комнатами и вручную вырезанными обрамлениями. Руки машинально выполняли привычную работу, а перед глазами стояла совсем другая картинка: вот они с Галей въезжают внутрь, вносят первые коробки, и их шаги со скрипом разносятся по пустым комнатам. Вот он снимает старую, рассохшуюся дверь и вешает новую — крепкую, сбитую своими руками. Вот Галя возится с грядками, а он строит баню из заказанных стройматериалов, которую поставит на заднем дворе, рядом с небольшим прудиком. Он видел, как у них появится маленький ребёнок — мальчик или девочка, неважно, — и будет весело бегать по двору, путаясь в высокой траве. Как он впервые посадит его на плечи и покажет: «Смотри, это наш дом. Наш». Как они все вместе будут сидеть вечером на крыльце, пить чай с мятой и слушать тишину. Настоящую, деревенскую — без гула машин, без соседского перфоратора за стеной, без криков пьяной компании под окнами. Только ветер в кронах, да сверчки в траве.       Мастер на участке заметил его отсутствующий взгляд и хлопнул по плечу:       — Алё, Антоха, ты где летаешь?       — В своём будущем доме, — усмехнулся Антон. — Завтра смотреть едем.       — Дом? А где присмотрели?       — В Березниках.       — Так там же одни бабки свой век доживают.       — Бабки не бабки — а дом с хорошей ценой, и от города не сильно далеко.       Антон отмахнулся, но осадок остался.       Галя весь день летала в облаках. Работа не просто не клеилась — она разваливалась на глазах, как карточный домик, на который взгромоздили больше, чем может выдержать конструкция. Цифры путались, строчки будто намеренно переносились не туда, куда надо, а мысли были далеко-далеко — в небольшом бревенчатом доме с резными наличниками, который она уже называла про себя «нашим». Она мысленно наводила там порядок: расставляла по подоконникам комнатные растения, вешала на окна лёгкие раздвижные шторы, протирала от пыли старую, но ещё крепкую мебель. Видела, как Антон колет дрова во дворе, а она возится в огороде, высаживая космею и бархатцы. Как сидит в беседке, попивая чай с мятой, и слушает, как где-то за забором соседская собака лениво ворчит на прохожих. Как хлопочет на летней кухоньке, закатывая банки с соленьями. Ей хотелось вот прямо сейчас встать, послать всё к чёрту и отправиться в путь. Она нутром чуяла — это то самое. То, что они с Антоном искали столько времени.       Начальство Галя предупредила сразу, ещё утром: между ней и Березниками лучше не вставать. Сформулировала, конечно, в мягкой форме — мол, семейные обстоятельства, возможен переезд, прошу понять и войти в положение, — но сказала это так, чтобы ни у кого не осталось сомнений в её выборе. Начальник, пожилой дядька с уставшим лицом, только вздохнул и кивнул. К обеду Гале уже нашли стажёра для ввода в курс дела — молоденькую девочку лет двадцати, только закончившую техникум. Девочка смотрела на Галю с восторгом, как на первого наставника в своей жизни. А Галя, видя этот наивный ребяческий взгляд, думала: «Ох, девочка, у тебя ещё всё впереди. Сколько кровушки у тебя ещё выпьют».       Объявлений о работе в Березниках и окрестностях было больше ожидаемого. Они с Антоном заранее прошерстили сайты: он пойдёт на лесопилку неподалёку, там как раз требовались рабочие руки, а Галя уже присмотрела местный небольшой магазинчик — что-то вроде супермаркета, — где искали сотрудника бухгалтерии с опытом. Всё складывалось. Слишком хорошо складывалось, но Галя гнала от себя суеверные мысли. Иногда удача — это просто удача. Судьба улыбается напористым.       Заводской гудок прозвучал для Антона сигналом к свободе. Он сдал смену, переоделся, натянул чистую футболку и вышел за проходную. Город встретил его привычным шумом, но сегодня даже гул машин казался каким-то отдалённым, неважным. Антон сел в свою старенькую «Ладу» — местами подкрашенную, с потёртым рулём и вечно заедающей задней передачей, зато свою. Купил два года назад на отложенные деньги, чтобы экономить больше. Машина была не роскошью, а необходимостью: на автобусах до работы и обратно выходило дольше и дороже. А теперь ещё и Галю можно было забирать после смены — не мёрзнуть же ей на остановке.       Он завёл мотор, прогрел пару минут и выехал с парковки. До магазинчика, где работала Галя, было минут тридцать. Антон вёл спокойно, даже медленно — в пробки не попадал, да и мысли всё равно витали где-то далеко. У супермаркета притормозил, купил два пирожка с картошкой в ларьке — ужин сегодня скромный, не до готовки.       Галя буквально выпорхнула из дверей ровно в тот момент, когда он припарковался у входа. Увидела знакомую машину, улыбнулась, помахала рукой и вприпрыжку, как-то по-детски, доскакала до машины. Села на пассажирское, чмокнула мужа в щёку.       — О, пирожки! Ты читаешь мои мысли.       — А то. Как день прошёл?       — Да как в тумане, два раза задумалась и все.       — Ну у меня примерно так же. Ладно поехали.       Он кивнул и вырулил на дорогу. Они ехали через вечерний город, в салоне пахло, пирожками и тем самым предвкушением, от которого щекотало где-то под рёбрами. Завтра — Березники. Завтра — дом. Завтра всё изменится.       По приезду Антон первым делом разложил на столе документы. Паспорта, справка из банка о состоянии счёта, свидетельство о браке — всё, что может понадобиться, если разговор с продавцом пойдёт хорошо и они решат ударить по рукам. Рядом он пристроил распечатки с сайта объявлений — всё, что удалось выудить: план участка, общие характеристики дома, которые они с Галей уже выучили наизусть. Антон готовился заранее. Он всегда так делал: собирал информацию, выверял каждый шаг, прокручивал в голове возможные вопросы продавца и свои ответы.       — Волнуешься? — спросила Галя, подливая ему чай.       — Нет. Готовлюсь, — ответил он, не поднимая глаз от бумаг. — Смотри: вот здесь указана площадь участка. Шесть соток. Это мало или нормально?       — Нормально. И баня влезет, и прудик, и беседка.       — А вот здесь про коммуникации ничего не сказано. Вода, газ, электричество — надо будет уточнить. Если скважина — то какая глубина, если колодец — то состояние сруба. Я список вопросов составил, — и он достал из кармана сложенный вдвое тетрадный лист, исписанный мелким почерком.       Галя рассмеялась:       — Тонь, ты как на допрос собрался. Мы дом смотрим, а не преступника ищем.       — Дом — это серьёзно. Мы на него три года горбатились. Я не хочу, чтобы мы влезли в какую-нибудь развалюху.       — Не влезем. Я чувствую.       Она сказала это так просто и уверенно, что Антон на секунду оторвался от бумаг и посмотрел на неё. Галя сидела, обхватив кружку ладонями, и улыбалась. От неё исходило спокойствие — то самое, которое всегда помогало ему собраться, когда он начинал сомневаться.       — Ладно, — он отложил список и взял её за руку.       — Завтра смотрины, — пропела Галя.       — Завтра смотрины, — эхом повторил Антон. — Встанем часов в девять, я ещё раз, на всякий случай, проверю документы. Ехать туда примерно два с половиной часа, как раз к обеду подъедем. Если время будет — ещё по деревне покатаемся, осмотримся.       — Хорошо, Тонь. Как скажешь, заканчивай тут и пошли уже спать — ответила Галя и ушла в комнату.       Ночью сон не шел ни к нему, ни к ней, они лежали, размышляя каждый о своем. Галя, уставившись в потолок, прокручивала в голове каждую деталь будущего дома. Она мысленно переставляла мебель, перевешивала шторы, переставляла цветы с одного подоконника на другой. Ей казалось, что она уже знает этот дом на ощупь — хотя ещё ни разу в нём не была.       Антон ворочался рядом, вздыхал, поправлял подушку. Он не фантазировал — он планировал. Сколько нужно денег для мелких работ? Сколько уйдет на баню? Как лучше ее делать и из какого дерева? Хватит ли шести соток под баню и прудик?       Мысли были сухие, практические — но и они не давали уснуть.       — Тонь, — тихо позвала Галя.       — А?       — А вдруг завтра всё решится? Вот прям завтра — и всё. Мы войдём, посмотрим и поймём: это оно. И больше не надо будет мотаться электричками, обзванивать риелторов, смотреть на эти развалюхи... Ты представляешь?       — Представляю, — Антон нашарил в темноте её руку и сжал. — Только давай без лишней легкомысленности. Сначала — посмотреть. Потом — ещё раз подумать. Потом уже радоваться. А то мало ли.       — Цок, говнюк — фыркнула Галя, но без обиды. Она знала: так Антон устроен. Сначала — сто раз проверить. Потом — ещё сто раз перепроверить. А уже потом, когда всё точно, — радоваться. За это она его и любила. За надёжность.       Они пролежали ещё час, перебрасываясь короткими фразами, пока усталость не взяла своё. Галя уснула первой — дыхание стало ровным, глубоким. Антон ещё немного смотрел в темноту, прикидывая завтрашний маршрут, а потом провалился следом. Ночь прошла быстро, без сновидений.       Утром Антона ждало одно из самых странных пробуждений за последние годы. Он знал, что Галя у него немножко странная, но, чтобы настолько. Сквозь дрёму он почувствовал, как кто-то берёт его за ногу. Приоткрыл один глаз, повернулся и увидел, как Галя, уже полностью одетая и с боевым настроем, сидит на краю кровати и аккуратно, стараясь не разбудить раньше времени, натягивает на него носок.       — Галь, какого хрена ты делаешь?       — О, Тонечка, проснулся! — она просияла так, будто он только что преподнёс ей букет цветов. — Я уже приготовила завтрак, погладила твою лучшую футболку и джинсы. Сама уже оделась, поела, даже прибралась в доме, а ты всё лежишь.       — Время сколько? — заспанным голосом промолвил Антон, пытаясь сфокусировать взгляд на будильнике.       — Так восемь утра уже.       — Бляха муха, Галя! Ещё час можно было спать. Ты когда встала-то вообще?       — Я? Ну, где-то в шестом часу утра. Да мне не спалось, я и подумала: а чего лежать? Так хоть польза будет. — Она разгладила носок на его пятке и потянулась за вторым. — Давай вставай, умывайся, завтракай, разберёмся с бумажками и поедем. Я не могу больше ждать.       — А-а-а! — недовольно проревел Антон, отнимая ногу. — Ладно, встаю, встаю. Ноги мне отдай, второй носок я сам надену.       Он сел на кровати, потёр лицо ладонями и усмехнулся. Злиться на Галю было невозможно. Даже в такую рань. Он встал и пошёл в ванну. На завтрак Антона ждал целый банкет. Галя расстаралась на славу: яичница с помидорами, свежий хлеб с маслом и колбасой, чай с сахаром и долькой лимона, пара отварных яиц, жареные сосиски, даже блинчики — видимо, тесто замесила ещё затемно. Сам он обычно ограничивался бутербродом и кружкой растворимого кофе, но сегодня протестовать не стал. Во-первых, пахло вкусно. Во-вторых, спорить с Галей, когда она в таком состоянии, было бесполезно и даже опасно.       — Ты документы перепроверил? — спросила она, наливая ему чай.       — Ещё вчера. Всё на месте. Паспорта, справка, распечатки, список вопросов.       — А карту? Карту не забыл? Там, говорят, навигатор врёт под конец, деревня всё же.       — И карту взял. И телефон зарядил. И даже запасное колесо в багажник положил, — Антон усмехнулся. — Галь, ты как наседка. Я всё помню.       — Я не наседка. Я — ответственный квартиросъёмщик, который больше не хочет быть квартиросъёмщиком, — она чмокнула его в макушку и убрала тарелку со стола.       Через полчаса они уже стояли у машины. Антон закинул в багажник сумку с документами, термос с чаем и старый плед — на случай, если в дороге похолодает. Галя надела лёгкую ветровку, поправила причёску в отражении бокового стекла и села на пассажирское.       — Готова?       — Всю жизнь этого ждала. Поехали.       Старенькая «Лада» завелась с пол-оборота, и они выехали со двора. Город ещё только просыпался: дворники мели тротуары, у ларьков толпились ранние прохожие, а светофоры лениво перемигивались в утренней дымке. Антон вырулил на трассу и прибавил газу. До Березников было два с половиной часа. Два с половиной часа — и, возможно, начнётся совсем другая жизнь.       Первые полчаса ехали молча. Антон вёл машину, Галя смотрела в окно на проплывающие мимо поля и перелески. За городом природа только просыпалась — в городе такого не увидишь. Ясное голубое небо раскинулось до самого горизонта, и лишь редкие пушистые облака нарушали это безбрежное озеро над головой. По обеим сторонам дороги тянулись поля, которые сменялись то небольшими лесами, то бескрайними просторами, где колосились золотистые стебли. Ветер гулял по траве, и от этого поля казались живыми — они дышали, волновались, перешёптывались о чём-то, что городским ушам было не расслышать.       Галя опустила стекло и высунула руку — ветер заиграл с её пальцами, тёплый, летний, пахнущий травами и нагретой землёй. Она зажмурилась от удовольствия и тихо засмеялась.       Настроение было таким, что хотелось петь, как диснеевская принцесса в мультиках, — душа будто словила волну приключений и ждала чего-то необыкновенного. Галя даже поймала себя на том, что беззвучно шевелит губами, напевая какую-то детскую мелодию. Она покосилась на Антона — не заметил ли. Антон заметил, но только улыбнулся и прибавил газу. Пусть радуется. Сегодня — её день.       — Красиво, — тихо сказала Галя. — У нас за домом такой же вид будет?       — Если повезёт — ещё лучше, — Антон покосился на неё. — Ты чего притихла? Волнуешься?       — Немножко. А вдруг не понравится? Вдруг там всё не так, как на фотографиях?       — Тогда поедем дальше искать. Не в первый раз.       — Но я хочу, чтобы это был он. Я уже... привыкла к нему, понимаешь? — Галя повернулась к мужу. — Я уже знаю, где будет спальня, где гостиная, где я поставлю герань. Я даже знаю, в каком углу будет стоять твоя баня.       — Баня пока только в проекте, — усмехнулся Антон.       — А в моей голове она уже построена. И там даже предбанник есть, и печка-каменка, и берёзовый веник на стене висит.       — Ничего себе. А прудик?       — И прудик. И караси в нём.       Антон засмеялся. Галя развернула карту, приложенную к распечаткам, и начала зачитывать вслух:       — Значит, так: после поворота на Березники будет грунтовка. Километра три, не больше. Дальше — сам посёлок. Судя по карте, центральная улица, пара переулков, магазин, школа, почта. Ну, и всё, что на карте помечено. Дом — крайний с левой стороны, почти у самого леса. Вроде не глушь, но и не центр.       — Лес — это хорошо. Грибы, ягоды.       — И комары.       — Комары — это плохо, — согласился Антон. — А мы сетку москитную повесим и все.       Они болтали всю дорогу: о том, какой забор лучше поставить — деревянный или из профлиста, о том, не завести ли куриц чтобы по утрам завтракать свежими яйцами, о том, что в деревне наверняка есть старожилы, которые знают историю каждого дома. Галя оживилась, раскраснелась, жестикулировала, и Антон ловил себя на мысли, что давно не видел её такой счастливой. Обычно она была спокойной, собранной, а сейчас напоминала девчонку перед первым свиданием.       Через два часа трасса сменилась просёлочной дорогой. Асфальт кончился, машина мягко запрыгала по укатанной грунтовке. Впереди, за полосой берёз, показались первые крыши.       — Березники, — выдохнула Галя. — Приехали. Машина, подпрыгнув на последней колдобине, выкатилась на окраину посёлка, и Галя, прилипшая к окну, вдруг выпрямилась.       — Тонь... Это что, всё — Березники?       Антон сбавил скорость и тоже уставился вперёд. Они ожидали увидеть несколько покосившихся изб и заросший травой колодец посреди пустыря — как на многих просмотренных объектах. А вместо этого перед ними раскинулся самый настоящий посёлок. Центральная улица, асфальтированная, с тротуарами и даже разметкой, уходила вглубь. От неё в стороны разбегались переулки — добрый десяток, не меньше.       — Галь, ты дорогу перепутала. Это не Березники, это райцентр какой-то.       — Не перепутала. Вон, смотри — указатель.       На столбе у дороги висела синяя табличка с надписью «Березники». Галя от возбуждения схватила Антона за рукав. Они медленно покатили по главной улице, разглядывая посёлок. Продуктовый магазин — не лавка, а целый супермаркет с большими окнами и тележками у входа. Рядом — хозяйственный, строительный, ещё какой-то магазинчик с вывеской «Ткани и фурнитура». Чуть дальше — пекарня, и запах свежего хлеба тянулся через открытое окно машины. На главной площади — почтовое отделение, аптека, парикмахерская с крутящейся красно-белой спиралью над дверью. Даже крытый рынок — небольшой, но настоящий, с деревянными прилавками.       — Смотри, школа! — Галя ткнула пальцем в двухэтажное кирпичное здание с пристроенным спортзалом. — И садик! «Солнышко» называется. Тонь, тут всё есть!       Дальше — медпункт с вывеской «Фельдшерский пункт», дом культуры с афишей какого-то концерта у входа, водонапорная башня, возвышающаяся над площадью, как старый маяк. На автобусной остановке стояли несколько человек с сумками — обычные жители, которые провожали глазами незнакомую машину.       — Мы думали — глушь, — пробормотал Антон. — А тут цивилизация.       — Я же говорила! Я чувствовала! — Галя сияла.       Они проехали центр и свернули влево, как было указано в распечатке. Дома здесь стояли реже, улица сменилась грунтовкой. Шум посёлка остался позади, уступая место тишине и шелесту берёз. Ещё десять минут — и впереди показался дом. Тот самый. С резными наличниками и большими окнами. Крайний, почти у самого леса.       — Приехали, — тихо сказала Галя, и голос её дрогнул. Антон припарковался на обочине, заглушил мотор и бросил взгляд на часы. Только двенадцать часов. Приехали на час раньше нужного, и это с учётом заложенного времени про запас на случай непредвиденных ситуаций. Он не любил опаздывать и был крайне пунктуальным.       — Ну вот, приехали. У нас ещё час времени. Что делать будем?       Галя кивнула, не отрывая глаз от дома, — будто не расслышала вопроса. Она сидела, чуть подавшись вперёд к пассажирскому окну, и разглядывала каждую деталь: резные наличники, крепкое крыльцо, берёзы, что росли по краю участка, как старые стражи. Дом стоял в окружении тишины, и в этой тишине было что-то завораживающее. Галя словно примеряла его на себя — как новое платье, которое ещё не куплено, но уже сидит идеально.       — Галчонок. Алё. Земля вызывает Галину, приём, — с насмешкой сказал Антон и мягко погладил её ладонью по спине.       Галя вздрогнула, заморгала.       — А? Что?       — Спрашиваю: час ещё. Может, пройдёмся?       — Да, — она выдохнула и улыбнулась. — Ну, не знаю... Пошли пройдёмся. На территорию лезть не будем, просто прогуляемся. Посмотрим, что тут вокруг.       Антон вышел первым, оббежал машину со стороны капота и, закинув одну руку за спину, второй открыл Гале дверь. Чуть наклонившись, он подал ей руку и шутливо произнёс:       — Позвольте, мадам, пригласить вас на неофициальные смотрины — так сказать, подсматривания.       Галя, улыбаясь, почти хихикая, поддержала тон шутки:       — Благодарю вас, сударь. С удовольствием приму ваше приглашение, — и подала свою маленькую хрупкую ручку. Вышла из машины, одёрнула ветровку и, всё ещё держась за руку Антона, сделала небольшой реверанс — насколько это вообще возможно в джинсах и кроссовках.       Они оба засмеялись.       — Ну ты артистка, — покачал головой Антон.       — От такого кавалера грех не расцвести, — парировала Галя и взяла его под руку. — Ну что, граф, ведите. Показывайте ваши владения.       — Владения пока не мои. Но я над этим работаю.       Они неспешно двинулись вдоль забора. Дом выглядел крепким. Брёвна тёмные, но не трухлявые — видно, что за ними следили. Забор, деревянный, метра два высотой, стоял ровно, только в одном месте доска чуть отошла, и в щель можно было разглядеть двор. Галя, конечно, тут же прильнула к этой щели.       — Ой, Тонь, смотри — там сад! Яблони, груши. И беседка есть, только старая. А слева — огород, заросший уже. Но это ничего, я быстро приведу в порядок.       — Дай глянуть, — Антон отодвинул её плечом и тоже заглянул. — А участок-то просторный. Тут много чего можно сделать.       — Опять ты со своей стройкой, — засмеялась Галя. — Сначала дом купим, потом строить начнёшь.       Они обошли участок по периметру. С одной стороны, через дорогу, виднелись дома соседей — добротные, ухоженные, с палисадниками. С другой стороны — только один дом, а за ним поле, уходящее к горизонту. Лес начинался сразу за задней границей участка — берёзы и сосны стояли стеной, и оттуда тянуло прохладой и запахом хвои.       — Красота, — выдохнула Галя. — Тихо, спокойно, соседи не лезут. И лес рядом — грибы, ягоды...       — И комары с палец. Унесут тебя ночью.       — Да ну тебя с твоими комарами. Вечно ты прикалываешься.       Антон хмыкнул и приобнял её за плечи. Они ещё немного постояли, глядя на дом, на лес, на поле, и молчали. Думали об одном и том же. Получится ли? Неужели вот она та самая остановка, с которой они уже не уедут?       Галя прижалась к мужу щекой.       — Знаешь, — тихо сказала она, — я прямо чувствую: это оно. Вот здесь. Понимаешь?       Антон кивнул. Он не был склонен к таким порывам, но сегодня даже его практичная натура молчала. Не хотелось прикидывать, проверять, высчитывать. Хотелось просто стоять и смотреть на эту красоту, которая возможно станет их домом.       Из мечтаний их вывел отдалённый гул мотора. Сначала тихий, едва различимый, он постепенно нарастал, и вскоре со стороны посёлка показалась старенькая «Нива» — покачиваясь с боку на бок, она катила по грунтовке, поднимая за собой лёгкое облачко пыли. Антон взглянул на часы: 12:25. Продавец, как и они, приехал заранее.       — А вот и хозяин, — прошептал Антон и потянул Галю обратно к машине.       Галя на ходу одёрнула ветровку, поправила волосы — почему-то вдруг заволновалась, хотя всего минуту назад была абсолютно спокойна. Наверное, это и есть тот самый момент. Момент, когда мечта перестаёт быть просто картинкой и становится реальностью. И от этого немного страшно.       «Нива» притормозила у калитки. За рулём сидел мужчина лет пятидесяти — коренастый, с загорелым лицом и коротким седоватым ёжиком. Одет просто: клетчатая рубашка, джинсы, рабочие ботинки. Он заглушил мотор, вышел, потянулся с дороги и, заметив Березовых, приветственно кивнул.       — Вы, как я понимаю, звонили? — голос у него оказался низкий, с хрипотцой, но приятный. — Добрый день. Я Сергей.       — Здравствуйте! Да, это я звонил, — ответил Антон и тут же получил ладошкой по плечу. Галя смотрела на него с укоризной, но без злости — так, как смотрят на любимого мужа, который снова забыл, что он теперь не один. Антон осёкся и исправился: — А, ой, извините. Это мы звонили. Меня Антон зовут, это моя жена Галина.       Сергей подошёл к ним неторопливо, с тем спокойствием, какое бывает только у людей, привыкших к размеренной жизни. Он пожал протянутую руку Антона — крепко, по-мужски, и не отпуская руки, перевёл взгляд на Галю.       — Здравствуйте, Галина. Я Сергей, очень приятно.       — Очень взаимно, — ответила Галя и тут же прижала пальцы к губам, сообразив, что сморозила глупость. — А, ой, извините. Взаимно, Сергей. Я что-то нервничаю.       Сергей рассмеялся — не обидно, а тепло, по-доброму:       — Ничего страшного. Я и сам когда-то так же волновался, когда свой первый дом покупал. Это нормально. Значит, не всё равно. — Он достал из кармана связку ключей и кивнул на калитку. — Ну что, пойдёмте, покажу вам всё и постараюсь ответить на все ваши вопросы.       — Да, пойдёмте, — сказал Антон, подтягивая Галю за собой.       Сергей выбрал из связки небольшой ключ и отпер калитку. Та подалась с лёгким, уютным скрипом — даже каким-то домашним, словно приветствие. Отступив на шаг, он пропустил Березовых вперёд и кивнул на тропинку, ведущую к крыльцу, — выложенную серым камнем, кое-где уже тронутую травой, что, возможно, придавало какого-то загадочного шарма самому дому. Пахло нагретой на солнце древесиной и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, как от старого дерева, долго простоявшего в тени.       Галя ступила первой, всё ещё держа Антона за руку, а тот, словно кавалер на балу, немного приподнял её ручку вверх, пропуская вперёд. Она ступила на каменную тропинку и тут же завертела головой по сторонам, как ребёнок, которого впервые привели в парк аттракционов, то и дело дёргая Антона за рукав, показывая то на сад, то на резные ставни, то на одуванчики, пробивающиеся сквозь камни.       — Тонь, ты посмотри, какая прелесть! Тут даже трава как будто специально так проросла — для красоты. А калитка! Ты слышал, как она скрипнула? Как в кино! Как в старом добром кино про деревню. Словно говоря: «Привет, Березкины!» Ты слышал, слышал?       — Да, слышал, слышал, — Антон улыбался, но старался держать марку серьёзного покупателя.       — Беседка! Смотри, Тонь, беседка уже есть, мы там будем чай пить! — не унималась Галя. — И огород, и тропинки везде из камня!       Она отпустила руку мужа, раскинула руки в стороны, немного подпрыгнула и покружилась.       — Ну всё, двигатель Галина завёлся — разбегаемся, — шутливо заметил Антон.       Сергей посмеялся:       — Да пусть радуется. Дом — он ведь как человек: либо твой, либо нет. Если с первого взгляда душа лежит — значит, твой.       — Вот! Слышал? — Галя многозначительно посмотрела на мужа. — Сергей понимает. А ты — «завёлся, разбегаемся».       Антон закатил глаза, но без раздражения. Сам он тоже волновался — только волнение это было другого рода. Он не частил и не вертел головой, но взгляд у него был цепкий, оценивающий. Пока Галя восторгалась одуванчиками и скрипом калитки, он уже успел отметить состояние крыши над крыльцом — не провисла, хорошо, — и пробежаться глазами по столбам, держащим навес. Дерево тёмное, без трещин. Пальцы сами собой сжали в кармане сложенный листок со списком вопросов.       Сергей тем временем неспешно, по-хозяйски, прошёл по каменной тропинке к крыльцу, попутно жестом показывая следовать за ним. Поднялся на три ступеньки, выбрал из связки ещё один ключ и отпер входную дверь.       — Прошу, — он посторонился, пропуская гостей.       Галя замешкалась на пороге, словно перед прыжком в воду. Глубоко вдохнула — и шагнула внутрь. Антон — за ней. В предбаннике было светло: два окна выходили на калитку, и солнце щедро заливало помещение. Пахло сухим деревом и лёгкой пылью — запахом нежилого, но ухоженного помещения. Пол — деревянный, чуть поскрипывающий, но ровный. Стены обшиты вагонкой, кое-где уже пожелтевшей от времени. У окон стоял простенький стол и пара стульев. К стене у двери была прибита вешалка на десять крючков.       — Ой, Тонь, смотри — тут вешалка есть. Старая. Деревянная.       — Ну куда ж без этого, — хмыкнул Антон, но тут же подошёл к стене и проверил вагонку — сухая, без грибка.       Сергей, слышавший этот диалог, только улыбнулся. Он уже понял: с этими покупателями скучно не будет. Особенно с Галей.       — Здесь у нас прихожая, — пояснил он. — А сразу за ней — кухня.       — Можно я дальше пойду? А то Антон пока тут всё до миллиметра не осмотрит — никуда не пойдёт, — в нетерпении спросила Сергея Галя.       — Нужно, нужно, моя хорошая! — с улыбкой ответил Сергей и открыл перед Галей дверь на кухню.       Она, не выжидая ни секунды, скрылась за порогом. Из кухни тут же донёсся её восторженный голос — но слов было уже не разобрать. Антон проводил жену взглядом и достал из кармана сложенный листок.       — Сергей, вы не против, если я тут присяду на пару минут? У меня список вопросов — хочу пройтись, пока память свежая.       — Да ради бога, — Сергей кивнул на стул у окна. — Присаживайся, спрашивай. Галя пока все остальное оценит — она там надолго, поверь моему опыту.       Антон сел, разложил листок на столе и вытащил из кармана ручку. Сергей опустился на соседний стул и приготовился слушать.       — Итак, Сергей, давайте по порядку. Первое: вода. У вас скважина или колодец?       — Ну, вообще у нас водопровод, — Сергей кивнул в сторону кухни, и в голосе его прозвучала нотка законной гордости за родной посёлок. — Тут неподалёку лесопилка есть. Они к себе воду решили провести, а трасса как раз через Березники легла. Чтобы деньги отбить, подключили весь посёлок. Так что с водой проблем нет. Про горячую сразу скажу: котельная у нас своя, и лесопилка туда же подключена. Перебои — редкость. А если вдруг — в доме бойлер стоит, всегда выручит. Ну а раз горячая вода есть, значит, и отопление имеется. Всё в одной связке.       Антон удовлетворённо чиркнул галочку и перешёл к следующему пункту:       — Канализация?       — Шамбо. Закрытая выгребная яма, с левой стороны дома. Объём — три куба. Откачивать раз в год, может, в полтора. Сосед через дорогу ассенизаторов регулярно вызывает — можете с ним скооперироваться, вдвоём дешевле выйдет.       — Соседи, кстати, — Антон поднял глаза от листка. — Мы проехали через посёлок— вроде всё цивильно, магазины, школа. Но конкретно здесь, на этой улице, я заметил только два жилых дома. Кто тут вообще живёт?       Сергей чуть помедлил с ответом. Не то чтобы вопрос был неудобным — скорее, он подбирал слова, как человек, который и сам не до конца в курсе.       — Ну, как вам сказать... С одной стороны, с нами — да, живут. Пара, вроде семейная, но я их, честно говоря, плохо знаю, не очень они контактные. Дома через дорогу — все заселённые. Ближайший к нам — пожилая пара, вроде детей там видел. Через два дома — дачники, кажется, только летом появляются, по крайней мере, мне так сосед говорил. В ту сторону посёлок, собственно, и уходит. А вот с другой стороны... — он махнул рукой в сторону леса, и в этом жесте было что-то окончательное. — Там только наш дом и всё. Дальше — лес. Так что соседей у вас будет немного. Но оно, может, и к лучшему.       — Это да, — согласился Антон. — Тихо — это хорошо. А дом — кто хозяин? По документам всё чисто?       — Раньше тут сестра моя жила, — Сергей ответил спокойно, но без особой теплоты— видно, тема была не самой приятной. — Потом свалила куда-то и бросила всё. Дом в итоге мне достался. Я сам не здешний, тут не жил никогда. Наши пути с сестрой разошлись ещё подростками: я к отцу уехал, она с матерью осталась. Поначалу письма писали, а потом... — он осёкся, задумавшись, будто вспоминая что-то далёкое и невесёлое. — В общем, если по сделке переживаете — не переживайте. Сейчас я полноправный собственник, документы в полном порядке. Приехал специально, чтобы дом продать. Жить тут не планирую, хозяйством заниматься некогда, да и, если честно, душа не лежит. Пусть уж лучше люди живут, чем дом без дела стоит.       Антон почувствовал, что тема для Сергея непростая, и не стал приставать с расспросами. Выслушал, кивнул и сложил листок.       — Ну что ж, Сергей, спасибо за подробности. Пойду теперь сам всё осмотрю — окна, перекрытия, полы, если позволите. А заодно и Галю найду. Она там уже, наверное, ремонт мысленно сделала и шторы повесила.       — Да не за что, — Сергей поднялся со стула и направился к двери, ведущей на кухню. — А Галя ваша — она молодец. Если женщина так с первого взгляда дом принимает — это хороший знак. Значит, дом своего человека дождался.       — Знаю, — улыбнулся Антон. — Она у меня вообще молодец.       Он открыл дверь и, заходя на кухню, увидел Галю. Сергей стоял за его плечом. Галя замерла посреди помещения с открытым ртом — так, словно только что увидела нечто невероятное и всё ещё не могла поверить своим глазам. Антон усмехнулся и жестом, постукивая тыльной стороной ладони по подбородку, показал: «Закрой рот, поймаешь муху». Галя медленно, будто в трансе, покачала головой из стороны в сторону.       — Тоня... — выдохнула она. — Я хочу здесь жить.       Антон обвёл кухню хозяйским взглядом — таким обычно оценивают не красоту, а надёжность. Печка — русская, массивная, белёная известью, с чугунной заслонкой и небольшой лежанкой. В такую обычно сажают хлеб на лопате — Антон этого не застал, но помнил по рассказам. Плита электрическая, на четыре конфорки, не новая, но и не сказать, чтобы старая — рабочая лошадка, а не музейный экспонат. Холодильник — старенький, но чистый, без запаха. Стол деревянный, добротный, на четыре персоны. Стулья — под стать, будто выросли из того же дерева. Окно над мойкой выходило на беседку, и в стекле, покачиваясь от лёгкого ветра, отражалась ветка яблони из сада.       — А она у вас работала когда-нибудь? — Антон кивнул на печку.       — Да вот на днях топил, интересу ради, — отозвался Сергей. — Тянет хорошо, не дымит. Так что, если захотите — хоть завтра пироги печь.       Галя тем временем уже открывала шкафчики — с каким-то благоговением, будто не полки осматривала, а сундук с фамильными сокровищами.       — Тонь, тут даже посуда осталась! Тарелки, чашки, — она достала одну, с голубым ободком, поднесла к свету. — Смотри, какая прелесть. Наверное, ещё той хозяйки. Сестры, да, Сергей?       — Её, — кивнул Сергей. — Думал — может, пригодится. Мне она без надобности, а выбрасывать рука не поднялась.       — Ещё как пригодится! — Галя прижала чашку к груди, словно та была фарфоровой, музейной ценности. — Это же не просто посуда. Это история. Дом так с нами разговаривает: «Оставайтесь, у меня для вас всё есть».       Антон покачал головой, но улыбнулся. Про себя подумал: «Ну я же просил без легкомысленности, Галя, Галя...»       — Ладно, историк-летописец, — он кивнул на дверь в глубине кухни. — Ты там дальше была?       — Я-то была, а вот ты не был. Пойдём, — взяв Антона за руку, она перевела взгляд на Сергея. — Конечно, с вашего позволения, Сергей.       — Прошу, — Сергей с лёгким поклоном указал ладонью на дверь, и в этом жесте не было ни капли наигранности — только уважение к людям, которые, кажется, и правда нашли свой дом.       Галя, всё ещё держа Антона за руку, решительно прошла мимо двух дверей в коридоре и направилась прямиком к дальней — той, что была в самом конце. Антон едва успевал переставлять ноги.       — Галь, ты чего? Там ещё две комнаты, давай по порядку...       — Потом! — отмахнулась она, не сбавляя шага. — Сначала — сюда. Я тебе кое-что покажу.       Она распахнула дверь и втащила мужа внутрь. Спальня оказалась просторной, светлой — два окна с тюлем и шторами выходили на задний двор, и солнце заливало комнату мягким послеполуденным светом. Пол здесь был чуть темнее, чем в коридоре, но такой же ровный, без скрипучих половиц. Стены обшиты всё той же вагонкой, только выкрашенной в спокойный, чуть выцветший от времени оттенок.       — Ну? — Галя встала у окна и скрестила руки на груди, сияя, как именинница. — Смотри.       — Куда смотреть-то? — спросил Антон, подходя к ней.       Галя показала пальцем на окно. Антон отодвинул шторку вместе с тюлем — и замер.       За домом, в тени, темнел небольшой прудик — шагов пять в длину, может, чуть больше. Вода тёмная, почти неподвижная, только у самого берега, где из травы проглядывала галька, едва заметно колыхалась от ветра. Края заросли осокой, кое-где к воде подступали кусты. На поверхности покачивался одинокий берёзовый лист — жёлтый, прошлогодний. За прудиком сразу начинался лес: берёзы и сосны стояли плотной стеной, и оттуда тянуло прохладой.       Прошло полминуты. Антон стоял неподвижно.       — Ну? Чего замолчал? — раздался из-за спины Галин голос. — Это же он. Тот самый прудик. Ты о нём мечтал, помнишь?       Антон медленно повернулся к жене — с открытым ртом, каким она сама стояла на кухне всего несколько минут назад. Галя по-детски хихикнула и показала недавно увиденный жест — постучала тыльной стороной ладони по подбородку. Антон медленно покачал головой из стороны в сторону — всё ещё не в силах поверить.       Галя уже собиралась пуститься в пляс, но Антон, вместо того чтобы поддержать её восторг, вдруг посерьёзнел.       — Погоди, Галь. Прудик — это, конечно, здорово. И дом хороший. Но я хочу ещё кое-что посмотреть.       — Что? — Галя удивлённо уставилась на мужа. — Тонь, ну что ещё? Ты же хочешь купить, я же вижу!       — Хочу. Но сначала — чердак.       — Чердак? — Галя перевела взгляд на Сергея, будто искала у него поддержки. — Ему чердак нужен. В доме мечты, с печкой, с прудиком, с беседкой, с садом — ему чердак подавай.       — Пусть смотрит, — спокойно отозвался Сергей. — Я ж говорил: если человек дом покупает, он должен каждый угол своими глазами увидеть.       — Вот! — Антон кивнул Сергею и направился к выходу из спальни.       — Галь, я быстро. Просто проверю балки и кровлю. Если там всё в порядке — ударим по рукам.       — Да куда ж я денусь-то, — пробормотала Галя, но спорить не стала. Она слишком хорошо знала своего мужа. Если Антон что-то вбил себе в голову — проще дать ему это сделать, чем переубеждать.       Сергей провёл его к люку на потолке в коридоре, подал лестницу. Антон поднялся первым, подсвечивая фонариком на телефоне. На чердаке пахло сухим деревом и пылью — не затхлостью, а именно старой, устоявшейся пылью, какая бывает в местах, куда редко заходят. Балки — тёмные, крепкие, без единого намёка на гниль или жучка. Антон провёл ладонью по ближайшей — сухая, тёплая от нагретой за день крыши. Потом посветил на стропила, на обрешётку, на доски. Ни дырок, ни потёков, ни плесени. Крыша лежала ровно, шифер был целым, без трещин.       — Ну что там? — донёсся снизу Галин голос. Антон выключил фонарик и, уже спускаясь, коротко бросил:       — Идеально. — Послышалось сверху.       — Ну наконец-то! — Галя всплеснула руками и тут же повернулась к Сергею. — Сергей, мы... копукаем. То есть... Тонь, скажи ты, у меня слов нет.       — Берём, — коротко и уверенно подтвердил Антон, спускаясь с лестницы отряхивая ладони от пыли. — Дом хороший. Крыша целая. Всё, что нужно, на месте. Если по документам вопросов нет — готовы ударить по рукам.       Сергей улыбнулся — спокойно, без лишних эмоций, но было видно, что он доволен. Не столько предстоящей сделкой, сколько тем, что дом наконец-то попадёт в хорошие руки.       — По документам всё чисто, я же говорил. Собственник я, обременений нет, долгов тоже. Если хотите — можем прямо сейчас договориться о задатке и сроках. Или сначала доедем до посёлка, там у нотариуса всё оформим.       — Давайте сейчас, — Антон достал из кармана тот самый сложенный листок и на обратной стороне принялся писать короткие заметки. — Задаток я могу оставить хоть сегодня. Сумму обговорим?       — Обговорим, — кивнул Сергей. — Только давайте сначала чаю попьём. А то Галя, я смотрю, уже устала ждать.       Галя и правда переминалась в стороне с ноги на ногу, как ребёнок, которому пообещали мороженое, но всё никак не дают. Услышав про чай, она просияла:       — Ой, а можно? У нас в машине термос есть!       — Несите, — разрешил Сергей. — Посидим на кухне, как полагается. За знакомство.       Через десять минут они уже сидели за тем самым деревянным столом. Сергей заварил чай в стареньком, видавшем виды закопчённом чайнике, Галя достала из термоса бутерброды, Антон разложил бумаги. Разговор потёк спокойный, деловой: сумма задатка, сроки полного расчёта, когда можно будет въезжать. Цена оказалась чуть выше, чем они рассчитывали, но Антон, мысленно прикинув состояние дома, решил — оно того стоило. За такой дом и такой участок можно и переплатить.       — Ну что, — Сергей первым протянул руку, — по рукам?       Антон пожал её — крепко, по-мужски.       — По рукам.       Галя, не выдержав, тихонько пискнула и захлопала в ладоши.       До посёлка решили ехать на машине Сергея — чего гонять две, когда можно уместиться в одной. Его старенькая «Нива», уютно дребезжа на колдобинах, домчала их до центра за пять минут. Нотариус — пожилая женщина с усталыми, но внимательными глазами — проверила документы, сверила паспорта и только развела руками: «Всё чисто. Поздравляю». Антон перевёл задаток, они подписали предварительный договор, и Сергей, не откладывая, вручил им ключи — прямо там, у нотариуса, будто передавал не просто связку металла, а право на новую жизнь.       — Въезжайте хоть сегодня, — сказал он. — Дом пустой, чего ему стоять.       Обратно к дому — уже к их дому — Сергей подбросил их на той же «Ниве». Антон и Галя пересели в свою «Ладу» и отправились в город — собирать вещи. Дорога обратно прошла в каком-то ошалевшем, счастливом тумане. Галя то смеялась, то замолкала, глядя в окно, то снова начинала тараторить — где поставит герань, какую скатерть постелет на кухонный стол. Антон вёл машину и улыбался. Спорить не хотелось. Хотелось просто слушать.       Вечером того же дня они уже паковали вещи. Собирать в городе было особо нечего — съёмная квартира, минимум мебели, коробки, которые за годы переездов научились собирать с закрытыми глазами. Антон заказал грузовую «Газель», друзья помогли погрузить самое необходимое. Управились за пару часов. Переночевали в пустой квартире — последний раз, — а наутро выехали в Березники.       К обеду «Газель» уже стояла у калитки. Антон распахнул её настежь — с тем же приветственным скрипом, но теперь уже родным — и первым внёс в дом коробку с кухонной утварью. Галя шла, следом неся всякие мелочи, войдя на кухню, первым делом увидела её — чашку с голубым ободком. Та стояла на столе, ровно там, где она её оставила.       Галя взяла её в руки, улыбнулась и тихо сказала:       — Ну вот мы и вернулись чашечка.       Дом встретил их тишиной и запахом сухого дерева. Теперь — по-настоящему их. Пока Антон занимался разгрузкой «Газели», Галя то и дело ловила на себе странное внимание. Дом через дорогу — тот самый, где, по словам Сергея, жила семейная пара, — словно притих. Не то чтобы соседи прятались: они были там, внутри, и время от времени в окнах мелькали силуэты. Но никто не вышел. Никто не подошёл познакомиться, не предложил помочь, даже не кивнул издалека. Просто стояли за стеклом и смотрели. Оценивающе. Без явной враждебности, но и без капли тепла. Так смотрят на чужаков, которые неизвестно зачем приехали и неизвестно надолго ли.       Галя почувствовала это не сразу — сначала списала на занятость, на нежелание мешать. Но когда муж в очередной раз проходил мимо с коробкой, она тронула его за локоть.       — Тонь... — голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — За нами соседи наблюдают. Странно как-то... Может, стоит пойти поздороваться?       Он остановился, поставил коробку на землю и обернулся. Его взгляд упёрся в окна соседского дома — и в тот же миг силуэты за стеклом дрогнули. Отпрянули. Сделали вид, что происходящее во дворе Березовых им совершенно неинтересно и они заняты своими делами. Слишком быстро. Слишком наигранно.       Антон прищурился, задержал взгляд на окне ещё на пару секунд, потом повернулся к Гале.       — Сергей говорил, они не особо разговорчивые, — ответил он так же тихо. — Давай сначала обустроимся, освоимся. А там посмотрим.       Он снова взялся за коробку и направился к дому. Галя задержалась на крыльце, бросила последний взгляд на соседские окна. Ей показалось — или за стеклом снова что-то шевельнулось?       Она мотнула головой и пошла следом за мужем. Показалось. Конечно, показалось.       Первые два дня пролетели в хлопотах — но не в тех, к которым Антон тщательно готовился до покупки. Первым делом он собрал кровать, что они привезли с собой в разобранном виде. Каркас встал ровно, ни одна планка не скрипнула, он бросил на него матрац, а Галя тут же застелила её свежим бельём, взбила подушки и, отступив на шаг, удовлетворённо кивнула: теперь это не просто дом, теперь здесь есть где спать. Дальше Антон обошёл всё остальное — проверил каждую доску, каждый угол, каждую половицу. Дом — крепкий. Водостоки — чистые. Проводка — исправная. Даже петли на калитке, которые он собирался смазать, больше не скрипели. Всё было в таком состоянии, словно дом не стоял без хозяев годами, а только вчера прошёл полную инспекцию.       — Ну как? — спросила Галя, увидев его озадаченное лицо.       — Даже не верится, — Антон потёр затылок. — Я думал, тут работы на месяц и вложений море. А тут... как в сказке. Всё работает. Всё целое. Мне даже приложиться не к чему.       — Это судьба, — улыбнулась Галя. — Дом нас ждал. И подготовился.       — Подготовился, — хмыкнул Антон. — Ладно. Раз дом в порядке, тогда... — Он выглянул в окно спальни — туда, где за заросшей травой, в тени, прятался прудик. — Тогда я займусь прудом. Всегда мечтал.       — А я тогда займусь уборкой в доме, — Галя просияла.       Она взялась за уборку с тем же энтузиазмом, с каким Антон — за пруд. Перемыла полы в прихожей и на кухне, протёрла все подоконники, разобрала оставшиеся коробки. Дом наполнялся уютом — её уютом, женским, тёплым. Пахло лимоном и очень слабым запахом хлорки — для хозяйки это и был запах чистоты.       К обеду она добралась до спальни. Прошлась шваброй по полу, вымыла углы, протёрла подоконники и уже собиралась заканчивать, когда взгляд упал на платяной шкаф. Старый, деревянный, он стоял в углу комнаты так, будто вырос из пола — не привозная мебель, а часть самого дома. Галя и раньше его видела, но как-то не придавала значения. Шкаф как шкаф. Открыла дверцы. Внутри было сухо, лёгкий запах старого дерева и пыли заставили трудолюбивую Галю вооружиться мокрой тряпкой. Протёрла дверцы, стенки и, когда дело дошло до днища, — замерла. Пальцы наткнулись на что-то холодное. Металлическое. Наклонилась ниже, всмотрелась. На дне шкафа, в том месте, где доски стыковались с полом, виднелась небольшая ручка. Утопленная, почти незаметная, выкрашенная в тот же цвет, что и дерево. Если не искать специально — ни за что не заметишь.       — Что за... — пробормотала Галя.       Потянула за ручку. Та подалась с лёгким усилием. Дверца открылась беззвучно. Под ней обнаружился лаз — небольшой, квадратный, уходящий в темноту подпола. Изнутри потянуло холодом и затхлостью — будто туда годами никто не спускался. Тем самым запахом, от которого, как ей казалось, она избавилась. Галя не отшатнулась. Напротив — подалась вперёд, вглядываясь в темноту. Сердце колотилось, но не от страха. От любопытства — чистого, почти детского, какое бывает, если случайно находишь тайну и понимаешь: вот он, тот самый момент, когда мир становится чуть загадочнее, с какой-то долькой неизведанного. Будто ты первооткрыватель чего-то таинственного, спрятанного от чужих глаз.       Посмотрев на дверь спальни, убедилась, что никого рядом нет. Антон возился у пруда — было слышно, как он что-то насвистывает, перетаскивая камни. Позвать? Нет. Он, конечно, полезет первым, всё осмотрит, всё проверит. И тайна перестанет быть тайной — превратится в очередной пункт из его списка: «Подпол — проверить, утеплить, закрыть». А Гале хотелось другого. Хотелось приключения. Пробежавшись до кухни за фонариком, вернулась к шкафу и, прежде чем спускаться, замерла на секунду. Уголки губ дрогнули в улыбке. Она сама себе напоминала героиню детективов — тех самых, которые они с Антоном смотрели по вечерам, — и это было восхитительно.       — Ну, Галина, с богом, — прошептала она и шагнула в темноту.       Ступеньки оказались деревянными, старыми, но на удивление крепкими — ни одна не скрипнула под ногами. Галя спускалась медленно, подсвечивая себе фонариком, и с каждым шагом любопытство только нарастало.       Подпол был неглубоким — всего пять ступеней, и вот она уже стоит на деревянном полу. Потолок — около двух метров, при её росте с лихвой хватало пройти не нагибаясь. Луч фонарика выхватил из темноты стены, обшитые старыми досками, и паутину в углах. Это была комнатка — совсем крохотная, шага три в длину, два в ширину. Но не пустая. В углу стоял простой деревянный столик — старый, но крепкий, явно сработанный на совесть. На нём — огарок свечи в жестяной плошке, застывшие потёки воска в ней. Рядом — стул с высокой спинкой, будто кто-то проводил здесь долгие часы. На столе, занимая почти всё свободное пространство, лежала большая книга в тёмном, потрескавшемся от времени переплёте, с незнакомыми закорючками на обложке. На ней — небольшой дневник. В отличие от книги, он выглядел достаточно свежим — обложка не выцвела, страницы не пожелтели. Словно кто-то оставил его тут совсем недавно. Он сразу же привлёк внимание Гали — слишком уж выбивался из окружающей обстановки. Рядом лежал огрызок карандаша, сточенный до половины.       Галя подошла ближе, провела пальцем по обложке книги. Пыль. Много пыли. Но не такой, какая бывает, если вещь лежит нетронутой, — скорее, будто кто-то время от времени протирал здесь, но очень, очень давно. Она огляделась. Комнатка была пустой, если не считать стола и стула. Никаких окон. Никаких других дверей. Только та, через которую она вошла. В комнате была хорошая акустика — даже шаги Антона, ходившего снаружи у пруда, доносились отчётливо, будто он был совсем рядом.       Галя перевела дыхание, положила фонарик на стол — так, чтобы луч освещал книгу, — и потянулась к дневнику.       Верхняя строка была выведена красивым, почти каллиграфическим почерком — буковка к буковке, с изящными завитками: «Елизавета Черновкина». А чуть ниже уже другим — сбитым, размашистым, словно рука дрожала, а времени почти не оставалось, — было приписано всего два слова. Они врезались в бумагу глубоко, будто автор давила на карандаш изо всех сил, до крошащегося грифеля:              «БЕГИТЕ ОТСЮДА».              Галя вздрогнула и захлопнула дневник. Сердце, только что бившееся от любопытства, вдруг пропустило удар. Она уставилась на обложку, будто та могла объяснить написанное.       С улицы донёсся голос мужа:       — Галь! Галя! Принеси попить, пожалуйста, у меня руки по локоть в грязи!       Галя вздрогнула снова — теперь уже от неожиданности. Антон, казалось, был совсем рядом — его голос пробивался сквозь доски отчётливо, как через открытое окно. Она бросила взгляд на дневник, потом на лаз, потом снова на дневник. Мысли заметались.       — Галь! — снова позвал Антон.       Быстро подошла к лестнице, поднялась наверх, прижимая дневник к груди, закрыла тайник и, вылезая из шкафа, ответила:       — Иду! Я иду!       Подбежав к кровати, быстро сунула дневник под свою подушку, вышла из спальни и направилась на кухню. Налила воды, схватила кружку. Ноги двигались сами, а мысли всё ещё крутились вокруг двух слов, врезанных в бумагу.       Вышла на крыльцо, зажмурилась от яркого солнца, обошла дом. Антон стоял у пруда по колено в воде, перемазанный илом, и улыбался.       — Ты чего такая бледная? — спросил он, принимая кружку. — Устала?       — Устала, — соврала Галя. — Дел много.       Попыталась улыбнуться, но получилось как-то натянуто.       Антон сделал несколько жадных глотков, вернул кружку и вдруг, по-мальчишески ухмыльнувшись, спросил:       — А ты ничего не замечаешь?       Галя опустила глаза — и замерла. За те полдня, что она провела в доме, пруд изменился до неузнаваемости. Антон вычистил его почти полностью: трава по краям была повыдергана, кусты подстрижены, берег расчищен до гальки. Вода, ещё утром тёмная и мутная, теперь стала прозрачнее — сквозь неё просвечивало песчаное дно. Солнечные блики играли на поверхности, и в них, как в зеркале, отражались верхушки леса.       — Тонь... — выдохнула Галя. — Это ты сам? Один?       — А ты думала, я там просто камни таскаю? — Антон вытер руки о штаны и встал рядом. — Тут ещё работы на пару дней, но уже можно понять, что за пруд. Глубина приличная, дно песчаное. Караси, говоришь?       Галя смотрела на воду и чувствовала, как страх, только что сжимавший сердце, понемногу отступает. Два слова из дневника никуда не делись — они всё ещё были там, под подушкой, — но сейчас, при свете солнца, рядом с мужем, они казались почти нереальными. Какими-то далёкими.       — Караси, — тихо повторила она. — Обязательно.       И улыбнулась — на этот раз по-настоящему.       Они постояли ещё немного у воды — просто молча, плечом к плечу, глядя на солнечные блики и слушая, как ветер шумит в берёзах. Антон что-то прикидывал про себя — где сделает мостик, где поставит скамейку, — а Галя просто смотрела и думала о том, как хорошо было бы, если бы в дневнике не было тех двух слов.       — Ладно, — она коснулась его плеча и улыбнулась, — пойду ужином займусь. Ты тут надолго?       — Ещё часок, может полтора, — Антон уже снова закатывал штаны, готовясь лезть в воду. — Мне тут угол дочистить надо.       Галя кивнула и направилась к дому. Внешне — спокойная, даже безмятежная. Но внутри всё дрожало — не от страха, а от нетерпения. Тайна ждала её под подушкой, и чем ближе она подходила к крыльцу, тем быстрее билось сердце. Ужин? Нет. Сначала — дневник.       Она зашла в спальню, плотно прикрыла за собой дверь и, не теряя ни секунды, вытащила дневник из-под подушки. Села на кровать, открыла на первой странице. Снова пробежала глазами по имени, по предупреждению — и решительно перевернула страницу. Пора было узнать, что Елизавета хотела сказать дальше.       «Ну раз уж моё предупреждение тебя не убедило... Значит, ты всё ещё здесь и всё ещё читаешь мои строки. Конечно, глупо было полагать, что пара слов, написанных какой-то незнакомкой, может кого-то в чём-то убедить и уж тем более напугать. Что ж, тогда я расскажу тебе свою историю. Может, хоть это заставит тебя бежать, пока не поздно.       Меня зовут Елизавета Черновкина. Вообще-то я Зорцева — по матери. Но фамилию взяла отцовскую. Звучит красивее. Мне всегда твердили, что я красивая. Не просто хорошенькая — нет. Первая красавица на деревне. С этими словами я выросла. С ними ложилась спать и просыпалась по утрам. По итогу сама поверила в эту чушь. Точнее — меня в этом убедили. Говоря ребёнку, что он особенный, — из лучших побуждений, — родители не понимают, что однажды этот ребёнок выйдет в большой мир и с размаху врежется в реальность.       Я думала, что мир — это большая распахнутая дверь. Что стоит только улыбнуться, сделать шаг — и всё случится само: счастье, любовь, успех. Как в сказке, которую мне рассказывали всю жизнь.       Как же я ошибалась.       С братом мы разделились ещё подростками. Он уехал к отцу за границу, я осталась с матерью. Жили мы не здесь — в другой деревне, подальше. Когда мама умерла, я продала наш старый дом и уехала в город. Покорять. Так я тогда думала. А на деле — просто сбежала. От пустоты. От одиночества. От чувства, что жизнь проходит мимо, пока я сижу и жду, что сказка вот-вот начнётся сама. В городе ничего не сложилось. Работу я нашла — но совсем не ту, на которую рассчитывала. Не сцену, не подиум, не свет софитов. Кассиршей в супермаркете. Потом — официанткой. Потом — продавщицей в цветочном. Лица мелькали, как в калейдоскопе, а я всё ждала, что кто-то разглядит во мне ту самую красавицу из деревни. И вот однажды я встретила его.       Он зашёл в цветочный под вечер — высокий, в дорогом пальто, с лёгкой щетиной и усталым взглядом человека, который много работает и мало спит. Выбирал розы. Долго, придирчиво, будто от этих цветов зависело что-то важное. Я стояла за прилавком и молча наблюдала — в такие моменты лучше не мешать. А потом он поднял глаза — и замер. К мужским взглядам мне было не привыкать. Но этот оказался другим. Не оценивающим. Не раздевающим. Он смотрел так, словно узнал. Будто ждал. Будто мы уже встречались когда-то — в другой жизни, в другом городе, на другой улице, — и вот наконец случай свёл нас снова.       — Как вас зовут? — спросил он, и голос у него оказался низкий, с тёплой хрипотцой.       — Лиза, — ответила я. Елизавета — слишком длинно, слишком статно. Лиза — проще. Доступнее. Для продавщицы цветочного — в самый раз.       — Значит, Елизавета, — повторил он, пробуя имя на вкус, и уголки его губ дрогнули. — А меня — Андрей. Вы не могли бы мне помочь, Елизавета?       — Конечно, Андрей. Что вас интересует?       — Мне нужен букет роз. Свежих. Красивых. Как вы.       Усмехнулась — привычный комплимент, ничего особенного, — но внутри что-то дрогнуло. Он сказал это не как дежурную фразу. Он сказал это так, будто и правда сравнивал. Будто выбирал не между розами, а между мной и остальным миром.       — Идёте на свидание? — спросила я, потянувшись за упаковочной бумагой. — Вот кому-то повезло.       — И да, и нет, — он помедлил. — Цветы я хочу положить на могилу матери.       Бумага хрустнула в пальцах.       — Ой, простите... Я не хотела...       — Ничего страшного, Елизавета, — он мягко улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и грусти одновременно, что я словно растворилась в ней. Перестала быть продавщицей, кассиршей, официанткой — стала просто женщиной, которой улыбнулся красивый мужчина с печальными глазами.       — Это было давно. Просто сегодня — годовщина. Хочется, чтобы цветы были достойными.       — Сейчас же соберу лучший букет для вас, Андрей.       Я выбирала каждую розу вручную. Не потому, что он просил. Потому что для меня это вдруг стало важно. Важно, чтобы на могиле его матери лежали самые красивые цветы, какие только есть в этом чёртовом цветочном. Чтобы он запомнил. Чтобы вернулся. Он расплатился, взял букет и на прощание задержал на мне взгляд — чуть дольше, чем нужно.       — Всего вам хорошего, Елизавета. Я буду рад увидеться снова.       Дверь закрылась, звякнул колокольчик. А я стояла и смотрела ему вслед сквозь витрину, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он сказал «увидеться снова». Не «прощайте». Не «всего доброго». Он сказал — «увидеться снова.       Он вернулся на следующий вечер. Я стояла у витрины и делала вид, что поправляю букеты, хотя на самом деле ждала. Весь день ждала. Каждый раз, когда звякал колокольчик, сердце подпрыгивало и тут же падало — не он. Просто покупатель. Просто курьер. Просто кто-то, кому нужны цветы. А мне нужен был только один человек. И вот — колокольчик звякнул снова. Я подняла глаза и увидела его. Андрей. Высокий, в том же пальто, с той же лёгкой небритостью, но сегодня — с каким-то особенным блеском в глазах. Он не стал бродить по магазину, разглядывая витрины. Прошёл сразу ко мне — будто не было в этом цветочном ничего интереснее меня.       — Добрый вечер, Елизавета.       Голос его звучал мягко, но в нём появилось что-то новое. Какая-то решимость, которой я не слышала в прошлый раз.       — Добрый вечер, Андрей.       — Мне нужен самый красивый букет роз, что у вас есть.       Я замерла. Внутри что-то сжалось. Вдруг те, вчерашние, не подошли? Вдруг я ошиблась с выбором? Вдруг подвела его — единственного человека за долгое время, который разбудил моё сердце и дал хоть на миг ощутить себя женщиной?       — А с тем что-то не так? — и голос предательски дрогнул.       — О нет, конечно, нет. С тем букетом всё в порядке, и посылка доставлена адресату. — Он помедлил, и в глазах его заплясали тёплые искорки, а уголки губ поползли вверх.       Я достала заранее отложенный, самый красивый букет и протянула ему. Андрей взял его положил деньги на стол— и вдруг, глядя мне прямо в глаза, произнёс слова, от которых всё внутри перевернулось:       — Этот букет мне нужен, чтобы подарить его одной прекрасной девушке, работающей в цветочном магазинчике. Он для вас, Елизавета.       Я стояла и не могла вымолвить ни слова. Мужчины дарили мне цветы и раньше — пошлые гвоздики от подвыпивших покупателей, торопливые букетики от случайных ухажёров. Но так — с таким взглядом, с такой интонацией, с таким трепетом — никогда. Я взяла букет, и пальцы наши на секунду встретились. Тёплые.       — Спасибо, Андрей, — прошептала я, чувствуя, как к щекам приливает румянец.       — Это вам спасибо, Елизавета. За то, что вы есть. — Он на секунду замолчал, будто собираясь с духом. — Могу я задать вам один вопрос, который хотел задать ещё вчера, но побоялся торопить события?       — Конечно, Андрей.       — Может ли скромный редактор газеты пригласить такую прекрасную девушку на свидание?       Сердце заколотилось с бешеной скоростью. Мне хотелось перемахнуть через прилавок и повиснуть у него на шее, не отпуская ни на секунду. Но меня хватило лишь на скромное:       — Конечно.       — Во сколько вы заканчиваете сегодня?       — Через полчаса.       — Я буду ждать вас у входа, Елизавета.       Он медленно развернулся и направился к выходу. Колокольчик звякнул. А я так и стояла с букетом в руках, не в силах пошевелиться, и глупо улыбалась, глядя на закрывшуюся дверь.»       Галя перевернула страницу, чтобы читать дальше, но с улицы донёсся звук открывающейся двери. Тяжёлые шаги в прихожей. Антон. Она вздрогнула, захлопнула дневник и сунула его под подушку — быстрее, чем успела об этом подумать. Сердце колотилось так, будто её застали за чем-то запретным. В каком-то смысле так и было. Тайком читать чужие дневники, прячась от мужа разве это допустимо? Но остановиться она уже не могла.       — Галь! — раздался голос Антона из кухни. — Я там закончил на сегодня. Ты ужин не готовила?       Галя бросила взгляд на часы и мысленно выругалась. Половина девятого. Она просидела за чтением больше двух с половиной часов. Ни ужина, ни намёка на него.       — Сейчас! — крикнула она, вскакивая с кровати. — Я сейчас, Тонь! Уснула, блин...       Она ворвалась в кухню, на ходу приглаживая волосы и надеясь, что лицо не выдаёт её с головой. Антон стоял у раковины, отмывая руки от ила. Вода стекала тёмными ручейками, а он устало, но довольно улыбался — той самой улыбкой, от которой у Гали всегда теплело на душе.       — А ты чего это такая раскрасневшаяся? Снилось чего? — Антон подмигнул, вытирая руки полотенцем.       — И ничего мне не снилось, просто жарко. Проветрить надо, — растерянно ответила Галя, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.       — Ладно, давай помогу с ужином, — Антон уже открывал холодильник, по-хозяйски оглядывая запасы. Может, сегодня вечером выберемся в беседку? Посидим, чаю попьём. Как мечтали. Галя тут же оживилась. Чувство вины сжимавшее сердце, отступило — далеко, на задворки сознания.       — В беседку?       — Ну да. Мы же мечтали, помнишь?       — В беседку! — Галя подпрыгнула от счастья и, подскочив к мужу, чмокнула его в щёку. — Тонь, ты самый лучший.       — Да ладно тебе, — отмахнулся он, но было видно: ему приятно. — Давай ужин сообразим, пока совсем не стемнело.       Галя загремела кастрюлями, зажгла плиту, и кухня наполнилась привычными, уютными звуками. Но где-то глубоко внутри, под всем этим теплом и смехом, тихо пульсировала мысль: «Что было дальше, Елизавета? Что случилось с тобой и твоим Андреем?»       Антон перенёс стол в беседку — старую, увитую плющом, но всё ещё крепкую. Притащил два стула, а Галя постелила скатерть и накрыла на стол: дымящиеся макароны с сосисками, нарезанный хлеб, две кружки и чайник с заваркой. Ужин вышел скромным, но каким-то особенно уютным. Темнело. На небе уже проглядывали первые звёзды, но воздух ещё хранил тепло уходящего дня, и на улице было достаточно светло, чтобы не зажигать свечи.       Они ели и разговаривали о всякой ерунде — о пруде, о планах на завтра, о том, что их ждет дальше. Антон оживлённо жестикулировал, рассказывая, как вычищал ил, а Галя смеялась, подливала чай и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. А потом она подняла глаза — и замерла. За спиной Антона, в доме на одной улице с ними, шевельнулась штора. Не от сквозняка — слишком резко, слишком настороженно. А внизу, в узкой щели между тканью и подоконником, Галя разглядела лицо. Точнее, часть лица — лоб, глаз, переносицу. И этот глаз смотрел прямо на них. Пристально. Не мигая.       — Тонь... — голос дрогнул. — Они опять наблюдают. Мне как-то не по себе становится. Антон обернулся. Но за окном уже никого не было — только штора качнулась и замерла.       — Да ладно, брось переживать, — он повернулся к Гале и улыбнулся, явно не желая портить вечер. — Мало ли, куда там люди смотрят. Ты посмотри, какая красота вокруг. Иди ко мне.       Галя приподнялась, перенесла стул и поставила его рядом с мужем. Он обнял её за плечи, притянул к себе. Она прижалась щекой к его плечу и закрыла глаза. Здесь, в тепле его рук, под первыми звёздами, было хорошо и спокойно. Они просидели так до темна. Небо из сумеречно-синего стало густо-фиолетовым, звёзды высыпали сплошным покрывалом — как ледяная крошка на чёрном бархате, — а воздух посвежел настолько, что Галя невольно поёжилась. Антон тут же снял с себя лёгкую кофту и накинул ей на плечи. Тёплая. Пахла им —тем самым неуловимым запахом, который она узнала бы из тысячи.       — Замёрзла? — спросил он тихо.       — Немного. Но уходить не хочется.       — Тогда ещё пять минут. И спать. Завтра дел полно.       Галя кивнула, прижимаясь к нему теснее. Завтра — это хорошо. Но сегодня... Сегодня был один из самых прекрасных дней в её жизни, и так не хотелось, чтобы он заканчивался. Тишина, звёзды, его рука на плече — всё складывалось в какое-то простое, почти истинное счастье. Время близилось к одиннадцати. На улице заметно похолодало, и уже сам Антон покрылся мурашками.       — Пошли? — он легонько коснулся её плеча.       — Пошли.       Они собрали посуду, занесли стол и стулья обратно в дом. Антон пошёл в ванную — смывать остатки дневных трудов. А Галя, оставшись одна в спальне, бросила взгляд на подушку. Дневник. Он лежал там, как незакрытая дверь в чужую жизнь, которая чем-то неуловимо напоминала её собственную. Она вздохнула, разрываясь между желанием читать дальше и обещанием, данным самой себе: «Только не сегодня. Сегодня — семья. Завтра — тайны».       Антон вышел из ванной — распаренный, с мокрыми волосами, вкусно пахнущий гелем для душа. Галя уже постелила постель — взбила подушки, расправила одеяло. Он плюхнулся на кровать, раскинув руки, и блаженно выдохнул:       — Господи, как же хорошо... Своя кровать. Свой дом. Тишина. Что ещё человеку нужно?       — Живность в пруду, — напомнила Галя, забираясь под одеяло и устраиваясь у него под боком. — И баню. И забор поправить. И...       — Завтра, — перебил Антон, притягивая её к себе. — Всё — завтра. А сегодня — спать. У меня руки гудят так, будто я не пруд чистил, а вагоны разгружал.       Она прижалась к нему и закрыла глаза. В доме было тихо. Только ветер за окном шумел в берёзах, да где-то далеко, за лесом, лениво перегавкивались собаки. Мерный стук сердца мужа, его тёплое дыхание, уютная тяжесть одеяла — всё это баюкало, успокаивало, уводило куда-то вглубь. Сон пришёл незаметно — мягкий, глубокий.              ***       Галя проснулась внезапно — будто кто-то выдернул её из сна. Открыла глаза и замерла, вглядываясь в темноту. В доме было тихо. Но в этой тишине ей послышалось то, чего быть не должно: тихие, осторожные шаги. Они прошли из кухни в зал — медленно, почти бесшумно, но достаточно отчётливо, чтобы сердце забилось быстрее.       — Тонь, — прошептала она, тряся мужа за плечо. — Тонь, проснись.       — А? Что? — Антон приподнялся на локте, щурясь спросонья.       — Там кто-то ходит. Из кухни в зал. Я слышала.       Он прислушался. В доме царила мёртвая тишина — даже ветер за окном стих.       — Галь, тебе показалось.       — Нет. Не показалось. Посмотри. Я боюсь и не усну.       Антон сбросил одеяло, лениво встал и, зажигая свет, вышел в коридор. Галя осталась сидеть на кровати, прижимая одеяло к груди и вслушиваясь в каждый шорох. Через пару минут муж вернулся — спокойный, сонный, без тени тревоги на лице.       — Никого, — сказал он, снова забираясь под одеяло. — Все двери закрыты, окна целы. Дом старый, Галь. Остывает, доски потрескивают, вот и вся нечисть. Спи.       — Но я точно слышала...       — Тебе приснилось, — Антон обнял её и притянул к себе. — Мы в новом доме, всё непривычно. Вот и чудится всякое. Спи.       Галя прижалась к нему, но ещё долго лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в тишину. Шаги больше не повторялись. В конце концов усталость взяла своё, и она снова провалилась в сон.       Утро пришло в комнату с гомоном лесных птиц и ярким солнечным днём за окном. Свет лился из бокового окна — того, что выходило на левую сторону дома, где солнце по утрам заливало всё вокруг. Он был мягким, рассеянным — не слепил, не будил, а словно гладил по щеке, приглашая проснуться. Галя открыла глаза и лениво потянулась, чувствуя, как приятно ноет спина после вчерашней уборки. Антон спал рядом — дышал ровно и глубоко, пребывая в глубоком сне.       Она взяла телефон с тумбочки, взглянула на экран. Девять утра.       «Ещё рано», — подумала Галя и, поджав ноги, устроилась поудобнее. Открыла мессенджер, пролистала ленту — старые знакомые, новости, чьи-то фотографии. Минут тридцать она просто лежала, наслаждаясь покоем. Редкое, почти забытое чувство: никуда не спешить, ничего не решать, просто быть.       Но покой — штука недолгая. Надоело лежать. Галя осторожно, чтобы не разбудить Антона, выбралась из-под одеяла и, накинув халат, направилась к двери. Хотелось приготовить завтрак, пока муж не проснулся. Сделать сюрприз. Блинчики, может, или яичницу.       Она открыла дверь спальни, прошла по коридору — и у самого прохода в зал остановилась как вкопанная.       На полу был песок. Тонкий слой, едва заметный, но совершенно отчётливый на тёмном дереве. Будто осыпался с чьей-то обуви. Мелкие крупинки, серые, сухие. А ведь она вчера мыла здесь полы. Сама. Своими руками. Дважды проходилась шваброй, и никакого песка тут быть не могло.       Галя замерла, сердце пропустило удар. Она осторожно заглянула в зал. Цепочка песчинок уходила через всю комнату — к двери кладовки.       На цыпочках, стараясь не наступить на след, она пересекла зал, подошла к кладовке и приоткрыла дверь. След обрывался посреди помещения. Дальше — только чистый пол.       В голове вспыхнули ночные шаги. Которые она слышала минувшей ночью. Те, что Антон списал на старые доски.       Теперь Галя точно знала: ей не показалось.       Она резко развернулась и, уже не думая о тишине, направилась будить мужа.       Она влетела в спальню уже без всякой осторожности. Подскочила к кровати и решительно потрясла мужа за плечо:       — Тонь! Тонь, просыпайся!       Антон замычал, перевернулся на другой бок и попытался натянуть одеяло на голову.       — Галь, ну чего ты... Дай поспать...       — Вставай, я сказала! — Галя стащила с него одеяло. — Там песок. В зале. На полу. Кто-то ночью был в доме.       Антон открыл глаза, прищурился, пытаясь сфокусироваться на её лице. Вид у Гали был решительный и немного испуганный — такой, что шутки сразу отпадали.       — Какой песок? — он сел на кровати, протирая глаза.       — Обычный. С обуви. Тянется из кухни в кладовку. Я вчера мыла пол, Тонь. Его там не было. А сегодня — есть.       Антон откинул одеяло, встал и, не говоря ни слова, направился в зал. Галя — за ним. Он увидел цепочку песчинок, присел на корточки, провёл пальцем по полу. Песок был сухим, мелким — не уличная грязь, не земля с огорода. Что-то другое.       — Вот, — Галя скрестила руки на груди. — Что я тебе говорила? Это песок.       Антон поднялся и посмотрел на дверь кладовки. След и правда вёл именно туда. Он вошёл внутрь. В кладовке было темно — свет из зала почти не проникал, и разобрать что-либо на полу не получалось.       — Галь, принеси фонарик.       Она убежала на кухню и уже меньше, чем через минуту протягивала мужу фонарик.       — Спасибо, — Антон взял его, включил и, опустившись на корточки, словно археолог, пополз вглубь помещения, подсвечивая пол.       — Галь, тут кольцо металлическое. Подпол, что ли, какой-то...       Антон потянул за кольцо. Крышка люка подалась с абсолютной тишиной — ни звука, будто петли только вчера смазали, — открывая тёмный провал. Он посветил фонариком вниз: ступеньки уходили по диагонали куда-то глубже, чем он ожидал. Пахнуло холодом и старой пылью.       — Галь, стой пока наверху. Я осмотрюсь.       Он начал спускаться, осторожно пробуя каждую ступеньку. Дерево было крепким, не прогибалось. Луч фонарика скользнул по стене и выхватил из темноты выключатель — старый, советский, с круглой кнопкой. Антон нажал. Где-то над головой тихо загудело, и под потолком зажглась яркая лампочка, залив помещение жёлтым светом. Подпол оказался больше ожидаемого и не пустым. В одной из стен, на уровне чуть ниже груди, был вмурован какой-то непонятный люк — массивный, деревянный, с резными ставнями, обращёнными внутрь. Ставни были закрыты и стянуты навесным замком — старым, ржавым, но целым.       Антон подошёл ближе, провёл ладонью по дереву. Тёплое. На противоположной стене темнела дверь. Обычная, деревянная, с железной ручкой. На ней были проушины для замка, но самого замка не было — только пустые петли, смотревшиеся сиротливо и тревожно. Дверь вела куда-то ещё.       — Тонь! Что там? — голос Гали донёсся сверху, приглушённый, но встревоженный.       — Да пока не знаю, — отозвался он, не отрывая взгляда от закрытого люка. — Люк тут какой-то. Со ставнями. И замок на них. Спускайся, тут безопасно. Свет есть.       Галя осторожно, держась за стену, спустилась по ступенькам и встала рядом с мужем. Её взгляд заметался между ставнями и дверью.       — Что это? — спросила она, и голос дрогнул.       — Пока не знаю, — ответил Антон, доставая из кармана телефон и фотографируя замок крупным планом. — Но мы это выясним.       — Давай сначала разберёмся с дверью, — Антон кивнул на проушины без замка. — Она хоть и выглядит жутко, но открыть можно.       — Давай, — поддержала Галя, встав чуть позади мужа.       Он взялся за ручку, потянул. Дверь поддалась с лёгким скрипом — открыто. За ней оказалось небольшое помещение, шагов пять в глубину. Луч фонарика выхватил разобранную кирпичную кладку у дальней стены. Белые кирпичи были аккуратно сложены рядом с провалом — видно, что работали не варвары. В провале темнела пустота — ниша.       — Похоже, тут что-то было, — настороженно произнёс Антон.       Галя тем временем уже прохаживалась по помещению, оценивающе оглядывая стены и явно что-то прикидывая в уме.       — Было, — согласилась она. — А теперь будут мои будущие банки с соленьями. Сделаешь мне тут стеллажики? —спросила, не отвлекаясь от воображаемых замеров.       Антон улыбнулся:       — Сделаю, моё ж ты чудо. Ладно хватит на сегодня исследований, пойдём завтракать. Потом я съезжу до центра. Поищу, может, есть где замочных дел мастер. Покажу фотку, посоветуюсь.       — А как же следы? — Галя остановилась у лестницы и обернулась. — Сюда ведь ночью кто-то спускался. Песок на полу, помнишь?       Антон, уже поднимавшийся наверх, замер на ступеньке и вздохнул:       — Галь, я вчера весь день копался в иле. В нём полно песка. Скорее всего, сам притащил на обуви, натряс по дороге и не заметил. А ты утром увидела и решила, что это следы.       Галя упёрла руки в бока и покачала головой, но уголки губ уже поползли вверх:       — Вот вечно ты так. Всё у тебя просто: песок — натряс, шаги — доски.       — Ну а что? — Антон обернулся и подмигнул. — Зачем надумывать, если можно объяснить?       — Потому что я женщина, — Галя улыбнулась и направилась за ним. — У меня фантазия богатая.       — Это я уже понял, — хмыкнул Антон       — Это фантазия и любопытство, — Галя выскользнула на кухню и сразу потянулась к чайнику.       После завтрака Антон глянул на часы — половина одиннадцатого.       — Галь, я сейчас поеду в посёлок. Надо провизию пополнить, заодно поищу того, кто замками занимается. Поедешь?       — Не, Тонь. Я дома останусь. Дела поделаю.       В мыслях у Гали уже всплыл дневник — тот самый, что лежал недочитанный под подушкой. Она постаралась, чтобы голос прозвучал буднично, но самой уже не терпелось.       — Ну, смотри сама. Я туда-обратно, — уточнил Антон, копаясь в шкафу с вещами и выуживая чистую футболку. — Долго не буду. Часа два максимум. Может, три, если замочника найду.       Галя кивнула, мысленно прикидывая: два-три часа. Хватит, чтобы дочитать дневник.       — Ты там поосторожнее с делами своими, — Антон натянул футболку, подошёл и чмокнул её в макушку. — И в подпол без меня не лазь.       — Не буду, — ответила Галя.       Через пять минут старенькая «Лада» завелась во дворе и покатила по грунтовке в сторону посёлка. Галя подождала, пока шум мотора стихнет, и направилась в спальню, где ждал дневник. Плюхнувшись на диван, Галя поёрзала, устраиваясь поудобнее, запустила руку под подушку и почти сразу нащупала небольшую книжку — тёплую, чуть потёртую, с мягкой обложкой, которая уже не казалась чужой. Она достала её, провела пальцем по корешку и открыла там, где остановилась в прошлый раз. Сердце забилось чуть быстрее — как перед встречей со старым знакомым, который обещал рассказать что-то важное. Елизавета ждала. Галя вдохнула и погрузилась в чтение.       «Эти полчаса прошли как на иголках. Душу наполняло тёплое, трепетное чувство, но руки подрагивали, а сердце то замирало, то пускалось вскачь. Я не могла сосредоточиться ни на чём — просто стояла за прилавком и смотрела на часы, которые, казалось, издевались надо мной. И вот время пришло. Я закрыла кассу, погасила свет и, выходя на улицу, заперла магазинчик. Он стоял там — прислонившись к стене, покуривая сигарету. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня — красивый, спокойный, ждущий. Я робко подошла и еле вымолвила:       — Андрей. Я готова.       Он повернулся ко мне, бросил сигарету и затушил носком ботинка.       — Елизавета, вы очаровательны. Не хотите сходить в театр? Как раз сегодня есть вечерний сеанс.       Я никогда не ходила в театры. В нашей деревне их попросту не было, а в городе всё как-то не складывалось — не с кем, не на что, не в чем. А тут — он. И театр. И вечер, который обещал стать особенным.       — С превеликим удовольствием, Андрей.       Он выставил локоть в сторону, как настоящий джентльмен, — и у меня внутри всё дрогнуло от этого жеста. Я ухватилась за него, и мы пошли вдоль улицы.       — Андрей, а чем вы занимаетесь? — решила я полюбопытствовать.       — Я, — начал он, немного помедлив, — редактор в местной газете. Пишу статьи, редактирую чужие. Вы не волнуйтесь, милая Лиза, — он мягко улыбнулся, — денег на театр у меня хватит.       Мы посмеялись. По пути разговаривали обо всём — о погоде, о городе, о каких-то пустяках, которые вдруг становились важными, потому что их произносил он. Прогуливаясь по вечернему городу, я чувствовала себя героиней какого-то старого фильма. Фонари зажигались один за другим, мостовая блестела после недавнего дождя, а я держалась за локоть Андрея и украдкой поглядывала на его профиль. Он рассказывал о своей работе — о газете, о статьях, о том, как однажды брал интервью у настоящего космонавта. Я слушала, но, честно признаться, не запоминала деталей. Мне важен был голос. Тёплый, низкий, с лёгкой хрипотцой — такой, от которого внутри всё переворачивалось. В театре было душно и празднично. Пахло духами, пыльным бархатом и ещё чем-то неуловимым — может, историей. Мы сидели в ложе, и Андрей держал меня за руку. Я не помню, что играли. Кажется, что-то классическое. Я смотрела не на сцену — на него. На то, как он хмурится в трагических моментах, как улыбается в комических. В антракте он принёс мне лимонад, и мы стояли у окна, глядя на ночной город.       — Знаете, Лиза, — сказал он вдруг, — я давно не чувствовал себя так... спокойно. С вами так легко. У меня ощущение, что мы знаем друг друга уже целую вечность.       Я прижалась щекой к его плечу.       — У меня тоже, Андрей.       После театра он пригласил меня в кафе неподалёку. Маленькое, но уютное — с приглушённым светом, клетчатыми скатертями и тихой музыкой, льющейся откуда-то из-за барной стойки. Мы взяли кофе и пирожные и просидели до самого закрытия, разговаривая обо всём и ни о чём. О детстве, о мечтах, о книгах, которые он читал, и о фильмах, которые я так и не посмотрела. Время летело незаметно, и официантка уже откровенно зевала, когда Андрей наконец взглянул на часы и виновато улыбнулся.       Выходя из кафе, он всё так же по-джентльменски выставил локоть и предложил проводить меня до дома. Мы шли по пустым ночным улицам, и город казался притихшим, затаившим дыхание — только для нас двоих. У подъезда он остановился, взял мою руку и легонько поцеловал чуть выше запястья, там, где бьётся пульс.       — Спасибо за этот вечер, Елизавета.       — Это вам спасибо, Андрей.       Он дождался, пока я скроюсь за дверью, и только потом ушёл. Я поднялась в свою крохотную квартирку, не зажигая света, подошла к окну и долго смотрела на удаляющуюся фигуру. Сердце пело. Это был один из самых замечательных дней в моей жизни.       Так прошло добрых три месяца. Оказывается, в счастье время летит незаметно. Он приходил за мной каждый вечер. Мы гуляли, ходили в рестораны, кафе, кино, театры. Три самых счастливых месяца в моей жизни. Андрей оказался именно таким, каким я его себе представляла, — внимательным, заботливым, с тем особым, немного старомодным обхождением, которое сейчас почти не встретишь. Он открывал мне дверь, подавал руку, когда мы выходили из трамвая, и никогда не перебивал. Я рассказывала ему о своей жизни — о деревне, о матери, о брате, который уехал и не пишет. О своих глупых мечтах, которые так и не сбылись. А он слушал. Всегда слушал.       И вот в один из таких прекрасных вечеров он стоял напротив двери с букетом белых роз, ожидая, когда я выйду закрывать магазинчик. Выходя заперев дверь, повернулась к нему и хотела сказать: «Здравствуй, мой прекрасный принц», — но он оборвал мою тираду на полуслове. Опустился на колено — прямо там, на тротуаре, под светом уличного фонаря, — и произнёс слова, которые я запомню до конца своих дней:       — Елизавета, окажите мне честь стать моей женой. В горе и в радости, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности.       Он достал коробочку и открыл её. Внутри, на бархатной подушечке, сияло кольцо — изящное, с маленьким камнем, который ловил свет фонаря и рассыпал его на тысячи искр. В тот момент я забыла, как говорить. Я забыла, как дышать. Всё, что я смогла, — лишь кивнуть головой. По щекам побежало что-то тёплое — я даже не сразу поняла, что это слёзы.       Он встал, обнял меня — крепко, надёжно, по-настоящему, — и прошептал на ухо:       — Я клянусь любить тебя вечно.»       Галя запищала, как ребёнок, и радостно забила ногами по кровати. Дневник чуть не выскользнул из рук — она прижала его к груди и замерла, глупо улыбаясь в потолок.       — Молодец, подруга, так держать, — отозвалось в её сознании с тёплой, почти сестринской гордостью. Затем открыла его вновь и продолжила чтение. Пальцы нетерпеливо перелистнули страницу.       «Свадьбу сыграли скромно. Никаких пышных платьев, никаких сотен гостей. Только мы, пара его друзей, соседка и работница ЗАГСа, которая назвала нас "красивой парой". Счастье было настоящим. Таким, какого никогда раньше не случалось, — по крайней мере, так тогда думалось. Но через девять месяцев наступил день номер один из всех счастливых дней в моей жизни. Рождение сына. Назвали его Артур — в честь любимого писателя Андрея, Артура Игнатиуса Конан Дойла. Андрей зачитывался рассказами о Шерлоке Холмсе и говорил, что в каждом человеке должна быть капля детектива — умение видеть то, что скрыто. Ребенок рос здоровым и смышлёным. Первый зуб, первый шаг, первое слово — каждый день становился маленьким чудом, и мы с Андреем проживали эти чудеса вместе. Он оказался удивительным отцом — терпеливым, нежным, но умеющим быть строгим, когда нужно. Жили в доме Андрея — том, что достался ему от матери. Небольшой, но уютный: камин в гостиной, вишнёвое дерево во дворе. Во дворе же разбила цветник — розы, гладиолусы. Андрей ушёл из редакции и начал писать книги, которые имели успех. Говорил, что дома пишется лучше, потому что мы вдохновляем его. Артур подрастал, и всё чаще казалось, что жизнь наконец-то похожа на ту самую сказку, которой не существовало.       Время шло. Вот сыну исполнился год. Мы устроили дома маленький праздник — торт со свечой, шарики, Андрей надувал их до головокружения. Артур сидел в своём стульчике, перемазанный кремом, и хлопал в ладоши, не понимая, что за шум, но радуясь вместе со всеми. Глядя на них — на двух самых дорогих мужчин в жизни — я поняла: вот оно, то, чего не хватало. Своя семья. В тот же год Артур сказал первое слово. Конечно, это было слово «Папа». Андрей потом неделю ходил гордый, рассказывал всем знакомым, какой у него гениальный сын. Радостный смех с моей стороны, и никаких споров. Потом прозвучало и робкое "Мама" — я расплакалась тогда от счастья, слезы сами побежали по щекам. В два года Артур научился кататься на трёхколёсном велосипеде. Мы жили на тихой улочке, машин почти не было, и он гонял от калитки до вишнёвого дерева и обратно. Один раз врезался в кусты роз — пол вечера потом вытаскивали колючки из ладошек, а он сидел на крыльце, шмыгал носом и мужественно терпел. Андрей сказал: "Наш парень — скала". Поцеловал Артура в макушку и тот тут же успокоился и забыл про царапины.       Муж писал книги. Настоящие. Иногда я заглядывала через плечо, но он отмахивался: "Рано, Лиза, рано. Вот закончу — ты будешь первым читателем". Работал он в основном по ночам, когда в доме было тихо. Любящая жена приносила ему чай, он поднимал глаза, улыбался и говорил: "Ты — моя прекрасная муза". Большую часть времени занимали дом и сын. Пироги с яблоками из сада, варенье, выглаженное бельё, радио на кухне. Простая жизнь. Тихая. Та самая, о которой когда-то мечталось в городе, стоя за прилавком цветочного.       Когда Артуру исполнилось четыре, случилась первая беда. Не то чтобы мы жили без бед — мелкие неприятности, конечно, случались, — но именно крупная, настоящая беда была первой. Не может в жизни всё быть гладко — наверное, это правило. Или судьба. Или просто случайность, которая запускает цепочку других случайностей, ведущих в пропасть.       У Андрея была сестра. Мы никогда не говорили о ней — он не любил эту тему, и я не настаивала. Знал бы кто, чем обернётся моё молчание. Когда-то давно, после смерти матери, они разделили наследство. Сестра получила крупную сумму денег, а Андрей — дом. Всем казалось, что это справедливо. Всем, кроме неё.       Она подала в суд. Оспорила завещание. Претензия была проста: денег ей дали меньше, чем оценивался дом. Бумаги, цифры, какие-то старые расписки — всё это обрушилось на нас внезапно, как снег в середине лета. Андрей ходил мрачный, пытался уладить дело миром, но сестра упёрлась. Ей нужны были не отношения. Ей нужны были деньги. Суд мы проиграли. Нам пришлось продать дом — наш дом, с камином, с вишнёвым деревом, с цветником, который я вырастила своими руками, — продать и разделить стоимость пополам. Помню, как стояла во дворе в последний раз и смотрела на розы. Они цвели на залитой солнцем лужайке и им было всё равно.       Мы остались втроём — я, Андрей и четырёхлетний Артур — без дома, с половиной денег от его продажи, с небольшими своими накоплениями и со стойким ощущением, что мир, который мы строили четыре года, рухнул в одночасье.»       Галя сидела всё так же — поджав ноги, вцепившись пальцами в дневник. По щекам текли тёплые слёзы. Она не заметила, как начала плакать, — просто вдруг стало трудно дышать, а строчки поплыли перед глазами. Всё, что пережила Елизавета, вдруг стало ей пугающе близким — не чужой историей, а чем-то почти личным.       И сквозь слёзы, сквозь ком в горле, Галя тихо выругалась:       — Вот грязная сука!       А потом уже не смогла сдержаться — разрыдалась в голос, прижимая дневник к груди и позволяя себе то, что не позволяла уже давно: просто плакать, не пряча эмоции за улыбкой. Предаваясь эмоциям ещё какое-то время, Галя наконец успокоилась. Слёзы высохли, оставив на щеках тонкие дорожки. Она встала, бережно положила дневник на подушку и направилась в ванную. Умылась холодной водой, подняла глаза к зеркалу и, глядя на своё отражение — заплаканное, но решительное, — твёрдо произнесла:       — Соберись, тряпка!       После этого вернулась в спальню, снова устроилась уютно на диване, взяла дневник и продолжила чтение.       «Это событие сильно нас подкосило, но мы не сдались. Андрей с головой ушёл в работу — дописывал книгу, которую начал ещё в старом доме, и был уверен, что это будет шедевр.       "Мы выкарабкаемся, Лиза. Вот увидишь — выкарабкаемся". Он повторял это каждый вечер, и я верила. Не потому, что знала будущее, — просто он говорил так, что невозможно было не поверить.       В те дни муж стал для нас настоящей скалой. Ни разу не сорвался, не повысил голоса, не упрекнул. Хотя поводов было предостаточно. Снимали крохотную квартирку на окраине, считали каждую копейку, покупали вещи только по необходимости. Артур, к счастью, мало что понимал — для него жизнь оставалась игрой, и мы старались, чтобы так было как можно дольше.       Мне хотелось поддержать Андрея — не просто словами, а делом. И я снова пошла работать. Устроилась флористом в небольшой магазинчик неподалёку от нашего нового жилья. Не такой уютный, как тот, первый, но цветы везде пахли одинаково — надеждой и свежестью. Работа спасала. Она не давала провалиться в жалость к себе, заставляла вставать по утрам, держала на плаву.       Так прошёл год. Долгий, трудный, но не безнадёжный. Мы свыклись. Сжались, как пружина, и продолжали дышать.       А потом книгу Андрея напечатали. И это был действительно шедевр.»       Галя, сама того не замечая, уже не просто читала — она проживала каждую строчку вместе с Елизаветой. И когда в дневнике наконец забрезжил свет после долгой чёрной полосы, она не выдержала: сжала маленький кулачок и с торжествующим шёпотом взмахнула им в воздухе.       — Молодец, девочка! Так держать!       «Успех книги превзошёл все ожидания. Первый тираж разлетелся за месяц, за ним последовал второй, потом — перевод на два языка. Андрей вдруг стал известным. Не богатым — до богатства было ещё далеко, — но известным. Его приглашали на интервью, в литературные сессии, звали выступать. Я смотрела на него и не верила: вот он, мой муж, тот самый редактор с усталым взглядом, который когда-то зашёл в цветочный за букетом для матери. А теперь его имя знают тысячи.       С деньгами стало полегче. Мы съехали с тесной квартирки в более просторную, купили Артуру новую одежду, отложили немного на будущее. И впервые за долгое время позволили себе помечтать. О своём доме. Не съёмном. Не чужом. О настоящем, собственном, где можно красить стены в любой цвет и сажать цветы, зная, что они останутся с тобой. Андрей сказал:       — Только не в городе. Я устал от бетона. Хочу просыпаться и видеть деревья, а не соседскую стену. Хочу, чтобы Артур бегал по траве, а не по асфальту. Давай найдём что-нибудь в деревне. Тихое, спокойное, наше.       — Давай, — ответила я без раздумий.       Мы начали искать. Просматривали объявления по вечерам, ездили смотреть дома по выходным. Смеялись, спорили, мечтали вслух. Андрей хотел камин и участок побольше. Я — сад, обязательно яблоневый. Артур просил пруд — "чтобы карасики, как у дедушки в книжке". Мы обещали: будет тебе пруд. Дом искали долго. Несколько месяцев. Какие-то варианты отпадали сразу, какие-то — после осмотра. Андрей был придирчив, я — терпелива. Мы знали: спешить нельзя. Дом должен быть тем самым. Не просто стенами и крышей. Местом, куда хочется возвращаться. И мы его нашли. Небольшой, бревенчатый, с резными наличниками на окнах. На окраине посёлка, почти у леса. С яблоневым садом и прудиком за двором. Ты уже догадываешься, какой дом мы выбрали.»       Галя прочитала уже добрую половину дневника. Пальцы, ещё недавно жадно переворачивавшие страницу за страницей, вдруг замедлились — она почувствовала перемену раньше, чем осознала её. Дальше страницы были не такими, как предыдущие. Какими-то распухшими, неровными на ощупь. Некоторые слиплись между собой, будто их склеило что-то, пролитое давным-давно. Она начала пролистывать дальше — быстро, но бережно, не вчитываясь. И почти сразу поняла. Эти страницы распухли не от времени. Не от сырости. От слёз. Елизавета плакала над этим дневником — много, горько, навзрыд, — и слёзы падали на бумагу, на карандашные строчки, заставляя листы идти волнами.       Со стороны двора донёсся знакомый звук — шуршание шин по гравию, а затем хлопок водительской дверцы. Антон. Галя вздрогнула, захлопнула дневник и быстрым, уже знакомым движением сунула его под подушку. Сердце забилось чаще — как у ребёнка, которого застукали за чем-то запрещённым.       Поднявшись с дивана, побежала на кухню, вышла в предбанник и выглянула в окно. Антон уже шёл к дому — в одной руке пакет с продуктами, в другой какой-то инструмент. Увидел её в окне, улыбнулся и попытался помахать занятой рукой. Галя помахала в ответ и пошла встречать. Выйдя на порог, пошла навстречу мужу. Ветер трепал подол халата, солнце уже поднялось над лесом, и воздух был свежим, бодрящим. Она обняла Антона — крепко, обеими руками, будто не виделись не два часа, а целый день.       — Ну что, добытчик, с чем вернулся?       — Добытчик привёз провизию и болторез, — Антон поднял инструмент повыше, демонстрируя его, как трофей.       — А зачем он? — не унималась любопытная Галя, заглядывая то в пакет, то на инструмент.       — Был у мастера по замкам, показал фотку. Он сказал — замок древний, как динозавр. Не антивандальный, обычный. Металл можно срезать простым болторезом, даже возиться не придётся.       Антон приобнял жену и направился к дому. Галя устремилась за ним, но на секунду задержалась, бросив случайный взгляд на соседский дом. Там, за стеклом, снова маячили двое — муж и жена. Они что-то живо обсуждали, поглядывая в сторону Березовых. Слишком оживлённо. Слишком пристально. Галя поёжилась и поспешила за мужем.       Пройдя в дом, приступили к разборке пакетов. Галя вдыхала вкусные запахи — свежий хлеб, копчёная колбаса, что-то ещё, неуловимо домашнее. Антон, как всегда, набрал в магазине всего и побольше. Она быстро расфасовала продукты по местам: хлеб — в хлебницу, колбасу и сыр — в холодильник, овощи — в корзину. Пакеты с крупами отправились на полку. Болторез Антон пока оставил у двери — прислонил к косяку, чтобы был под рукой.       — Я в душ, — сказал он, стаскивая футболку с тёмными пятнами на спине. — А то пока по посёлку мотался, уже весь взмок.       — Давай, — кивнула Галя и проводила его взглядом.       Из ванной донёсся ровный шум воды.       Галя налила себе чай, села за кухонный стол и прислушалась к привычным домашним звукам. Всё было обыденно, спокойно, правильно. Про соседей она уже и забыла. Но где-то под этим спокойствием, как тонкая трещина в стене, пульсировало ожидание. Там, в подвале, ждала ещё одна тайна — за замком, который они собирались срезать.       Антон вышел из душа посвежевший, с мокрыми волосами, переоделся в чистое.       — Ну что, — он взял инструмент и взвесил в руке, — идём?       — Идём, — Галя поставила кружку на стол и поднялась.       Они спустились в подвал. Антон шёл первым — пригнулся перед одной из балок, на ощупь щёлкнул кнопку, и с потолка ударил яркий свет. Галя — следом, придерживаясь за его плечо. В подвале было всё так же прохладно и тихо, только лампочка под потолком едва слышно гудела. Антон подошёл к ставням, присел на корточки, осмотрел замок ещё раз.       — Ну что, — пробормотал он, пристраивая болторез. — Сейчас узнаем, что тут прятали.       Галя стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и напряжённо ждала. Антон надавил на рукоятки. Раздался металлический хруст — дужка замка поддалась и лопнула. Он отбросил обломки в сторону и взялся за край ставней.       — Сейчас поживимся, — шутливо, немного искажая голос, произнёс Антон.       Ставни открылись с неожиданной лёгкостью — будто ждали этого долгое время. И подвал разорвали разочарованные возгласы недовольного Антона:       — Блять, окно?! Серьёзно? Я ожидал чего угодно, но точно не этого.       — Ну вот и поживились, — с лёгкой издёвкой произнесла Галя и залилась искренним, громким хохотом.       — На кой хрен тут нужно окно? За ним же нет нихрена! А я час по посёлку шатался, искал этот сраный болторез! Думал, тут тайник какой-нибудь! А тут — блять! — окно! — не унимался Антон.       — Ну ладно тебе, Тонь, — продолжая смеяться, пыталась успокоить мужа Галя.       — А ты чего хихикаешь? — он встал, положил болторез на пол и шутливо начал щекотать жену. Потом обнял её и сказал: — Ладно, чёрт с ним. Не жили богато, и не будем начинать. Была одна рубаха — и в рот её...       Галя, улыбаясь едва коснувшись, хлопнула мужа по плечу. Постояв немного в обнимку, она легонько отодвинула мужа в сторону:       — Ты посмотрел — дай я гляну.       Наклонившись к окну, вгляделась в раму. Дерево было старым, потемневшим, но не трухлявым. Что-то в нём было необычное — какая-то резьба, узоры, — однако тень от лампы падала так, что ничего толком не получалось разглядеть.       — Тонь, дай телефон, — она вытянула руку в сторону и тут же почувствовала его в ладони.       Включив фонарик, Галя направила луч на раму и начала внимательно осматривать дерево. Свет выхватил из темноты резные линии — не просто узоры, а знаки. Символы. Они шли вдоль всей рамы, оплетая её, как вязь.       — Тут символы какие-то, — тихо произнесла она.       — Что за символы? — Антон присел рядом, заглядывая через её плечо.       — Ну, вдоль рамы — я не знаю, мне не знакомые. А вот по углам... — она замолчала, вглядываясь пристальнее. — А вот по углам — вполне. Смотри: свиток, запечатанный семью каплями воска. Это из Библии, только там не свиток был, а книга. Её никто, кроме Агнца, открыть не мог, — не помню уже, какая глава. Дальше: цепь из тринадцати звеньев — видимо, отсылка к двенадцати апостолам и Сатане в Иуде. Падающая звезда — это к падению Сатаны. Ну и змей-искуситель, поражённый копьём, — тоже из Библии.       Галя замолчала, ожидая ответа Антона, но вокруг стояла тишина. Она повернулась. Антон вылупил на неё глаза.       — Что? Ну, мама у меня верующая. Библию — от корки до корки. И меня всё детство донимала.       — Как думаешь, Галь, она чего-нибудь стоит? — поинтересовался Антон, всё ещё разглядывая символы.       — Ну, не знаю. На вид вроде древняя. Может, какой-нибудь коллекционер и купит.       — Купит, говоришь... — Антон достал телефон, сфотографировал окно, раму, символы — сначала общим планом, потом каждый угол отдельно. — Я потом отправлю знакомому, он подскажет. Ну что, пошли тогда.       Они поднялись из подвала, и Антон, проходя на кухню, первым делом поставил чайник. Галя достала кружки, выложила на тарелку остатки печенья и села за стол, подперев щёку ладонью.       — Ну и денёк, — произнесла она задумчиво, а про себя добавила: «Сначала песок на полу, потом люк, потом замок, а теперь ещё и окно с библейскими символами».       — Денёк тот ещё, — Антон разлил кипяток по кружкам и сел напротив. — Хорошо хоть без криминала обошлось.       — Тонь!       — А что? Я просто реалист.       Галя усмехнулась, но ничего не ответила. Мысли её были далеко — в дневнике, который ждал под подушкой. Она думала о том, что Елизавета, возможно, видела эти символы. Что она, может быть, знала, что они означают.       — Галь, — Антон подул на чай и посмотрел на неё поверх кружки. — Ты какая-то притихшая. Всё нормально?       — Да, — она улыбнулась. — Просто задумалась. Сейчас чай допью, да пойду в огород — хоть начну его в порядок приводить.       — А я тогда к машине. У нашей «Ласточки» что-то постукивать начало, надо глянуть, пока совсем не отвалилось. Если что — я во дворе в машине, буду копаться.       Остаток дня прошёл в хлопотах. Галя занялась огородом — надела старые перчатки, вооружилась тяпкой и принялась выдёргивать сорняки, которых за время запустения наросло изрядно. Земля была сухой, но податливой, и работа шла на удивление гладко, будто сама собой. Она наметила, куда посадит цветы, куда — огурцы и помидоры, где будет расти картошка, а где лук и морковь. Руки приятно ныли от нагрузки, а на душе было спокойно. Солнце припекало, ветер трепал волосы, и мысли — впервые за долгое время — были простыми и ясными: грядки, сорняки, рассада. Никаких тайн. Просто жизнь.       Антон всё это время провозился с машиной. Закатал рукава, подстелил старую куртку и лёг под «Ладу». Методично перебирая детали, с упрямством человека, который не привык сдаваться технике, выискивал причину подозрительного стука. Заменил масло, подтянул ремни, проверил свечи. К вечеру, перемазанный с головы до ног, но довольный, он вылез из-под машины и торжественно объявил:       — Пациент будет жить. Ещё пара процедур — будет лучше, чем с завода.       Галя, уже закончившая с огородом, сидела на крыльце — уставшая, но довольная, с кружкой чая в руках — и улыбалась.       — Я и не сомневалась.       Ближе к вечеру небо затянуло тучами. Где-то за лесом глухо заворчал гром — собиралась гроза. Антон занёс инструменты в дом, а Галя, бросив взгляд на потемневший горизонт, поспешила закрыть окна. Первые тяжёлые капли застучали по крыше, когда она задёргивала шторы в спальне.       — Вовремя управились, — сказал Антон, заходя в дом и отряхиваясь от дождевых брызг. — Льёт как из ведра.       — В прогнозе написано, что польёт кратковременно, — отозвалась Галя, выглядывая из комнаты. — Ну что, пошли приготовим поесть? Поможешь, мастер на все руки?       — Конечно, помогу. — гордо ответил Антон.       Вдвоём они накрыли на стол — просто, без изысков: картошка, нарезанные овощи, хлеб. Разлили чай. За окном грохотало и сверкало, а на кухне было тепло и уютно. Антон лениво листал в телефоне фотографии символов, которые сделал в подвале, и, задержавшись на одной, задумчиво произнёс:       — Красивые, конечно.       — Ты про что? — Галя допила чай и поставила кружку на стол.       — Да про символы эти.       — Не знаю, где ты там красоту увидел. Меня они пугают до мурашек.       Она зевнула, потянулась и поднялась из-за стола.       — Ладно, я спать пойду. Устала я чего-то.       — Давай, я ещё немного тут посижу.       Галя подошла, поцеловала мужа в макушку и ушла в спальню. Он остался на кухне один, глядя на фотографию окна с непонятными знаками. Дождь всё барабанил по крыше, но гроза проходила мимо куда-то за лес.       Антон допил остывший чай, ещё раз бросил взгляд на фотографию окна. Символы, резьба, тёмное дерево — было в этом что-то неуловимо завораживающее и одновременно тревожное, но он отогнал мысль. «Блин, лучше б там слитки золота лежали», — сказал он себе и поднялся из-за стола. Телефон оставил на кухне.       В душе постоял подольше — смывал не столько грязь после машины, сколько усталость. Горячая вода расслабляла, шум заглушал раскаты далёкого грома. Дождь за окном почти стих, только редкие капли ещё стучали по подоконнику. Вытершись, Антон прошёл в спальню. Галя уже спала — свернулась калачиком под одеялом, дышала ровно и тихо. Он улыбнулся, поправил одеяло и лёг рядом.       — Спи, спи, спи, — прошептал он.       Галя довольно мурлыкнула, поправила одеяло и снова провалилась в сон. За ней отправился и Антон. Дом погрузился в тишину.       Из царства Морфея Антона выдернул звук — протяжный, режущий, похожий на скрип несмазанных петель. Он донёсся откуда-то из кухни или предбанника. Антон открыл глаза и увидел, что Галя уже сидит на кровати, вцепившись пальцами в одеяло.       — Тонь, ты слышал? — прошептала она, и в голосе её дрожал страх пополам с решимостью. — Сначала кто-то вокруг дома шнырял. Я уже минут пять слушаю.       — А чего не разбудила? — так же шёпотом ответил он, уже сбрасывая одеяло.       — Ну ты ж скажешь — ветер, доски, землетрясение или ещё что придумаешь.       Антон тихо встал, быстро натянул джинсы, футболку и кофту. Из обуви под рукой оказались только тапочки. Он подошёл к двери, осторожно приоткрыл её и выглянул в коридор. Никого. Звуки прекратились — и от этого стало ещё тревожнее. Он вышел, щёлкнул выключателем. Коридор залился светом. Антон двинулся в сторону кухни — медленно, шаг за шагом, ожидая нападения из каждого тёмного угла. Никого. На пороге кухни стояли его кроссовки — он быстро надел их, чтобы в случае чего не остаться босиком. Открыл дверь в предбанник. Осторожно вышел. И не успел дойти до двери, ведущей на улицу, как сзади кто-то схватил его за шею — локтевой захват, профессиональный, удушающий. Горло сжало. По телу разошёлся адреналин. Антон оттолкнулся и всем весом направил нападавшего спиной в стену — как раз туда, где торчали крючки от вешалки. Параллельно ткнул большим пальцем куда-то выше своего затылка, он чувствовал спиной что оппонент больше него в разы, попал в глаз. Враг ослабил хватку и завыл:       — Ай, сука!       Антон вырвался, быстро развернулся. Перед ним стоял мужчина крепкого телосложения, примерно метр девяносто, в тёмной одежде. Он ударил его, попытавшись попасть куда-то в кадык, но попал в подбородок. Быстро распахнул дверь на кухню и крикнул что есть сил:       — Галя, беги!       Попытался зайти — и снова был пойман в тот же подлый захват. За спиной послышался холодный женский голос:       — Ебаная бестолочь, ничего нормально сделать не можешь. Поверни его!       Неизвестный развернул Антона лицом к женщине. Она стояла в двух шагах — спокойная, собранная, с горстью чего-то пыльного в ладони. Дунула прямо в лицо. Облако пыли окутало его, обожгло глаза и горло. Антон утробно зарычал и, выпуская последний воздух из лёгких, снова крикнул:       — Га-а-аля, беги!       Тело будто отключилось. Ноги подкосились, руки повисли плетьми. Антона парализовало — он ещё видел, ещё слышал, но уже не мог пошевелить ни пальцем. Сознание угасало, как лампа, которую медленно выкручивают из патрона. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту:       — Да пусти ты его, дурень, он поплыл уже. Помоги его до подвала дотащить и иди за девкой — её можно не беречь, всё равно сами сожрём. А этого — в окно, к Богу.                     ***       Галя услышала первый глухой удар, когда Антон вышел из кухни. Напуганная, сидела на кровати, вцепившись в одеяло, и каждый звук отдавался в висках. Шаги. Тишина. Снова шаги. Потом — грохот, какой-то хрип, и мужской голос, не Антона, прорычал что-то грубое. Она бросилась к двери. Слёзы уже наполнили глаза, потекли по щекам горячими ручьями. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот выпрыгнет из груди. Она хотела помочь. Очень хотела. Но ей было страшно. Так страшно, как никогда в жизни. Выйдя в коридор — услышала крик Антона, полный отчаяния и ярости:       — Галя, беги!       Ноги сработали раньше, чем голова. Она метнулась обратно в спальню, рванула к окну, распахнула его настежь. Дождь хлестнул в лицо, холодный ночной воздух обжёг кожу. Уже занесла ногу, чтобы вылезти, — и замерла. Плохо бегает. Догонят сразу. Она направилась к шкафу. Распахнула дверцы, нашарила ручку тайного люка. Пальцы дрожали, но справились. Скользнула внутрь, в темноту, и тихонько, почти беззвучно, закрыла дверцу за собой. Забилась в угол, обхватила колени руками и зажала рот ладошками. Наверху, в доме, что-то гремело. Кто-то ходил.       Сверху донёсся тяжёлый топот, за ним — лёгкие, почти кошачьи шаги. И ещё один звук — шоркающий, волочащийся, будто что-то грузное тащили по полу. Звуки пересекли коридор, ушли в зал, а затем — в подвал. Глухие удары, словно мешок картошки скинули вниз по лестнице. Потом — женский голос, резкий, полный яда:       — Я же говорила — они окно нашли! А ты: «для ремонта, для ремонта»! Идиот! Иди за девкой, я тут сама уже!       Тяжёлые удары сапог из подвала переместились в зал, затем загрохотали по коридору, приближаясь к спальне. Удар — дверь с грохотом влетела в стену. Шаги прошли к окну, остановились, потом — к шкафу. Дверцы распахнулись. Галя перестала дышать. Он стоял прямо над ней. Совсем близко. Она чувствовала его тяжесть сквозь деревянные доски — давил, вглядывался в темноту, но не увидел люка. Эти секунды растянулись в вечность. Затем он подошёл к кровати, лёгкое прикосновение к полу — заглядывал под неё. Лёгкие шаги прошелестели по коридору и вошли в комнату. Женский голос, холодный, требовательный:       — Где она?       — Не знаю. В окно ушла, наверно…-ответил растерянный мужской голос       — Упустил? Какой же ты долбоёб! Вот и будешь старую жопу Серёжину доедать! Только переваривать уже на нарах! Наверняка в посёлок побежала. Чего встал, идиот? Бегом за ней!       Тяжёлые шаги загрохотали прочь из дома. Стало тихо. Но женщина не ушла. Она подошла к шкафу, постояла, словно прислушиваясь. Затем направилась к кровати, заглянула под неё. Потом села сверху. Галя услышала, как легко скрипнули пружины под её весом. Шипящий, полный злобы голос разрезал тишину:       — Вот сука!       Женщина поднялась, вышла из комнаты и направилась на кухню.                      ***              Антон пришёл в себя от холода — ледяного, пронизывающего до костей. Он лежал на чём-то сыром и мягком — не на деревянном полу и явно не дома. На земле. На влажной, холодной земле, усыпанной опавшими листьями. Открыл глаза. Над головой раскинулось чужое, высокое небо, подсвеченное мертвенным, мягким светом луны и звёзд. Вокруг стояли деревья — чёрные, голые, с искривлёнными ветвями, похожими на кости. Пахло сыростью, тлением и чем-то ещё — неуловимым, тем что вызывало тревогу. Он приподнялся, сел, превозмогая головокружение. Тело всё ещё плохо слушалось, но уже не было парализовано. Огляделся. Лес. Мёртвый, тихий, неестественно безмолвный. Ни ветра, ни звука. В голову вонзилась мысль — словно гвоздь, вбитый в затылок: «Галя». Превозмогая слабость, Антон поднялся на ноги.       — Где я? — прошептал он пересохшими губами.       А затем оглянулся — и увидел его. Окно. То самое, из подвала. Оно было вмуровано в толстый ствол дерева, будто выросло из него. Ставни распахнуты. За стеклом виднелся их подвал — с яркой лампочкой под потолком и лестницей, ведущей наверх, в дом. Туда, где осталась его жена. Он рванул к окну, попытался открыть — ничего не вышло. Ударил кулаком по стеклу — оно было словно из камня, даже не дрогнуло. Антон заколотил в него обеими руками, прижимаясь лицом к холодной поверхности, и закричал истошно, отчаянно, срывая голос:       — Галя! Га-а-аля! Не трогайте её, твари! Я вас порву нахуй, голыми руками! Галя! Ты слышишь? Беги, милая! Спасайся!       Он быстро обшарил взглядом землю, увидел камень, поднял его. Снова ударил по стеклу — изо всех сил. Ничего. Окно осталось невредимым. Ещё удар. Ещё. И Ещё. Камень крошился в ладони, осколки летели в стороны, но стекло не поддавалось — словно насмехалось над ним, казалось сам лес не хотел выпускать добычу.       Антон зарычал, замахнулся снова — и остановился. Его бросило в жар. То ли от отчаянных усилий, то ли яд, которым его отравили, покидал тело. Он стащил с себя красную кофту, что Галя когда-то подарила на день рождения, — и, тяжело дыша, повесил её на ближайший сук. Упал на колени, чтобы перевести дыхание. Пот стекал по вискам, руки дрожали. Несколько минут он просто сидел, собираясь с силами. Затем встал, подошёл к окну и снова принялся долбить камнем. Рыча, он истерично бил в стекло— и снова замер— на этот раз не от бессилия. За спиной хрустнула ветка. Затем — тихий, вкрадчивый шелест опавшей листвы. Кто-то шёл к нему. Медленно. Не спеша.       Обернувшись, увидел. Из темноты между деревьями, из самой глубины мёртвого леса, на него смотрели две ярко красные точки. Они не мигали. Не двигались. Просто висели в темноте, как два тлеющих угля, и в них не было ничего человеческого — только хищный взгляд, отражающий голод и ярость. Антон почувствовал, как тело сжалось само собой: мышцы напряглись до предела, дыхание перехватило. Все мысли, только что бившиеся в голове — о Гале, о доме, о побеге, — исчезли разом, будто их стёрли. Остался только страх. Чистый, животный, первобытный. Инстинкт завопил внутри: «Беги!». Тело само послушалось, без участия разума. И он побежал.       Бежал изо всех сил, не разбирая дороги, не понимая — куда. Да это и не имело значения. Потому что за спиной, с треском ломались ветки и хрустела опавшая листва. Что бы это ни было — оно неслось за ним. Не отставало. Даже не пыталось скрыться. Напротив — гнало, давило, дышало в затылок. Антон бежал и бежал, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от низких веток. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, ноги наливались тяжестью. И сквозь этот бешеный ритм, сквозь панику и адреналин, рассудок вдруг подал голос — холодный, трезвый, безжалостный: «Ещё немного — и ты выдохнешься. Упадёшь. И тогда...» Картина вспыхнула в голове сама собой — яркая, отчётливая, до дрожи: как его валят на землю, как когти впиваются в спину, как рвут на части. Он почти услышал хруст собственных костей. Нужно было срочно что-то предпринять. Иначе — конец.       Ноги уже теряли силу. Мышцы сводило, дыхание рвалось из груди, а впереди был только бесконечный, одинаковый со всех сторон лес — ни просвета, ни спасения. И тут правила погони изменились. За спиной пропал шелест. Хруст веток теперь доносился сверху. Хищник перебрался на деревья. Антон услышал, как он прыгает с ветки на ветку — стремительно, почти бесшумно, готовясь к атаке. И тело само подсказало, что делать. Он наметил широкий ствол впереди и специально пробежал вплотную к нему. Поравнялся —остановился и резко нырнул вбок. В глазах монстра добыча просто исчезла. Растворилась. Пропала из поля зрения. Хищник по инерции пролетел дальше, приземлился на следующее дерево и замер. Антон, ориентируясь по звуку, тихо скользнул за ствол — так, чтобы его не было видно. Прижался спиной к холодной коре. Замер. Даже дышать старался через раз. Где-то там, наверху, зашуршало. Хищник оглядывался. Искал.       Стоя за деревом, он пытался тихо отдышаться, не выдавая своего местоположения. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле. Антон понимал: он выиграл у смерти лишь партию, а не весь турнир. Хищник не уйдёт. Он будет искать, пока не найдёт. Осторожно, стараясь не шуршать, он стал оглядываться. И ему несказанно повезло. С правой стороны, в темноте, метрах в пятидесяти, он разглядел небольшой грот — низкий, тёмный, обложенный грубыми камнями. Возможно, вход в пещеру. А возможно — просто насыпь, тупик, из которого уже не выбраться. И тогда гонка закончится. Окончательно.       В голове застучали мысли: «Останусь тут — найдёт и разорвёт. Побегу — будет хотя бы призрачный шанс спастись. А если тупик? Тогда мне пиздец. Нужно хотя бы попытаться. Времени нет».       Но сначала нужно было отвлечь тварь. И только сейчас Антон почувствовал, что до сих пор крепко сжимает в кулаке камень — тот самый, который пронёс через весь этот кошмар, сам не понимая как. Пальцы занемели, но камень был в руке. Последний козырь. План созрел моментально. Он ещё немного отдышался, собрался — и из последних сил швырнул камень в противоположную сторону от грота. Тот улетел во тьму и с гулким стуком ударился о ствол где-то далеко слева.       Тварь купилась. Антон услышал, как она перепрыгивает с ветки на ветку — туда, к источнику шума, прочь от него. Ориентируясь всё на тот же звук, он скользнул вокруг ствола так, чтобы дерево оставалось между ним и хищником. Дождался, пока тварь окажется у места падения камня. И рванул. В сторону грота. Из последних сил. Не оглядываясь.       Когда он рванул, тварь замешкалась. На долю секунды она замерла, не понимая, что происходит — добыча только что была где-то тут, а теперь звуки раздаются совсем в другой стороне. Этой заминки хватило. Антон добежал до грота и, не раздумывая, нырнул внутрь. Вниз уходил широкий тоннель, выложенный всё теми же грубыми, замшелыми камнями. Стены расширялись и через несколько метров беглец оказался в просторной пещере. Лунное сияние сочилось от входа, выхватывая из темноты очертания скал и кристаллических выступов. Он быстро метнулся за ближайшую скалу, прижался к холодному камню и замер. Дыхание рвалось наружу, но он сдерживал его, зажимая рот ладонью. Где-то у входа в грот, послышался шорох. Тварь колебалась. То ли не решалась войти, то ли принюхивалась.       Антон сидел, вжавшись в камень, и боялся выдохнуть. Тварь ходит там, снаружи, — кружит, скребёт когтями по земле у самого входа. Но не заходит. Словно упёрлась в невидимую стену. Будто сама пещера отталкивала её. Он сел, облокотившись о скалу, переводя дыхание. Сердце всё ещё колотилось, но паника понемногу отступала, уступая место изнеможению. Мышцы ныли, голова гудела, во рту стоял металлический привкус. Он закрыл глаза — всего на секунду, — и в этот момент до уха донеслось что-то ритмичное. Из глубины пещеры. Знакомое до дрожи, но разобрать было трудно — мешало эхо, дробившее звук на десятки отражений.       Немного отдохнув, Антон поднялся и направился к источнику звука. Пещера уходила вниз, стены становились немного уже, кристаллические выступы мерцали в отражённом свете. С каждым шагом звук становился всё чётче, всё различимее — и вскоре он понял: это музыка. Песня.       «Highway to Hell». AC/DC.       Антон замер. Мозг отказывался соединять услышанное с реальностью.       — Откуда? Здесь? В этом адском хуево-кукуево.       Но ритмичные гитарные риффы звучали именно оттуда — из глубины, и он пошёл на звук. Метров через пятьдесят пещера свернула, и музыка разносилась эхом уже совсем близко — сразу за поворотом.       Антон прижался к стене и осторожно выглянул из-за угла. Метрах в тридцати, в неровном круге света от экрана телефона, сидел человек. Живой. Настоящий. Он сидел, привалившись спиной к скале, и, покачивая головой в такт, тихо подпевал. Чуть ближе к повороту, откуда выглядывал Антон, застыли две фигуры — тёмные, неподвижные, похожие на горгулий. Они не двигались. Просто сидели и смотрели на пленника. Будто охраняли его. Надо было как-то привлечь его внимание. Дать понять, что он здесь не один.       Антон нашарил у ног небольшой камешек, прикинул траекторию и метнул его в противоположную сторону от пленника — туда, где темнота сгущалась особенно плотно. Камешек звонко ударился о скалу. Звук разлетелся по пещере, отражаясь от стен. Твари среагировали мгновенно — но совсем не так, как он рассчитывал. Дёрнувшись, повернули головы к источнику звука, однако взгляд их не задержался там. Они видели пролетающий камень. Видели, откуда он прилетел. И теперь четыре красных глаза уставились прямо в ту сторону, где за поворотом прятался Антон. Он быстро нырнул обратно за угол и прижался к стене. Сердце снова заколотилось. Выдал себя. Как пацан. Но человек, сидящий в плену, не растерялся. Музыка тут же заглохла. Он, не вставая, затопал ступнями по каменному основанию, на котором сидел, и заорал:       — У-у-у, блять! Убегаю! Убегаю! Убегаю!       Твари резко развернули головы обратно и уставились на пленника.       — Эй, ты там, — послышалось из-за угла. Голос был тихим, но уверенным. — Если я тут ещё не потерял рассудок и за поворотом действительно кто-то стоит — молчи. Это безмозглые твари. Уровень развития — примерно, как у собаки, но голоса они различают. Если ты не галлюцинация, я сейчас посвечу телефоном в твою сторону. Быстро вытащи руку, покажи большой палец вверх — и спрячь.       Он посветил фонариком в угол. Из-за скалы вынырнула рука, показала большой палец вверх и тут же скрылась обратно.       — Значит, не глюк, — голос незнакомца потеплел. — Это хорошо. Тогда слушай. Я буду задавать вопросы. Бинарные. Да — палец вверх. Нет — палец вниз. Понял?       Снова луч фонаря метнулся в угол. Рука показала палец вверх и скрылась.       — Замечательно. Пещера, по которой ты сюда пришёл, ведёт наружу?       В свете фонаря мелькнул большой палец — вверх.       — Это хорошо. Я, конечно, подозревал, но нужно было знать наверняка. Твари не пользуются выходом, в котором ты сейчас находишься. Нужно выяснить почему. Я думаю, в ней что-то есть. Что-то, что не даёт им пройти. Тебе нужно понять, что это. Не тяни. Их хозяин может вернуться в любой момент. И он не такой тупой, как эти шавки. Как найдёшь — стукни тихонько по камню. Я отвлеку их, и продолжим. Понял?       Незнакомец снова посветил в угол, и свет фонаря уловил положительный ответ.       Антон привстал и тихо направился обратно. «Не могут войти, говоришь. Почему? Думай, Антон, думай». С каждым шагом свет луны становился ярче, стены расширялись, и вскоре он снова оказался у входа в грот. Присел на камень, вслушался — тварь всё ещё была там, снаружи. Ждала.        — Терпеливая сволочь, — тихо прошептал он.       Оглядел пещеру, выискивая какие-нибудь символы или закорючки — как на окне. Ничего. Может, камни? Поднял с пола камень, подкрался к выходу так, чтобы тварь его не заметила, и кинул в её сторону. Камень упал чуть дальше входа. Ноль реакции. Тварь подбежала к нему, обнюхала и уставилась вглубь пещеры.       Антон отступил обратно в тень. «Что ещё? Да хрен его знает может место само такое. Сушняк ещё этот», он потер языком о неба. Где-то в углу пещеры слышалась капель. Он направился туда, набрал немного воды в ладони и плеснул в рот. Лицо тут же исказилось в гримасе.        — Фу, блять, солёная!       Немного покривлявшись, он замер. В голове вспыхнула идея. Соль. Где-то он читал, что всякая нечисть боится соли. Антон прошёлся по пещере, трогая камни и пробуя их на язык. Везде соль. Тогда он отколол один кристалл и решил повторить тот же трюк — бросить его в тварь снаружи.       Снова подкравшись к краю, он дождался момента, когда тварь отвернётся, и метнул кусок кристалла прямо в неё. Тот ударился о предплечье — и тварь взвизгнула, испуганно отпрыгнула, встряхнула лапой, будто обожглась.       — Да, это то, что нужно, — прошептал Антон, и в голосе его впервые за эту ночь прозвучала не только надежда, но и холодная, злая решимость.       Вернувшись к тому же повороту, за которым сидел незнакомец, Антон тихонько стукнул острым кристаллом о скалу. Твари за углом тут же обернулись на звук. Незнакомец был готов. Он ждал именно такой реакции. Два камня — один за другим — полетели в головы обеих тварей. Те злобно зарычали и уставились на него.       — Тихо-тихо. Ну извините, фрисби ваш хозяин не принёс. Видите — я тут, всё хорошо, — он помахал им рукой.       Твари снова уселись на место и уставились на него немигающими красными глазами.       — Ну что, нашёл что-нибудь?       Незнакомец посветил в угол, и луч фонаря выхватил большой палец, поднятый вверх.       — Отлично. События приобретают положительный окрас. Это можно передать мне?       Фонарь снова устремился в зону ответа. Палец вверх.       — Покажи, — фонарь метнулся в угол и высветил небольшой острый кристалл в темноте.       Твари тут же занервничали.       — Значит, расклад такой. Эти твари — бывшие люди. Я не знаю, что он с ними сделал, но они стали такими. Тот, что слева, попал сюда вместе со мной, а теперь подчиняется хозяину беспрекословно. Никаких слабых мест, кроме глаз, я не знаю. Кости у них срастаются меньше чем за минуту. Физической боли, думаю, не ощущают. Слюна содержит какой-то миорелаксант — после укуса есть примерно секунд сорок, дальше конечность станет неуправляемой. Если укусят где-то близко к сердцу — возможна смерть. Справа от меня тоннель. Он уходит вниз. Там стая. Сколько — не знаю, но в прошлую попытку побега вышло трое. Наша задача — добраться до безопасной пещеры так, чтобы эти уроды не позвали дружков. Сначала я думал, они неуязвимые, но тут проходил один из выродков — и он прихрамывал. А значит, ранить их можно. Время мало. Телефон скоро сядет, и мы останемся без света. А в темноте дать бой — равно самоубийству. Я предлагаю план, — голос незнакомца стал жёстким, собранным, — и он наглухо ебанутый. Шансов мало, но они не равны нулю. А значит, работаем.       Он сделал паузу, будто сам прокручивал в голове то, что собирался сказать.       — Двух я не вывезу. Либо поднимут тревогу, либо разорвут на ошмётки раньше, чем я успею моргнуть. Поэтому слушай внимательно. Я оставлю телефон фонарём вверх, чтобы не слепил. Попробую сломать горловую кость левому — тихо, быстро, без лишнего шума. Дальше кинусь на правого. В этот момент ты должен будешь бросить мне кристалл. У тебя будет двадцать, может, тридцать секунд, чтобы убрать его — или хотя бы не дать закричать. — Он помедлил. — Я не знаю, сработает ли кристалл. Может, он их не убьёт. Может, только разозлит. Поэтому предлагаю вогнать его в глаз — как можно глубже — и проверить. Если не сдохнет — будем импровизировать. Я начну. Если что-то пойдёт не так до твоего участия — не высовывайся. Спрячься и жди. Кристалл кинешь мне, когда дам сигнал. И дальше — займи левого. Не дай ему поднять тревогу. Подтверди готовность.       Он направил фонарь в угол. Там показалась рука — сначала большой палец вверх, затем вниз.        — Годится, — уверенно произнёс пленник, и в его голосе не было ни капли сомнения.       Незнакомец встал. Медленно, без резких движений, чтобы не спровоцировать раньше времени. Он положил телефон фонарём вверх ближе к углу — так, чтобы свет сильно не рассеивался, но освещал площадку перед ним. Потом начал разминаться: покрутил шеей, размял плечи, хрустнул пальцами. Обычные движения, какие делаешь перед зарядкой.       Твари насторожились. Переглянулись. Тоже встали — медленно, как два хищника, почуявших перемену в поведении жертвы. Одна склонила голову набок, вторая тихо зарычала. Но незнакомец не останавливался. Он разминался потихоньку подходя ближе, так чтобы не вызвать агрессии, будто собирался пробежать стометровку, и его спокойствие сбивало их с толку. Он потянулся, зевнул. А затем — резкий, почти невидимый глазу выпад. Тело сработало быстрее мысли. Он вклинился между тварями, схватив правую тремя пальцами за кадык — мёртвой хваткой, от которой не уходят. Левая тварь уже разворачивалась к нему, оскалив пасть, но он был быстрее: поднял ногу, чуть согнул в колене и с силой ударил в шею. Хруст.       Тварь отшатнулась, но не упала — и правая, воспользовавшись моментом, выскользнула из захвата, как угорь. «Вот блядина», — пронеслось в голове. Нет времени на паузу. Левой рукой он поймал ускользающую тварь за предплечье, рванул на себя и двумя костяшками правой руки коротко, без замаха, ударил в горло, затем снова поймал горло в захват. Тварь захрипела, но ещё держалась. Он бросил громко, уверенно:        — Давай!        Антон вышел из-за угла. Без колебаний. Подбросил кристалл — тот описал короткую дугу в тусклом свете телефона, — и бросился к левой твари. Незнакомец, не отвлекаясь, краем глаза отследил траекторию. Прикинул, куда упадёт. Правую ногу завёл за ногу твари, наступил на икру — колено с глухим стуком ударилось о камень. Затем, всё так же держа её за горло правой рукой, он уронил тварь на спину. Кристалл приземлился точно у головы. Незнакомец подхватил его левой рукой, замахнулся — и буквально вбил в глазницу. Тварь взвыла, но из горла вырвался только сдавленный хрип.       Антон в это время бежал ко второй. Та, увидев его, попыталась закричать — но эффект был тот же, что и у первой: только слабый хрип, только бессильная ярость. Она растерялась. Замешкалась на долю секунды. Антону этого хватило. Он нырнул под неё, обхватил колени сзади, головой упёрся в живот — и тварь рухнула на спину. А в глаз уже направлялся второй кристалл.       Эффект оказался даже лучше, чем можно было ожидать. Эти камушки разъедали головы тварей, словно кислота, — плоть вокруг глазниц пузырилась и опадала, местами обнажая кости черепа.       — Надеюсь, сдохли. Ну а если не сдохли — оклемаются не скоро, — произнёс незнакомец, направляясь к телефону. Он поднял его с пола, отряхнул от пыли и быстрым шагом направился ко входу, из которого пришёл Антон.       — Ну, а теперь валим.       Поднимаясь по безопасному проходу, они вышли в соляную пещеру. Антон, всё ещё тяжело дыша, покосился на незнакомца и спросил:       — Постой. Ты спецназовец, что ли?       — Я? Да не, до этих ребят мне как пешком до луны. Простая боевая подготовка: чему-то отец с братом научили, чему-то сам. Было время — увлекался смешанными единоборствами. От ММА ссался, короче. Кстати, меня Саша звать, — он протянул трёхпалую ладонь.       — Антон, — тот пожал руку и, немного повернув её ладонью вниз, глядя на отсутствующие пальцы, спросил: — Это они тебя так?       — Да не, выменял у доброй феи на пару сантиметров. По сантиметру за палец, — он улыбнулся.       У Антона всё ещё дрожали колени и бешено колотилось сердце, но он натянул улыбку в ответ.       — Ты лучше мне расскажи, как ты сюда попал, — продолжил Саша. — Потому что я-то не знаю, как сам тут оказался. Помню больницу, а затем проснулся уже здесь — ещё с тремя людьми. Один врач и два санитара.       Они присели на небольшой выступ, и Антон рассказал ему всё — без особых подробностей, но по существу: как они с женой купили дом, про странное окно в подвале, про подозрительных соседей и про то, что скорее всего именно они бросили его сюда, а Галю собираются съесть.       — М-да, дело плохо, — сказал Саша. — Тогда нам нужно поторопиться. Возьмём ещё по паре кристаллов — и двинем к окну. Ты хотя бы примерно помнишь, где оно?       — Я сюда бежал в таком ужасе... Так что скажу примерно: если выходить из пещеры и брать это направление за север, то окно где-то на северо-востоке.       — Ну, тогда туда и направимся, — ответил Саша, откалывая от стены ещё несколько кристаллов.       — А с окном что будем делать? Я минут двадцать его долбил — а ему хоть бы хны.       — Будем импровизировать, — уверенно ответил Саша.       — Да нас разорвут нахуй, — с тревогой выдохнул Антон.       — Так, слушай. Разорвут — не разорвут, мы не в Диснейленде. Нас могут разорвать в любой момент. Но если мы останемся тут и будем строить глубокий продуманный план — знаешь, что будет? Вернётся эта умная зубастая обезьяна, и тогда нам точно пиздец. Мы либо сдохнем тут от жажды или голода, либо нас разорвут сразу на выходе. Пойми — их главарь совсем на другом уровне. Я даже не уверен, подействует ли на него эта херня. Он коротко подбросил кристалл в воздух и тут же поймал.       — Ладно, я понял. Какой план?       — План? Берём кристаллы и бежим как в жопу жаленные на северо-восток. Если придётся отбиваться — будем отбиваться. — Он отколол последний кристалл. — Готов?       Саша уже шагнул к выходу, но Антон поймал его за плечо.       — Постой. Обещай, что поможешь Гале, если я не выберусь.       — Выберешься, — коротко отрезал Саша, не оборачиваясь.       Они поднялись к выходу. Саша зажмурился — даже слабый лунный свет, просачивавшийся сквозь ветви мёртвого леса, резанул по глазам, как осколок стекла. Настолько они привыкли к темноте. Твари, что караулила у входа, уже не было — то ли ушла, то ли затаилась где-то поблизости, выжидая.       — Давай вперёд, я за тобой, — прошептал Саша.       Они замерли на секунду — двое измученных, но не сломленных. Подышали через нос, выдыхая ртом, разминая лёгкие, как бегуны перед стартом. Готовясь к спринту, который мог стать последним.       Саша посмотрел на Антона — прямо в глаза, без тени сомнения. В этом взгляде не было страха — только холодный, расчёт. Так смотрят на напарника перед решающим рывком. Так смотрят, когда назад дороги нет.       — И-и-и.… вдох.       Антон вдохнул — глубоко, до отказа, расправляя лёгкие. Воздух ночным лесом.       — Пошёл!       Антон рванул вперёд, растворившись в темноте за порогом пещеры. Саша задержался ровно на секунду — вдохнул сам, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло, — и двинулся следом. Бесшумной тенью, не отставая, прикрывая спину.       Они бежали сквозь ночной лес. Без права на ошибку. Антон впереди — перепрыгивал через корни, уворачивался от низких веток в тусклом свете луны. Он не оглядывался — просто мчался вперёд, туда, где, по его расчётам, должно было быть окно. Саша держался в трёх шагах позади — бесшумный, собранный, как сжатая пружина. Двое, разрезающих тишину мёртвого леса. В ушах отдавалось только их собственное дыхание — рваное, хриплое, — и глухой стук сердец, бьющихся в висках. Корни цеплялись за ноги, но они не замедлялись. Нельзя.       Луна висела высоко — безупречно круглый диск в обрамлении чёрных веток. Её света едва хватало, чтобы различать стволы, но Антон держал направление.       Северо-восток. Окно. Галя.       Три слова стучали в голове в такт шагам. Они бежали, и мир вокруг них сузился до одного-единственного коридора между деревьями. Всё остальное перестало существовать.       Саша бежал позади, не отставая, контролируя периферию — лево, право, просветы между деревьями. Навык, приобретённый за весь этот кошмар, въевшийся в кровь. И этот навык обнаружил преследователя. Справа, между стволов, мелькнул силуэт — быстрый, низкий: с бега на ногах он переключился на все четыре конечности и теперь нёсся по диагонали, наперерез Антону, собираясь сбить его с ног на полном ходу. Ещё пара секунд — и когти вонзились бы в ничего не подозревающего напарника. Но Саша уже видел его.       «Не сегодня, сука», — отозвалось в сознании холодно и ясно. Он резко отклонился от курса и двинулся прямо в лоб, сжимая острый кристалл в левой руке. Бесшумный. Собранный. Готовый.       На полном ходу Саша врезался в тварь всем телом — плечом, грудью, всей накопленной яростью. Удар вышел таким, что монстра отбросило в сторону, как тряпичную куклу; она врезалась в дерево с глухим, влажным стуком. Сам Саша прокатился по земле, ударившись спиной о торчащий корень. Из лёгких вышибло воздух, но он уже вскакивал на ноги, не обращая внимания на боль.       Тварь уже таращилась на него разъярённым взглядом. Один глаз у неё был не до конца регенерирован — мутный, полуприкрытый, зияющий, как незажившая рана.       — А не ты ли это ко мне в гости заходил? — прошипел Саша и сделал выпад.       Тварь нырнула под его руку, ушла вправо и, оказавшись позади, полоснула когтями по спине. Саша стиснул зубы — боль обожгла огнём, но он не закричал. Только зашипел, невольно, сквозь сжатые челюсти.       — Не нравятся тебе старые фокусы, значит. Ну тогда запоминай новый.       Он снова рванул вперёд, но на этот раз бросил ноги вперёд, проскользив по земле, как в подкате. Правая ступня зацепила ногу монстра, левая — надавила чуть ниже таза. Тварь рухнула. Саша вскочил и сел на неё сверху, пытаясь воткнуть кристалл в глаз. Монстр упёрся ладонями в его кисти — сила была на стороне твари, кристалл дрожал в нескольких сантиметрах от цели и потихоньку поднимался. Тогда Саша резко отпустил правую руку и ударил в изгиб локтя, костяшкой указательного пальца, что расположена над большим . Одна лапа монстра потеряла упор — и кристалл вошёл в незажившую глазницу по самую рукоять. Монстр заревел — коротко, яростно — и затих.       Саша выдохнул, позволил себе секунду расслабления. Мышцы дрожали, спина горела от когтей, ладони были в крови — острый кристалл рассёк фаланги пальцев. Но он был жив. Жив. А затем сознание, как удар током, выбросило одно-единственное: «Антон». Он вскочил на ноги, заозирался.       — Антон! — тихо позвал он. Тишина. — Антон!       Громче. Ещё громче. Никто не отозвался. Только лес молчал в ответ — глухо, равнодушно, словно затаил дыхание. Кричать было нельзя. Каждый звук здесь — приглашение на званый ужин, и гости не заставят себя ждать. Саша крутил головой, пытаясь понять, откуда они бежали, в какую сторону ушёл напарник. Но вокруг была лишь тишина. И голые стволы деревьев. Одинаковые со всех сторон. Он побежал наугад — туда, где, как ему казалось, должен быть северо-восток. Высматривал силуэт, вслушивался в темноту, тихо звал по имени. Но никого. Пусто. А затем тишину разорвал крик. Женский. Острый, отчаянный, полный ужаса. Где-то совсем близко.                      ***              Галя сидела в тайнике, прижавшись спиной к холодной стене, и боялась пошевелиться.       Снаружи, на кухне, хозяйничала опасная женщина. Открывала и закрывала холодильник. Гремела посудой. Рылась в шкафчиках, шуршала, переставляла, будто искала что-то. Поставила чайник — их чайник. Она ходила по кухне с такой лёгкостью, будто прожила здесь всю жизнь.       Страх начал понемногу отступать. Сознание прояснялось — и первая же мысль ударила в голову: Антон. Где он? Что с ним? Что значит — «в окно»?       На кухне незнакомка села на стул. Налила себе чай, нарезала бутерброды — Галя слышала, как стучал нож, врезаясь в доску. И устроилась — как у себя дома. Она не торопилась. Судя по звукам, с аппетитом ела бутерброды, пила чай, затем налила себе ещё. Потом раздался щелчок зажигалки. Гадина закурила — затягивалась медленно, с наслаждением, по-хозяйски. Докурив, затушила бычок о стол и всё теми же лёгкими, почти кошачьими шагами направилась в подвал. Шаги прошелестели по коридору, переместились в зал, а оттуда — вниз по лестнице. Раздался её голос — глухо, с отзвуком от каменных стен:       — Забрали уже. Ну и хорошо.       Снова шаги по лестнице. Щелчок — выключила свет. Поднялась и, недовольно ворча, направилась обратно на кухню.       — Где эту сволочь носит? Час уже где-то шарахается.       «Час?» — отозвалось в сознании Гали.       Затем хлопнула дверь, а за ней — входная. Звук был глухим, тяжёлым, каким-то окончательным. Дом погрузился в тишину. Галя осталась одна. Она выждала ещё несколько минут — на всякий случай. Вдруг вернётся? Вдруг проверяет? Но снаружи не доносилось ни звука. Только ветер за окном и отдалённые раскаты грома. Дождь почти стих. Галя осторожно отняла ладони ото рта. Прислушалась. Тишина. Тогда она медленно, на онемевших ногах, выбралась из тайника и выглянула в комнату. Пусто.       Прошла через спальню, осторожно выглянула в коридор. Никого. Свет на кухне всё ещё горел, в воздухе витал сигаретный дым — горький, чужой. Галя бесшумно скользнула по коридору в зал, к кладовке. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Спустилась по лестнице.       В подвале было темно — та женщина выключила свет. Галя нашарила выключатель, щёлкнула. Под потолком загудела и зажглась тусклая лампочка, залив помещение дрожащим жёлтым светом. Окно. То самое, которое они открыли утром. Ставни были распахнуты. Но за стеклом больше не было глухой кирпичной кладки. Теперь там был лес — осенний, тёмный, мёртвый. Чёрные стволы тянулись вверх, земля была устлана опавшими листьями, и всё это освещал тусклый лунный свет.       Галя прижала ладони к лицу, закрывая рот. Слёзы сами потекли по щекам — горячие, беззвучные. Туда. Они выбросили Антона туда. В этот чужой, страшный лес. Она шагнула ближе, вглядываясь в стекло, как в аквариум. Высматривала его среди деревьев, среди теней, среди опавшей листвы. Но Антона не было.       Немного помявшись, она решилась. Протянула дрожащие пальцы к раме, открыла замок. Окно открылось беззвучно — будто ждало. Из проёма пахнуло сыростью и прелыми листьями, запахом старого, заброшенного леса, в котором никогда не было жизни. Он стоял неподвижно. Ни звука. Ни ветра. Галя осторожно залезла на подоконник, высунула голову наружу и уже набрала воздух, чтобы позвать Антона, — но не успела. Что-то схватило её за шею и с нечеловеческой силой швырнуло внутрь. Она пролетела пару метров, кувыркаясь в воздухе, и рухнула в листву, ударившись спиной о торчащий корень. Из лёгких выбило воздух, перед глазами поплыли звёзды.       С трудом приподнявшись на локтях, она увидела его. Над окном, вцепившись в ствол дерева, словно гигантский таракан, висел человеческий силуэт. Но это был не человек. Он смотрел на неё красными, змеиными глазами — немигающими, чужими, лишёнными всего, кроме голода. Тело Гали сковал неописуемый ужас. Она не могла ни закричать, ни пошевелиться. Только смотреть.       Существо медленно спустилось вниз. Его движения были плавными, почти ленивыми — так хищник приближается к добыче, которая уже никуда не денется. Галя вскочила, хотела побежать, но ноги не слушались — будто приросли к земле, налитые свинцом. И тогда она закричала. Отчаянно, из последних сил, вкладывая в этот крик весь свой ужас.       Монстр прыгнул. Один прыжок — и он оказался рядом, схватив её за горло. Крик оборвался, превратившись в сдавленный хрип. Тварь наклонилась, провела носом по её шее — медленно, с каким-то жутким, почти гастрономическим интересом. Затем взяла за кисть и приподняла руку, разглядывая так, как мясник разглядывает тушу, оценивая лучший кусок. Галя зажмурилась. По щекам текли слёзы. Она приготовилась к худшему.       Её вдруг потянуло вперёд — не сильно, но ощутимо, будто кто-то дёрнул существо назад. Галя открыла глаза и увидела: кто-то стоял позади твари, накинув красную кофту ей на морду и завязывая рукава на затылке. Быстро, умело, как будто проделывал это не в первый раз. Затем незнакомец скользнул под рукой монстра, встав между ним и Галей. Повернул лапу, державшую её горло, локтем вниз, упёр в своё плечо — и резко, с силой рванул за кисть. Раздался смачный хруст. Пальцы монстра разжались. Галя рухнула на землю.       — Обратно! Живо! — скомандовал незнакомец.       Галя подскочила и рванула к окну. За спиной она слышала звуки борьбы — глухие удары, рычание, хруст. Незнакомец скользнул за спину монстру, ударил сзади в изгиб колена. Тот рухнул. Незнакомец толкнул его ногой подальше от себя и рванул следом. Она уже почти залезла обратно. Ему пришлось выждать секунду, пока она полностью переберётся через окно, и последовал за ней. Но тварь позади уже разорвала кофту и бросилась вдогонку. Успела ухватить его за ногу и впилась в икру, стаскивая назад. Незнакомец зашипел, но не закричал — только стиснул зубы. Галя вцепилась в его предплечья, пытаясь втащить внутрь. Он рванул ногу, оставив кусок плоти в пасти монстра, и двинул пяткой прямо в глаз. Тварь отлетела. И незнакомец оказался по ту сторону окна.       Он тут же заговорил быстро, не давая паузы на страх:       — Слушай, Галя. Некогда объяснять. Где Антон?       — Не знаю, — растерянно, сквозь слёзы ответила она.       — Где эти сектанты?       — На улице где-то.       — Сиди тут. К окну не подходи. Он уже направился к лестнице, ведущей в зал, когда Галя, почти срываясь на истерику, выкрикнула:       — Стой, не уходи, мне страшно!       — Я тут, недалеко. Скоро вернусь.       Он поднялся по лестнице. В зале было тихо.       Незнакомец на секунду замер, прислушался. Из кухни донёсся звук открывающейся входной двери, а затем — глухой хлопок: дверь закрылась. Кто-то вошёл. Он бесшумно скользнул к комоду, одиноко стоявшему между дверью в кладовку и дверью в ванную. Нашарил на нём небольшую твёрдую игрушку из пластика — детскую, забытую прежними хозяевами, — и снова прижался к стене у порога. На кухне гремели шкафчики. Он осторожно бросил игрушку в порог спальни и затаился. На кухне стихло. Дом наполнился тишиной — и почти сразу её разорвали лёгкие шаги по коридору. Они направлялись в спальню. Выждав момент, когда неприятель пройдёт порог, за стеной которого он прятался, незнакомец тихо, как тень, скользнул следом и взял его в локтевой удушающий захват. Это оказалась соседка. Он держал её крепко, прижимая к себе, как тисками: локтевым изгибом пережал горло, чтобы не закричала, плечом и предплечьем передавил сонную артерию. Женщина захрипела, вцепилась ногтями в его руку, но он только усилил давление — ровно настолько, чтобы не убить. Она дёргалась, брыкалась, но вскоре тело обмякло. Сопротивление было подавлено. Прижав два пальца к её шее — проверил пульс, который ещё бился, слабый, но ровный. Тогда он приподнял её и оттащил в зал, положив на пол в самом центре комнаты.       Он быстро спустился в подвал. Нога уже начинала неметь — там, где тварь вырвала кусок плоти, пульсировала тупая, тяжёлая боль. Галя сидела в углу, обхватив колени руками, и тихо плакала.       — Галя, нужна помощь.       Она оживилась, вскочила и бросилась к лестнице.        — Неси скотч, полотенце, стул. Быстро.       Обогнув лежащее на полу тело, Галя метнулась на кухню. Меньше, чем через минуту вернулась — с полотенцем, двумя мотками скотча в руках, волоча за собой стул. Незнакомец снял с женщины плащ. Под ним оказалась футболка без рукавов. Он усадил безвольное тело на стул, завёл руки за спину.       — Мотай от локтя, я подержу. Плотно. Галя принялась наматывать скотч. Руки дрожали, но она старалась. Намотала два слоя.        — Дальше я сам. Примотай ей ноги.       Она взяла второй моток и начала приклеивать ноги к ножкам стула — старательно, с силой, будто от этого зависела её жизнь. Когда закончили, незнакомец засунул женщине в рот полотенце и так же замотал скотчем — плотно, надёжно, без жалости.       — Галя, ты молодец. Последняя просьба. Выгляни через входную дверь и что есть силы крикни: «Она здесь! Она в доме!» Затем быстро пробеги в конец коридора и жди. Когда он появится на другом конце, крикни его примерный рост. Поняла?       — Д-да, — её голос дрожал.       Незнакомец вернулся к комоду, вытащил ящик и с силой отломал доску с ручкой — тяжёлую, с острым краем. С улицы донёсся Галин крик. Он доковылял до той же позиции, с которой подкараулил женщину, и затаился.       Галя пробежала в конец коридора. Тишина. Она стояла и дрожала, прижимаясь спиной к стене. Прошло минут пять. Затем хлопнула входная дверь. За ней — дверь на кухню. Тяжёлый топот. Дверь в прихожую распахнулась.       — Во-о-от ты где, а я тебя по лесу ищу! — голос был грубым, довольным. Он направился прямо к ней.       Галя зажмурилась и крикнула:       — Сто девяносто два! — присела на корточки и закрыла лицо ладошками.       — Щас я те... — он не успел договорить.       Незнакомец прикинул рост, траекторию, угол — и нанёс удар тонкой стороной тяжёлой доски. Прямо в переносицу. Великан не ожидал, даже не попытался закрыться. Глухой стук — и он грохнулся плашмя спиной на пол, без сознания.       — Галя! Скотч! — раздался знакомый голос.       Он быстро снял с мужчины плащ, под которым оказался свитер. Вытянул ему руки вверх, перешагнул — с трудом, нога уже почти не слушалась, — и стащил свитер. Под ним была майка-безрукавка. Упав на колени, он попытался перевернуть мужика, но тот оказался тяжёлым. Пришлось в два этапа. Удалось. Галя уже была рядом.       — На этого мотай больше, — сказал незнакомец. — Слоёв пятнадцать, не меньше.       Они намотали скотч от локтя — плотно, с силой. Потом — ноги. В рот великана отправилась тряпка, и сверху всё замоталось скотчем — надёжно, без шанса выдавить ни звука.       — А стул? — дрожащим голосом произнесла Галя.       — Этот полежит, — ответил незнакомец.       Нога уже не слушалась. Он хромал, спотыкался, падал — и снова поднимался. Добрался до подвала, дотащился до окна. Антона всё не было. Галя шла следом, не отставая.       — Антон! — его отчаянный крик разорвал тишину и ушёл в распахнутое окно. — Антон! — лес снова разорвало его имя, но ответа не было. Только тишина. Глухая, мёртвая, чужая.       Сверху показалась морда с красными глазами. Тварь заглянула внутрь — медленно, с любопытством, поводя головой. Галя взвизгнула. Незнакомец в порыве отчаяния и гнева обшарил карманы — только телефон. Обвёл взглядом комнату, словно что-то искал. Ничего не найдя, он сдёрнул с ноги кроссовок, упал на пол, снова встал и швырнул его в тварь.        — Уйди, мразь!       Кроссовок попал прямо в морду. Тварь дёрнулась, попыталась влезть внутрь, но что-то её не пускало — она заскребла лапами по воздуху, будто играющий котёнок, и скрылась обратно наверх.       — Антон! — снова раздался крик, но он утонул в кирпичной кладке закрытого окна, которая заменила вид на проклятый лес.        — Нет, сука! — в порыве ярости он ударил кулаком в окно. Ещё раз. Ещё. Стекло даже не дрогнуло. Он стоял и бил, бил, бил — пока костяшки не покрылись кровью. Ничего. Окно даже не поцарапалось.        — Галя. Время. Сколько сейчас времени?       Та убежала наверх, вернулась через минуту, запыхавшись:       — Четыре утра.       Незнакомец упал на пол, прислонился спиной к стене, подогнул колени и замер. Смотрел в одну точку. Казалось — в никуда.       Галя стояла и смотрела на него. Слёз уже не осталось — выплакала всё, до дна. Затем она медленно подошла, опустилась на колени рядом с ним и осторожно коснулась пропитанной кровью штанины.       — Ты ранен. Нужно обработать.       Незнакомец не реагировал. Всё так же глядел куда-то в пустоту — туда, где только что был лес, где остался Антон, где захлопнулось окно. Затем повернулся и сказал:       — Саша. Меня зовут Саша.       — Галя, — робко прозвучало в ответ. — Что дальше? Антон... он остался там?       — Дальше? — Саша выдохнул, прикрыл глаза. — Пока дверь туда не откроется снова. Боюсь, мы бессильны.       Она встала и потянула его за предплечье — мягко, но настойчиво.       — Пойдём. Нужно тебя отмыть и обработать раны, а то пойдёт заражение.       Саша не стал упираться и спорить. Он и правда не помнил, когда последний раз принимал ванну. Весь этот кошмар начался слишком быстро и продолжался, казалось, целую вечность. Поднялись в зал. Связанные тела уже очнулись и мычали сквозь кляпы, дёргаясь, пытаясь освободиться. Галя спряталась за Сашу.       — А если они освободятся? -испуганно спросила она.       Он ничего не ответил. Просто взял огромного мужика за ноги и, не жалея, потащил в подвал — упираясь одной ногой, иногда падая, но не останавливаясь. Галя ринулась помогать. Дотащили до лестницы и просто сбросили вниз, как мешок картошки. Спустившись следом, с трудом заволокли его в комнатку напротив окна. Затем вернулись за женщиной и утащили её туда же. Поднявшись обратно, Саша спросил:        — Где твой муж хранит инструменты?       — Ящик, там, на кухне.       Доковыляв до кухни, хватаясь за косяки, нашёл ящик с инструментами, порылся в нём и выудил прочный болт с гайкой. Затем тем же путём вернулся в подвал, продел болт в проушины — туда, где должен был висеть замок, — и закрутил гайкой. Надёжно. Без шанса открыть с той стороны. Вернувшись наверх, он не застал Галю в зале. Из соседней двери уже слышался шум воды. Она вышла из ванной и сказала:       — Я поставила набираться воду. Сюда сунешь старую одежду, — сунула ему чёрный мусорный мешок. — Я сейчас найду тебе, во что переодеться.       Убежала в спальню, вернулась через минуту с чистой одеждой и бельём. Сунула ему в руки. Саша не спорил. Покорно взял мешок, одежду и закрыл дверь.       Улёгшись в ванне, он с наслаждением отмокал — впервые за долгое, бесконечно долгое время. Когда вышел, в доме уже витал запах чего-то вкусного, съестного, и в животе тут же заурчало. Галя сидела на диване напротив ванной — с уже готовой аптечкой, ножницами, бинтами и всем необходимым. Увидев его, она встала и указала на диван.       — Ложись.       Доковыляв кое-как, он покорно лёг спиной вверх. Галя опустилась на колени рядом и принялась сосредоточено обрабатывать раны.       — Да на тебе живого места нет, — возмутилась она, разглядывая рваные следы когтей, ссадины и укусы.       Саша лежал молча и терпеливо ждал окончания процедур. Когда Галя закончила, отложила ножницы в сторону и сказала:       — Жить будешь.       Собрала всё обратно в аптечку, поднялась и направилась на кухню.       — Теперь надо поесть. Пошли.       Саша, весь перебинтованный и обклеенный пластырями, натянул футболку и двинулся за ней. На столе уже стоял завтрак — яичница, нарезанный хлеб, чай. Простой, горячий, почти забытый вкус нормальной жизни.       Они ели молча. Саша — жадно, почти не жуя: сказывались дни без нормальной еды. Галя просто ковыряла вилкой яичницу. За окном светало — серый, пасмурный рассвет заливал кухню блёклым светом. Где-то за лесом, в другом мире, остался Антон.        — Как ты там оказался? — спросила Галя, не поднимая глаз. — Откуда ты вообще?       Саша отложил вилку, сделал глоток чая. И коротко произнес:       — Долгая история.       — Мы куда-то торопимся? — послышалось с другого края стола.       Он помолчал, глядя в кружку. Помялся немного. И начал рассказ. О картине, о чудовище, о брате, о больнице. О пещере и красных глазах. О том, как сидел в темноте и ждал смерти вместе с другими заключенными, как появился Антон и они сбежали.        — ...а потом услышал твой крик. Ну а дальше ты знаешь, — закончил Саша. Галя подняла глаза. В них стояли слёзы.        — Нормальный человек уже бы лишился рассудка.        — Ну, значит, я не нормальный, — ответил Саша.       — Как ты думаешь, Антон ещё жив?       Саша опустил глаза, помолчал, собираясь с мыслями.       — Я.… я не знаю, Галь. Если ему удалось вернуться в пещеру — то он жив и ждёт помощи. В лесу шансов выжить мало.       Галя всхлипнула.       — Но знаешь, я верю в лучшее. Я верю, что он жив. И не опущу руки. Как только откроется этот... портал или дверь — я пойду его искать.       — Спасибо, Саш.       — Это вам спасибо. Если бы не вы, я до сих пор сидел бы в этой тьме, ожидая смерти.       — Я так ему и не рассказала, — тихо произнесла Галя. — Как же я жалею об этом. Может быть, если бы рассказала, всё вышло бы не так.        — О чём? — серьёзно спросил Саша.        — Я нашла тайник. Там, в шкафу. Странную книгу и дневник прошлой владелицы дома.       — Книгу и дневник, говоришь? — Саша немного подался вперёд. — Покажешь?       Галя встала и направилась в коридор. Он заковылял за ней. Зайдя в спальню, Галя указала пальцем на подушку:       — Дневник там.       Затем открыла створки шкафа, откинула тайный люк.       — Книга внизу. Я её не трогала.       — Ладно, стой тут, — сказал Саша, наклоняясь к шкафу.       — Нет, — возразила Галя. — Это ты стой тут. Ты как из тёрки только вылез, я сама достану.       Саша не стал возражать. Галя спустилась вниз и через пару мгновений вылезла обратно с книгой в руках.       — Вот, — протянула она.       Он уселся на кровать, положил книгу на колени и принялся изучать. Галя уселась рядом. Открыл книгу, провёл ладонью по пожелтевшим листам — на них были нанесены знакомые символы, будто выжженные на страницах.       — На картине были похожие. Но прочитать их я не смогу.       Он полистал книгу и на одной из страниц замер. Там была картинка: лес, а на его фоне — нечто огромное, похожее на живое дерево. С лицом.       — Нам понадобится помощь, — произнёс Саша, доставая телефон.       Нажал пальцем на экран — тот не подал признаков жизни.       — Разрядился. Зарядка type-c есть?       — Нет. У нас с Антоном старенькие айфоны.       — Блин. Нужна зарядка.       — А симку переставить? — предложила Галя.       — Контакты не на симке.       — Ну, тогда я съезжу до посёлка. — Галя встала, подошла к комоду, вытащила выходные вещи — джинсы, свитер, — и вышла в коридор.       Саша отложил книгу и достал дневник из-под подушки.       Вскоре хлопнула входная дверь. Через минуту со двора донёсся звук заводящегося мотора — старенькая «Лада» ожила и покатила по грунтовке в сторону посёлка. Саша остался один. Он сидел на краю кровати, держа в руках дневник, и быстро пролистывал страницы, пока не добрался до строк, выведенных дрожащей рукой: «С этого момента моя жизнь покатилась в ад». И продолжил чтение после них.       «Странности начались ещё на этапе разговоров с продавцом. Это была женщина средних лет — сухая, с цепким взглядом и тихим, почти шёпотным голосом, каким рассказывают сказки на ночь. Только сказки эти были недобрые. Она говорила, что дом переходил из поколения в поколение в её семье больше пятиста лет. Что каждая балка здесь пропитана историей. Что стены помнят. Но она устала. Устала от дома, устала от груза, который он собой представляет, и не хочет больше тянуть это родовое пристанище. Однако странность была не в этом. В комнате за кухней стояло окно — вмурованное в стену, с тяжёлыми ставнями, обращёнными внутрь, будто посаженное задом наперёд. Она сказала, что его нельзя открывать ни при каких обстоятельствах. Что там, за ним, живёт зло. И если открыть — будет беда. Мне тогда дом не показался странным. Мне показалась странной его хозяйка. Андрей был того же мнения:       — Ну, выкорчуем это окно да выбросим, проблем-то, — улыбаясь, говорил он.       Проклятое окно, которое нельзя открывать. Ну чушь несусветная, думала я тогда. Бабушкины сказки. Пережитки тёмных веков. Мы же взрослые люди, образованные.       Андрей и маленький Артур влюбились в этот дом сразу, почти с порога. Артур весело бегал по пустым комнатам, хлопал дверцами шкафов и кричал: "Эта комната — моя! И эта — моя!". Андрей углядел пруд на заднем дворе — тёмный, но живой, — и спальню окнами прямо на воду.       "Представляешь, Лиза, — сказал он, — каждое утро будем просыпаться и видеть воду".       Да и я не лучше. Ходила по двору, трогала яблони, гладила старые перила крыльца и уже представляла, как рассажу тут целую цветочную поляну. Розы. Пионы. Лаванду вдоль дорожки. Всё цвело в моей голове.       Мы купили его.       Знай я тогда, что за этим последует... Я взяла бы сына под мышку, а мужа за ухо — и мы уехали бы отсюда сразу же. Не оглядываясь.       Первая неделя была переездной. Мы ничего не замечали — или не хотели замечать. Перевезли вещи, мебель. Обустроили комнату Артура: поставили кроватку, шкаф, старый сундук с его игрушками. Андрей сделал ему качели на яблоне — простые, из доски и верёвок, но Артур визжал от восторга так, что было слышно на другом конце посёлка. Они вместе запустили рыбок в пруд — маленьких, золотистых, которых Андрей привёз откуда-то в банке. Обустроили спальню, кухню, зал. Всё было прекрасно. Счастливая семья       Пару ночей спустя я, сама того не зная, запустила кровавую череду событий. Проснулась среди ночи — захотелось в туалет. Прошла в зал, мимо этого проклятого окна, и вдруг услышала быстрый скрежет — будто кто-то снаружи царапнул по стеклу когтем. Резко, коротко, и тут же тишина. Я замерла. Заглянула за окно. Никого. Выдохнула, сделала шаг дальше — и в этот момент в окно постучали. Три раза.       Тук-тук-тук. Легонько, чем-то острым. Словно просили открыть.        Я бросилась в спальню, растолкала Андрея. Он, сонный и недовольный, выслушал меня и направился в зал. Небрежно смотрел окно, подёргал замок.        — Может, мышь туда залезла, — предположил он, зевая. — Не переживай, Лиза. Завтра вскрою, посмотрю.        — Но хозяйка же...       — Ой да брось, — отмахнулся он и направился обратно в постель.        Я и сама, если честно, не верила в предупреждение той женщины. Решила: может, и правда мышь. С тем и уснула.       На следующее утро Андрей, как и обещал, срезал замок. Взял большие кусачки, пару раз надавил — и дужка лопнула с коротким железным хрустом. Он открыл окно. За ним не было ни бездны, ни тьмы, ни чудовищ, ни мыши — только обычное стекло, через которое, как через любое другое окно, виднелся наш задний двор.       — Может, тебе просто показалось? — спросил Андрей, отряхивая руки. — В полусне такое бывает.       Я не стала тогда копаться в своих подозрениях. Дел было невпроворот: обустройство, сад, Артур, который требовал внимания каждую минуту. Глупые россказни той женщины отошли на второй план.       — Ну, может, — ответила я, пожав плечами и пошла разбирать посуду.       Ночью я проснулась от звуков. Тихих, вкрадчивых — они разносились по дому, как шёпот. Всё те же стуки.       Тук-тук-тук.       Я села на кровати, прислушалась. Андрей крепко спал рядом. Я встала и пошла проверять — ноги сами несли меня в зал, к тому самому окну. Подошла — и обомлела. За стеклом не было нашего двора. Не было ни пруда, ни забора. Там, с той стороны, выл осенний лес — чёрный, голый, залитый мертвенным лунным светом. Я хотела броситься к мужу, разбудить, закричать. Но стук повторился — мягкий, настойчивый, почти ласковый. Будто подзывал. Будто просил. И я, как зачарованная, подошла. Заглянула в стекло. Затем, сама не понимая, что делаю, открыла окно — и выглянула наружу. Он сидел прямо под окном. Притаившись. Выжидая. Красноглазый, зубастый — не человек, не зверь, нечто худшее. Чудовище. Ужас ударил в сердце, как ледяная игла. Ноги подкосились. Я рухнула на пол, и мир погас.       Утром в чувства меня привёл Андрей. Я очнулась на полу, перед распахнутым окном, и первое, что увидела, — его встревоженное лицо. Он тряс меня за плечи, звал по имени. А потом страх — тот самый, пережитый ночью, будто отложенный до поры, — накрыл меня с новой силой, с утроенной яростью. Я закричала. Слёзы хлынули ручьём — горячие, беспрерывные. Андрей перепугался не на шутку: подхватил меня, прижал к груди, зашептал что-то успокаивающее. А я рыдала у него на руках, вцепившись в его рубашку, не в силах вымолвить ни слова. Потом подняла дрожащую руку и показала на окно.       — Его нужно уничтожить. Сегодня же. Сейчас же.       Он усадил меня на диван, принёс воды, и я рассказала ему всё. Всё, что видела. Всё, что пережила. Он слушал молча, не перебивая, и лицо его становилось всё мрачнее.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Если ты так хочешь, я сегодня же его демонтирую и увезу подальше.       Только после этих слов я начала дышать ровнее. Только после этих слов страх немного отпустил.       Андрей сдержал слово. В тот же день он вынул окно из проёма, погрузил в машину и увёз. Я не спрашивала куда. Не хотела знать. К вечеру в пустующий проём вставили обычное окно. Я выдохнула. И это была последняя и главная наша ошибка.       В эту последнюю ночь Елизавета Черновкина умерла. Нет, телом я всё ещё ходила по этой грешной земле. Но всё, что наполняло его изнутри, — умерло. Всё, что умело любить, надеяться, дышать полной грудью, — сдохло в один миг.       Я снова проснулась среди ночи. Не от стуков. От тишины. Она была неестественной, ватной, оглушительной. И в этой тишине       — Тук. Один удар. Пауза.       — Тук-тук. Ещё пауза.       — Тук-тук-тук.       Я сжалась под одеялом. Сердце забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Андрей мирно спал рядом. Я толкнула его. Он забормотал во сне, перевернулся на другой бок. Я толкнула сильнее. Он открыл глаза.       — Тихо! Слушай! — выдохнула я, и голос сорвался на шёпот.       Звук изменился. Он шёл не из зала. Он шёл из другого конца дома, будто из-за стены. И за ним — мы услышали шаги. Маленькие, босые, торопливые. Знакомые до дрожи.       — Артур!!!       Имя вырвалось из горла само — криком, сорвавшимся на визг. Андрей подскочил, рванул к двери, едва не сорвав её с петель. Я неслась за ним, не чувствуя ног, не помня себя. Дверь в детскую распахнулась — и мир рухнул.       Я увидела из-за спины мужа, как маленькие ножки в пижаме исчезают в проёме. В проёме того самого, чёртового окна. Андрей не медлил ни секунды. Он пробежал через комнату и выскочил в проём следом за сыном — в осенний лес освещенный лунным светов, в неизвестность за которой таился кошмар. А я.… я стояла у проёма и смотрела, как фигура мужа исчезает среди чёрных стволов. Я не побежала за ними. Не смогла. Просто стояла и смотрела, пока лес не поглотил их обоих.       Только тишина. Только окно. Только лес. Только я.       Стояла и смотрела в проём. Ноги приросли к полу. Голос пропал. Лёгкие сжались... А лицо заливалось слезами.       Утром я обнаружила себя на том же месте лежа на полу. Видимо, психика снова не выдержала, и я упала в обморок. Произошедшее виделось сном. Страшным, нелепым сном. Мне казалось — вот-вот хлопнет дверь, и мой маленький мальчик вбежит в комнату, запрыгает, закричит: "Мама! Мама, смотри, что я нашёл!" Комната снова наполнится жизнью, смехом, топотом маленьких ножек по деревянному полу. В пороге будет стоять мой счастливый муж — улыбаясь, как всегда, гордясь нами. Я ждала. Прислушивалась к каждому шороху. Но ничего не происходило. Дом молчал. Мир молчал. Я взяла стул. Простой деревянный стул с кухни. Поставила его напротив проёма — напротив этой двери в ад — и села. Просидела весь день. Не ела. Не пила. Не шевелилась. Смотрела в пустоту.       В полночь вид за окном сменился: вместо обычного двора — чёрный, безжизненный лес. Тот самый. Я распахнула окно и закричала. Я звала их. Я орала их имена в темноту, пока не сорвала голос. Пока из горла не полез хрип. Артур! Андрей! Я здесь! Я жду! Вернитесь! Но никто не пришёл. Никто не ответил. Только равнодушный лес стоял перед глазами храня молчание. Ровно в четыре утра он исчез. За окном снова был наш двор. А я осталась одна.       Весь следующий день я просто лежала на кроватке сына. Свернувшись калачиком, прижимая к лицу его подушку — она ещё пахла им. Детским шампунем, теплом, жизнью. Этот мир мне больше был не нужен. В нём не осталось ничего. И никого. Мне не хотелось двигаться. Не хотелось дышать. Не хотелось быть. Я решила: этой ночью я выйду туда. В окно. В лес. И плевать, что будет дальше. Может, найду их. Может, просто перестану существовать. Оба исхода казались одинаково желанными.       Ночь пришла незаметно. Я не спала — просто проваливалась куда-то, в серую муть между явью и сном. Время пришло. Я подошла к окну, распахнула створки, залезла на подоконник. Холодный воздух коснулся лица. Я замерла. Потому что из леса, прямо к окну, кто-то шёл. Фигура. Медленная. Знакомая. Я узнала его сразу — по походке, по развороту плеч. Это был Андрей. Мой Андрей. Только кожа стала серой, глаза горели красным, пасть была полна зубов. Но это был он. В руках он нёс... нет. Нет-нет-нет. В руках он нёс обглоданные останки. Маленькие косточки. Пижаму с медвежатами. Нашего сына. Нашего Артура. Он положил их на землю — бережно, почти нежно, — и уставился на меня красными глазами.       Мой рассудок покинул меня. Я не закричала. Не заплакала. Что-то внутри просто оборвалось и упало в бездну. Дальнейшее помню урывками, как в лихорадке. Расцарапанное лицо, сломанные ноги, сбитые кулаки. А потом — голос. Рычащий, грубый, идущий будто из-под земли. И он спросил:       — Хочешь, я верну тебе их? Но для этого тебе придётся выпустить меня отсюда.       Я не испугалась. Не запаниковала. В тот момент я была готова сжечь весь мир дотла. Выпустить из ада хоть самого дьявола. Лишь бы снова обнять моих мальчиков. Лишь бы услышать, как Артур кричит: "Мама!" Лишь бы увидеть, как Андрей улыбается.       — Что нужно делать? — спросила я. Голос был чужим. Мёртвым.       — Ничего такого, с чем не справилась бы женщина. Приводи мне крепких мужчин. Сильных духом и телом. Это всё, что я прошу. Когда я выйду — я верну твоих любимых.       И я согласилась.       Начала не сразу. Сначала оправилась от той ночи. Потом долго думала. План сложился в голове сам собой — расчётливый, как чертёж. Голос сказал: крепких, сильных духом и телом. Я подумала о военных. О полицейских. О тех, кто привык к дисциплине и опасности. Первым стал местный участковый. Я познакомилась с ним под предлогом жалобы на соседей — улыбалась, благодарила, предложила зайти на чай. Он зашёл. А ночью уже не вышел.       Но участкового хватились быстро. Организовали расследование, прочёсывали посёлок, опрашивали соседей. Я чуть не прогорела. Поняла: так нельзя. Нельзя брать тех, кого будут искать, и нельзя брать местных иначе искать будут именно тут. И я сменила тактику. Стала искать одиноких. Отшельников. Командировочных. Тех, кого никто не ждёт. Знакомилась в кафе, на вокзалах, в барах. Улыбалась. Слушала. Обещала тепло и уют. Они верили. Они всегда верили. Но я не сразу скидывала их в окно. Я выжидала. Неделю, две, месяц. Убеждалась, что никто не ищет. Что ни одна душа не хватится. И только потом. Снотворное. Окно. Дальше они делали все сами. А я просыпалась утром и смотрела на пустой двор, ожидая, что однажды увижу там Андрея и Артура. Живых. Настоящих. Но этого не происходило. А голос говорил: "Ещё. Этого мало. Приводи ещё". И я приводила. Я стала чудовищем.       Соседи — пара из дома напротив — начали догадываться. Слишком много мужчин приходило в мой дом и исчезало бесследно. Слишком часто по ночам в окнах горел свет, слишком тихо становилось к утру. Они стали следить. Подсматривать. Я замечала это краем глаза — движение шторы в их окне, украдкой брошенные взгляды, когда я возвращалась с очередным гостем. Но я не придавала значения. Я была слишком занята. Слишком одержима. Мертва внутри, чтобы бояться живых.       Однажды я проснулась от голосов за стеной. Ночью. В час, когда приходил лес. Голосов было два — мужской и женский. Говорившие с ним. С тем, кто жил за окном. Я не знаю, о чём они договорились. Не знаю, что он им пообещал. Но с того дня они подключились. И охота, которая раньше была только моей, стала общей.       С годами боль утихала. Нет, она не прошла — просто заросла, как старая рана, покрывшись грубой коркой. На её место не возвращалось ничего. Оставалась только пустота. Я всё так же подбирала мужчин для этой твари — методично, безжалостно, как машина. Но они не подходили и лишь пополняли его царство. Год за годом. Жертва за жертвой. Я уже не верила, что когда-нибудь увижу Андрея и Артура. Я просто продолжала. По инерции. По привычке. Потому что остановиться — значило признать, что всё было зря.       Пока не встретила его.       Евгений. Он вошёл в мою жизнь случайно — или мне так казалось. Я познакомилась с ним в городе, в очереди за кофе. Он пошутил что-то про погоду, я улыбнулась — впервые за долгое время искренне, а не по сценарию. Он был высоким, с тёплыми карими глазами и мягкой улыбкой. И чем-то неуловимо напоминал Андрея. Не внешностью — манерой говорить, наклоном головы, тем, как он слушал. В некоторых моментах мне даже казалось, что внутри снова что-то расцвело. Маленькое, светлое. Но живое.       У нас закрутился роман. Настоящий. Я не планировала этого. Я вообще уже ничего не планировала. Но он приходил, и я забывала о лесе. О голосе. О том, что каждую ночь за окном вырастает чёрный лес и жаждет крови. С ним я снова чувствовала себя женщиной. Не чудовищем. Не охотницей. Просто Лизой.       А потом я узнала, что беременна. Снова. И мир, который я считала мёртвым, вдруг наполнился смыслом. Надеждой. И светом       Но всё испортили эти двое.       Они искренне верили. Верили, в то, что за окном — не демон, не чудовище, а Бог. Древний и истинный, требующий жертв. Они не мучились кошмарами, не просыпались в холодном поту. Напротив — с каждым новым приведённым они убеждали себя только сильнее. Их фанатизм с годами набирал силу, как снежный ком, катящийся с горы. Они видели, что я замешкалась. Видели, что в моих глазах снова появилось что-то, кроме пустоты. И решили сделать всё сами. Ворвались ночью. Без предупреждения. Без жалости. Чем-то отравили Евгения — он даже не успел проснуться, только захрипел и обмяк у меня на руках. Сбросили его в окно. В мой лес. В мою бездну. А мне сказали: если такое повторится, если я снова позволю себе быть счастливой — я пойду следом за ним.       Гнев. Меня поглотил гнев — чистый, испепеляющий, как пламя. Я слишком многое потеряла. Слишком многих отдала этой бездне. И я решила: с меня хватит. Этот портал в ад должен быть уничтожен. Я принесла канистру с бензином и облила весь дом — каждую стену, каждый угол, каждую половицу, пропитанную кровью невинных. Чиркнула спичкой. Пламя взметнулось до потолка, жадно пожирая дерево. Я стояла и смотрела, как горит моя тюрьма. Но огонь не тронул дом. Всё, что не было привязано к этим стенам — занавески, мебель, половики, — сгорело дотла. А сам дом стоял. Стены даже не обуглились. Пламя просто погасло, будто его задули невидимые губы. Тогда я решила уничтожить само окно. Выкорчевала его из стены — голыми руками, в кровь сбивая пальцы. Вытащила на задний двор и долго рубила топором. Искры летели, железо звенело, но на раме не осталось даже царапины. Я швырнула его в пруд — наутро оно снова стояло в проёме. Я отвезла его в лес и закопала — оно вернулось. Я снова и снова выдирала его из стены, увозила, выбрасывала, — и каждый раз, когда наступала ночь, оно появлялось снова. На другом месте. В другой комнате. Будто издеваясь. Тогда я решила запереть его. Сделала в подвале простенькое окно, которое никуда не ведёт. И вытаскивала эту адскую раму столько раз, сколько потребовалось, пока оно не перекинулось туда само. Пока не закрепилось в подвале.       Когда вернулись эти двое с очередной жертвой, я уже ждала их. Встретила спокойно, с пустыми глазами — они привыкли к таким. Наплела им всякой ерунды. Что Бог оскорбился. Что их жертвы больше не угодны. Что они сами вызвали его гнев. Обычная лапша на уши — но они слушали. Жадно. С тем самым фанатичным блеском в глазах, который я так хорошо изучила.       Только я не предполагала, что будет дальше.       Они не остановились. Нет. Они уподобились ему. Я видела, как они приводят людей в свой дом — уже не для окна, не для жертвы. Для себя. Для своей тёмной, извращённой веры. Они делали с ними что-то в своём подвале — я слышала крики по ночам. Мне стало страшно. Впервые за долгое время — по-настоящему страшно. И не зря.       Однажды ночью они пришли и за мной. Я услышала шаги на крыльце — тяжёлые, уверенные, — и поняла: всё. Спряталась в шкаф. Забилась в самый угол, в темноту, и нашарила ручку. Ту самую, о которой ты, читающий эти строки, вероятно, знаешь. Так я и оказалась здесь. В этой каморке. В этом подполе.       Окно эти двое нашли сразу. И знаешь, как они решили задобрить своего Бога? Они скормили ему своих детей. Я слышала детский плач. Слышала мольбы. "Мамочка, не надо! Папа, остановись!"       А потом — тишина.       В этой комнате уже лежала книга. Её писала не я. Что это за книга — не имею ни малейшего понятия. Видимо, наследие предков той женщины, что продала нам дом. Здесь я и решила написать эти строки. Дневник стащила с комода в спальне в одно из затиший, когда они уходили за новой жертвой. Я сижу тут уже два дня. Завтра рано утром я сбегу. Или умру. Но одно я знаю точно: если ты это читаешь — беги. Беги прямо сейчас. Не жди. Не надейся. Беги.»       Со стороны двора донёсся знакомый звук — шуршание шин по гравию. Хлопнула дверца. Галя вернулась. Саша отложил дневник и пошёл её встречать. Она шла к дому быстрым шагом, прижимая к груди небольшой пакет. Через минуту хлопнула входная дверь, и Галя появилась на кухне.       — Вот, — она вытащила из пакета зарядку type-c и положила на стол. — Оббегала полпосёлка, пока нашла. Держи.       — Спасибо, Галь.       Он взял зарядку, направился в зал, достал телефон из кармана, воткнул провод в телефон, а блок — в розетку. Галя сняла куртку и, всё ещё переводя дыхание, пошла за ним.       — Ты как? — спросила она, заходя в комнату.       — Нормально. Как ты и сказала — жить буду. А вот как ты даже боюсь спрашивать.       — Я устала. Ты дневник дочитал?        — Дочитал.       — И что там?       — Она сбежала. Вместе с семьёй. И всё. — Соврал Саша, не желая расстраивать Галю, — А эти двое потом нашли окно и тронулись умом. Они думают, что там Бог живёт.        — Ты что-то недоговариваешь. Я сама дочитаю.       Галя хотела было уйти. Но Саша возразил:        — Галь, стой, нет. Я не хочу, чтобы ты это читала.        — Почему?       — Там описаны ужасные вещи, которые эти двое творили с людьми.       Она с недоверием посмотрела на Сашу, но спорить не стала.       — Надо отдохнуть. Я полтора суток не спал.       Он встал, направился в спальню, забрал оставленный там дневник.       — Это побудет у меня. Ты тоже отдохни. В полночь откроется окно, и я пойду обратно в лес за Антоном.       — Я пойду с тобой.        — Нет. Не пойдёшь. Ты должна остаться внутри и смотреть, чтобы окно не закрылось. Снаружи его не открыть.       Он сунул дневник под голову и улёгся на диван. Галя хмыкнула и ушла в спальню. Набрасывая в голове план поисков Антона — пещера, соляные кристаллы на всякий случай, — Саша незаметно для себя уснул. Тело, измученное ранами и бессонницей, взяло своё.       Ему снился отец. Не тот, из воспоминаний, — строгий, с командирским голосом, — а другой: уставший, сидящий на краю кровати и молча глядящий в стену. Саша хотел подойти, спросить что-то важное, но ноги не слушались. Отец поднял голову и сказал: «Можно откусить от тебя кусочек?» — и комната поплыла, превращаясь в пещеру. Теперь Саша сидел на холодном камне, прикованный цепью к стене, а мимо, в темноте, кто-то ходил — босые шаги, влажное чавканье. Во тьме пещеры загорелось окно. Там, по ту сторону стекла, стоял Дима — колотил кулаками, кричал что-то беззвучно, но Саша не слышал. Только видел, как за спиной брата вырастает тень с красными глазами. А потом — Антон. Живой. Он стоял в лесу, у того самого дерева, и протягивал руку.       «Тоня — это Тоня. Он вернулся», — пронеслось в голове, уже на границе сна.       Тоня? Что за Тоня? Сердце резко сжалось. Его обуял ужас.       — Антон!       Он открыл глаза и сразу же уставился на дверь в подвал. Она была открыта. Резко вскочив, Саша закричал:       — Галя! Стой!       В долю секунды он оказался на лестнице. Ступеньки мелькали под ногами, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло. В подвале горел свет — яркий, дрожащий, как в операционной. Он резанул по глазам. Саша влетел внутрь, споткнулся, упал на одно колено, тут же вскочил. Подбежал к окну. И замер. То, что он увидел, навсегда впечаталось в память раскалённым клеймом. Воздух застрял в лёгких. В груди что-то разбилось — с таким резким, хрустальным звоном, что эхом ударило по ушам.       То, что когда-то было Антоном, стояло над ней на четвереньках — существо с серой кожей, с ещё не сформировавшейся пастью, в которой не хватало зубов. Оно вгрызалось в шею Гали — рвало, чавкало, мотало головой, как пёс, дорвавшийся до мяса. Кровь толчками выплёскивалась на опавшие листья, на траву, на его лицо — застывшее где-то на границе человека и чудовища. Галя ещё дышала. Её тело вздрагивало в конвульсиях, пальцы скребли землю, но глаза уже смотрели в одну точку — куда-то в пустоту. Голова безвольно повисла. С алых губ сорвалось последнее, едва слышное:       — Тоня...       Из глаз катились слёзы. Они скатывались по вискам, смешиваясь с кровью, падая в листву, а через мгновение её глаза остекленели. Навсегда.       Ноги подкосились. Он рухнул на колени всем весом, даже не почувствовав боли. Глаза залило слезами мгновенно, будто внутри прорвало дамбу. Саша схватился за лицо, вцепился пальцами в щёки, в волосы, и заорал. Не закричал — заорал. Душераздирающе. Пронзительно. Так, как кричат только раз в жизни. Этот крик шёл не из горла — из самой глубины души, из того места, где жила надежда. И она только что умерла. Орал, пока воздух полностью не покинул лёгкие, пока связки не сорвались в хрип. Упал на бок, и слёзы хлынули на пол. Бил кулаком в доски — раз, другой, третий, — раздирая незажившие раны, даже не замечая этого. А за окном, в нескольких метрах от него, существо, когда-то носившее имя Антон, продолжало рвать её. Чавкало. Отрывало плоть. И каждый звук вбивался в сознание, как гвоздь. Саша слышал это. Слышал, но уже не мог отделить от собственного крика. Мир сузился до боли и ужаса, до кровавого месива за стеклом. Он перестал быть собой. Он стал этим криком. Этой болью. Этим бессилием.        — Прекрати... пожалуйста, хватит... — шептал он сквозь слёзы, захлёбываясь, как ребёнок.       А потом рассудок не выдержал. Что-то щёлкнуло. Он резко вскочил.        — Хватит!!!       Бросился к окну — и уже на подоконнике, за долю секунды до прыжка, заметил её. Ещё одна тварь караулила внизу. Ждала. Ждала, пока он сорвётся. Сработал отточенный рефлекс — тот, что спасал его все это время. Он успел оттолкнуться руками от рамы, занося тело обратно. Тварь прыгнула следом, но что-то отдёрнуло её назад. Это было похоже на злобного пса на цепи: он разгоняется, чтобы разорвать жертву, но цепь в последний момент натягивается, сдавливая горло, и отдёргивает хищника обратно во тьму. Саша рухнул на пол подвала. Дышал. Но что-то внутри него уже умерло.       Из окна послышался рычащий голос —знакомый до дрожи в руках, до лютой ненависти. Саша поднялся на ноги.       — НЕ-ВЫ-ШЛО.       — А ты скользкий кусок мяса, Саша.       Из-за рамы, куда не доставал обзор, вышел он. Хозяин этого ужаса. Высокий, неторопливый, с той особой, ленивой грацией, какая бывает только у тех, кто знает: добыча никуда не денется.       — Я нашёл этого бедняжку в лесу. «Он заплутал», —с долей иронии произнёс монстр, явно издеваясь.       Затем что-то рыкнул на непонятном языке — низко, гортанно. И то, что было Антоном, послушно встало. Безвольно. Как пёс. Хозяин взял тело Гали за руку— будто ничего не значащий кусок мяса, и, уходя, потащил за собой. Слуги двинулись следом.       — Мы ещё обязательно встретимся, — прорычал монстр.       — Встретимся — и я тебе сердце вырежу нахуй! — с нестерпимой яростью крикнул Саша.       — О, не волнуйся, — посмеиваясь, ответил тот, — у меня его нет.       Саша снова заорал — дико и утробно, как раненый зверь, как человек, которому больше нечего терять.       — С этой минуты каждая секунда моей жизни будет направлена на истребление тебя и тебе подобных! Ты слышишь, гнида?! Я истреблю твоё ёбаное племя!       Но ответа не последовало. Лес снова наполнился тишиной.       Саша ещё долго стоял там — колотил подоконник, пытался сорвать ставни, пока не выбился из сил. Дерево даже не поцарапалось, но он не мог остановиться. Ярость требовала выхода. Но выхода не было — только пустота. Когда сил не осталось, он отошёл к стене рядом с окном, прислонился спиной и медленно сполз на пол. Поджал колени к груди. Уставился в одну точку стеклянным, мёртвым взглядом. И мысли — тяжёлые, безжалостные — накрыли его, как лавина.       «Ты никого не можешь спасти. Ты не спас тех людей в пещере. Ты не спас самого себя. Ты своих спасителей не спас. Ты — никчёмный кусок говна, насмотревшийся фильмов».       Он сидел так, казалось, вечность. Мир сузился до этого подвала, до этих мыслей, до этой боли. А потом что-то изменилось. Его разбитое опустошённое лицо — вдруг наполнилось настоящей злобой. Он поднялся. Медленно. Тяжело. Пошел по лестнице в зал, взял с зарядки телефон. Открыл телефонную книгу. Нашёл контакт «Брат». Нажал кнопку вызова.       — Алло, Дима. Да, жив я. Нет, не ранен. Дима! - прикрикнул он, — Мне нужна помощь.